Палочник

Банально улицы пестрят людьми. Притом что и город серый, и дождь серый, и лица серые. Правда, угнетающе и так привычно мигают светофоры, и фары машин агрессивно бьют по глазам, бьют. И он ощущает себя здесь так, словно всегда был дождь, город, фары и люди. И у машин, и у человечества здесь взгляды какие-то одинаковые. Замученные, агрессивные. Вообще-то, близится вечер, но никто по-настоящему этого не ощущает, потому что давно уже серые дни заполонили всё вокруг, вытеснили мысли о солнце и свежести. Какой-то катаклизм серости, мечта депрессивного сюрреалиста — эти улицы вокруг него. Или просто у него поехавший рассудок и снова потеря времени. Сознание куда-то съезжает, и Синдзи тоже нужно ехать быстрее, но не за рассудительностью. (И, наверное, жаль.) Синдзи сейчас проталкивается через серых людей теней, потому что ему нужно спешить на вокзал. Поэтому он не извиняется, а им и безразлично. (Наверное, они просто не замечают даже.) Только он всё равно безнадёжно опаздывает. Практически невозможно в такой дождь при такой дезорганизации появиться перед закрытием шумных дверей вагона. (Он всё равно не спешит.) Он ловит на перекрёстке под сплошной хаос гудков и криков первое такси и говорит адрес. В салоне машины ему почти холоднее, чем под серым городским дождём. Он думает о том, что за городом даже непогода привлекательнее. А потом заглушает эти мысли, потому что глупо же. (Однако, наверное, он прав.) По стеклу там, снаружи, скатываются струи неравномерно и торопливо, перегоняют одна другую и во время движения машины улетают куда-то назад. Синдзи смотрит на них и думает: «Лучше бы я был водой на стеклах». Потому что ему, чёрт возьми, не хочется на вокзал, не хочется несколько бесконечных часов смотреть за танцем капель по грязному стеклу вагона, задыхаясь, как в безвоздушном пространстве, только от удушья презрения и ненависти с лёгкой примесью страха. (Возвращаться в вязкую трясину фальшивого прошлого никому не хочется, наверное.) Только так уж вышло, что он живёт этим прошлым, угнетённый им, покорённый, запертый как в клетке невозврата в настоящее. И странно это. Может быть, поэтому он когда-то застрял в дне сером и дождливом. В дне, когда всё его окружающее превратилось в тени. Он бы и себя человеком не назвал. Сквозь поток его мыслей вдруг просачиваются отдалённые ругательства из другой реальности. Только это всего лишь пробка, это всего лишь водитель на переднем сидении. Весьма прозаично. И Синдзи вправе так нагло и рассерженно уподобиться любому другому человеку на его месте и сказать: «Я спешу, что ты тележешься!». Или вроде этого. Но он не скажет хотя бы от того, что даже мысль об этом доводит его до почти слышимого издевательского смеха. Над собой смеётся. (Наверное, ему просто настолько сильно хочется повернуть машину обратно.) К тому же, так глупо, так по-людски срываться на окружающем из-за скучных развлекаловок Судьбы. А Синдзи уже не человек, наверное. Сколько он находится в одном и том же дне? (Он, наверное, когда-то давно уже сбился со счёта.) Если вообще считал. (А нечего было считать.) К тому времени, когда машина буксует у большого серого здания вокзала, Синдзи три секунды прислушивается к себе и действительно надеется, что сейчас просто скажет поворачивай обратно быстрее. Но время проходит. Машина чавкает и срывается с места, обдавая фонтаном грязи место, где стоял Синдзи недавно. Сейчас он подходит к вымощенным белым ступеням. К чёрту белый, он не видел его уже так долго. Серые, серые ступени, не нужно так обманываться. И здесь люди, как насекомые, толпятся так выматывающе и удушающе. Только у насекомых даже, может, есть порядок. У людей на самом деле его нет. Все здесь просто играют в жизнь. Сквозь автоматические двери из грязного стекла, снова сквозь толпу бездушных силуэтов к кассам ради чего? — ради очередного билета в прошлое, билета дальше и глубже в невозврат. И, держа в руках билет из серого, Синдзи с почти осязаемым смехом отгоняет мысли вроде а порви ты его и выброси, пожалуйстапожалуйста один раз вернись обратно. Его электрическое мучение отходит через две с половиной минуты. Он даже удивлён, что билет ему ещё продали. И, что же, он правда делает вид, что торопится. Ему это удаётся, правда удаётся. Он перепрыгивает эскалаторы, как будто всю жизнь этим занимался. (И смешно, наверное, смотрится в пальто.) Промокший отголосок этого серого дня длиною в бесконечность часов. Правильно, ему ведь никто не давал основу думать, будто он этому дню не принадлежит. (Но, наверное, так приятно верить, что ты просто наблюдатель.) Синдзи широким шагом пересекает первые пролёты подземного коридора, мазнув глазами по указательным табличкам. Должен быть поворот направо, а там снова лестница наверх, под дождь, к уходящему через минуту поезду. Ещё несколько шагов, чтобы выйти туда, где светлее, где людей меньше и дышать легче. (Если он вообще помнит, что такое лёгкое дыхание.) Но вдруг в тот момент, когда окружающие звуки прорываются сквозь обволакивающее заглушающее сознание, Синдзи слышит оттуда чей-то приятный голос, поющий неизвестную ему песню под акустическую гитару. И это почти сразу же забывается, когда ему остаётся несколько шагов до провала вправо. Сколько подземных музыкантов он встречал в своей жизни, сколько гитар и голосов, похожих друг на друга. Все они пели что-то грустное, повседневное, за что некоторые бросали монеты в футляр. Но было это всегда таким глупым, никому на самом деле не нужным и приевшимся. Так Синдзи всегда считал отчего-то. Сейчас он повернёт направо. Но сначала он остановится. Потому что он вспоминает, что, напротив, уже много-много лет он ничего подобного не слышал. С тех пор, как он живёт здесь, в серую действительность голос под гитару никак не вписывается. Никак. (Это невозможно, наверное.) А время играет с ним, он почти забегает за угол навстречу голосу, и всё происходит как-то слишком медленно. А ещё Синдзи понимает, что он словно в вакууме тишины, и только голос под аккомпанемент гитары звучит в его голове глубже и пронзительнее. Напротив у самой лестницы сидит на складном стуле парень, и одна его нога отстукивает такты. Люди проходят мимо него, редкие, но они на секунды всё же загораживают его, и Синдзи бесится. Недолго, потому что потом он забывает о том, что тени существуют. Гитара у него вязкого тёмно-красного цвета, его волосы такие белые, его глаза такие живые и смотрят прямо в пустой вакуум звуков у Синдзи в голове. Он не знает, как у певца это получается. Синдзи вспоминает в отголоске пустоты внутри него, что ему уже очень давно никто не заглядывал в глаза. Во владения бархатного голоса снова постепенно просачиваются все остальные звуки вокзальной жизни, и от этого у Синдзи начинает болеть голова. Он слышит гудок и объявление, что его поезд в болото только что отправился к следующей станции. Сначала он чувствует ужас. Потом облегчение перевешивает вообще все чувства. Он смотрит на парня напротив и улыбается ему в ответ. Первый раз в этом сером мире ему улыбается кто-то. Синдзи поднимается по лестнице. В тот момент, когда он проходит мимо, парень останавливает его за руку и подмигивает. А потом отпускает, и начинается новая песня. Кажется, он что-то сказал ему, но Синдзи не слышал. Он потерял концентрацию на голосе после того, как вокзал поглотил его. Сейчас он идёт мимо поездов, переходя платформы. Как-то легко, и хочется почти с издёвкой посмеяться в небо напоследок, чтобы всё его отпустило. Спасибо этому удивительному музыканту, он сумел задержать его от возможности ещё глубже увязнуть в трясине. А ему хочется выбраться. Синдзи не может вспомнить голоса, и почему-то от этого бежит липкий холод по спине и рукам. Дождь сейчас отчего-то прекращается, оставляя после себя отражения серого неба в водяных зеркалах параллельной действительности. Синдзи заглядывает в одно их них, и в волнистой ряби ему кажется, будто он видит себя с тем парнем в чьей-то квартире. Так себе, конечно, окно в цветное прошлое. (Если это просто не выдумка больного разума.) Когда он идёт по умытым серой мутью улицам, когда он заглядывает в лица и почему-то с тяжёлым осознанием понимает, что хочет вернуться обратно и слушать призрак прошлого, окружающее для него медленно становится цветным. Когда он открывает дверь квартиры и проходит к широкому окну, небоскрёбы блестят для него цветными огнями и фары машин не дотягиваются до него агрессивным светом. И это всё настолько удивительно, что стены квартиры впервые здесь отражают настоящий смех, не издевательский, не истеричный. Синдзи засыпает в одежде с мыслью, что завтра он поедет на вокзал ещё раз. Мир расцветает для него красками на следующее утро. И он снова, как когда-то давно, видит настоящие лица, настоящие эмоции вместо масок. И это поражает его на самом деле слишком сильно. До вокзала он добирается с беспокойным дыханием и слишком сильным волнением. Сердце гулко бьётся в груди, ближе к горлу, и у Синдзи совсем засыхает во рту. Хочется пить. Звуки вокруг него живые, и краски настоящие. Он надеется, что певец будет там же, что он увидит его сегодня, потому что вчера что-то благодаря нему изменилось, и Синдзи нашёл дверь в обратно. Первый пролёт, второй, третий, и даже стены вокзала сереют совершенно по-другому, и звуки настоящей жизни вокруг него такие родные и отдают тоской. Когда-то Синдзи, как сейчас, был частью цветного мира, это было так прекрасно и неоценимо им. Этот провал вправо, этот свет сверху. И затухающий голос парня с серыми волосами, поющий последние строки. Когда вчера всё вокруг убивало своей серостью, он был как остров яркого, его дверь во Вселенную, которую он давно потерял. А сейчас всё с ужасающей точностью наоборот. Только он как вчера смотрит Синдзи в глаза и улыбается так же. На сереющем, исчезающем лице только глаза и улыбка такие живые и настоящие. Синдзи подходит ближе, когда среди звуков жизни пропадает мелодия из невозврата, и слышит имя — Каору. Так его зовут. И он правда жил с Синдзи в мире цветов и живых звуков. Но сейчас он протягивает руку, через которую просвечивают вокзальные стены, и хватается за рукав пальто Синдзи. Говорит что-то, но так тихо и неуловимо, что Синдзи снова прошибает липким холодом осознание, и он придвигается ещё ближе. — …ещё увидимся. А потом Синдзи стоит напротив пустующего угла рядом с лестницей. И мимо постоянно ходят люди, не тени, но они уже ничего не загораживают от него. Куда-то исчез его призрак. Куда-то исчез, но обещал вернуться. На этот раз Синдзи правда торопится. Он вспоминает, чья была квартира в отражении цветного, настоящего прошлого, он всё вспоминает и торопится туда. Призрак настоящей реальности, в которой ему довелось родиться, спас его вчера. Сегодня Синдзи к нему точно вернётся. Он будет стараться вернуться в прошлое впервые за всю свою жизнь с таким волнением и чувством скорого счастья. Это больше не трясина, это теперь лестница в открытое небо, высокое, синее и слишком огромное. Ветер вышибает из него отголосок серых мыслей из мира, в который его забросило. Билет на поезд в не его действительность тлеет в кармане.