Надежда

После разговора с учителем настроение было паршивое. Раньше я никогда не позволял себе так общаться с отцом: он всегда внушал мне безграничное уважение и даже священный трепет. Все-таки, это не хухры-мухры – воспитать четверых сыновей без всякой поддержки. Да и к тому же, любовь сэнсэя к нам была видна невооруженным глазом: все его наставления или приказы были направлены на укрепление и развитие нашей семьи. Никакого самодурства отец никогда себе не позволял. Самое тяжелое, что мне пришлось признать – он был прав в сегодняшнем разговоре. Моя ненависть к Шредеру, разрастаясь день ото дня, привела меня в состояние жуткой агрессии и всепоглощающего напряжения. Я не помню момент, ту точку отчета, когда ко мне пришло полное осознание возникшей проблемы. И я давно не хотел признавать, но в глубине души чувствовал, что основной причиной моей злобы к врагу является то, что его… любит Караи. Как отца, конечно, но тем не менее. Глупо звучит, верно? А как могло быть иначе, если этот подлый тип похитил Миву из дома Хамато и воспитывал ее в течение восемнадцати лет? Но меня жутко бесило, что все это время он нагло врал Миве, называя себя ее отцом. Какой он отец, если давно уже потерял последние остатки чести? Люди для Шредера не больше, чем расходный материал, мусор под ногами. Даже своей приемной дочери он поставил фингал под глаз за провал очередного злодейского плана. Разве стал бы отец так вести себя по отношению к собственным детям? Конечно, нет. Все, что интересовало Ороку Саки – безграничная власть, основанная на жесточайшем насилии. Подонок. Мне тяжело вспоминать тот момент, когда я увидел Миву с разбитым лицом. Хотелось закричать от боли и ненависти – я прекрасно понимал, кто тот «герой», что поставил ей синяк своим огромным кровавым кулачищем. А Мива стерпела, да еще и защищала Шредера передо мной. Там, на крыше, под ливнем… Великий Будда, иногда мне хочется взять и послать к чертям этот тупой, несправедливый мир. И Караи боготворит этого закованного в латы отброса общества! «Ведь он так любит меня», - некстати вспомнилась мне ее фраза. Я заскрежетал зубами от досады: были бы мы вместе с ней, я никогда бы не поднял на нее руку. И даже никогда бы не оскорбил. Все наши перебранки с Мивой в пылу сражений – не более, чем театр. Театр двух актеров. Я четко понимал, что не то что убить – ранить ее не смогу. Рука не поднимется. Никогда бы не простил себя, если бы причинил вред куноичи. Но этот тупой мир таков, что я не могу быть вместе с Мивой. Мы завязли в бесконечной войне двух кланов, конца и края этому противостоянию не видно. Да и что толку, если даже мы разгромим Фут? И, предположим, куноичи останется жива? Она с радостью перебежит к нам? Будет жить с нами в канализации? Черт с два. Я горько усмехнулся. Давно уже Донни ведет разговоры о возможности создания некоего антимутагена, способного придать нам человеческий облик. Гений не просто говорит об этом, он реально тратит каждый день огромное количество времени на лабораторные опыты по синтезу этого чудо-препарата. Но все слишком сложно. Создать с нуля антимутаген, да еще с особыми характеристиками – мы с братьями никогда людьми не были, в отличие от учителя Сплинтера, - это не под силу, думаю, даже мастеру бо. Сейчас я хочу одного: пусть в мое сердце вернется умиротворение и спокойствие. Я устал так жить – словно балансируя на краю пропасти. Нужно что-то с этим делать, иначе моя ненависть правда погубит меня. Задушит своими черными лапами, и я уже ничем не смогу помочь ни семье, ни, тем более, Миве. Завтра утром я поговорю с сэнсэем и открою ему все, что у меня на душе. Не стану врать, обманывать – просто расскажу все, как было. Отец любит меня и поймет, я верю в это.