Здесь немые говорят

      У Сколопендры сорок ног, но даже так она не смогла убежать от могильных призраков, пропитавших всё её нутро. Она была из тех людей, к которым трудно приклеить ярлык с каким-то определённым возрастом. Слепой знал Сколопендру давно. И также давно не любил.       — Она, считай, главный призрак Могильника. Почему Сколопендра? Когда она осматривает нас, её пальцы чувствуются везде, как будто по тебе бегает рой насекомых. Или многоножка. А в этом огромном пучке волос, который она носит, живёт настоящая сколопендра. А ты думаешь, почему она слепа на один глаз? Так это членистоногое и укусило её прямо в зрачок, оттого она и ослепла.       Табаки надувается как дитя, когда у Жильца не возникает вопросов. Он ведь для него рассказывает, вводит в курс дела! А вот Слепой чувствует, как Жилец напрягся при упоминании Сколопендры. Он нем, но не глух, а напряжение своё совсем не умеет скрывать. И Слепому кажется, что он вот-вот снова ухватится за нить, конец которой маячит перед ним уже давно, потянет и выдернет вместе с ней тайну Жильца, как выдёргивают дверью молочные зубы. Но воспоминания о Сколопендре заставляют его задуматься и снова упустить ниточку.       Он познакомился с ней девять лет назад. Точнее, его познакомил с ней Лось. Новая медсестра, молодая, судя по голосу — младше Лося на десяток лет, а то и больше. С холодными руками и шустрыми пальцами. Её осмотры можно было терпеть — в движениях чувствовалась нерастраченная нежность, голос был вежлив, а к каждому ребёнку она обращалась на «Вы». Детям это нравилось. Это возвышало их, делало взрослее, а каждый ребёнок хочет поскорее вырасти. Дети быстро влюблялись и точно так же быстро забывали о ней, потому что это — детское нутро, стержень, который присущ каждому.       Слепой не любил. Он просто делал то, что говорил Лось. Тогда Сколопендра ещё не была пропитана Могильником; не срослась всеми сорока ножками с этим злосчастным местом. Она часто появлялась вне своего рабочего места — на третьем этаже, где обитают воспитатели и куда врачи никогда не заходят. Слепому не надо было видеть доброту, плескавшуюся в глазах добродушного Лося. Он её чувствовал и знал, что Лось — ловец детских душ. Вонючка как-то притащил в их комнату плетёный круг из тонких веточек и ниток с перьями — ловец снов. Слепой прощупал его и понял, что точно такая же штука есть в груди Лося, только ловит она не хорошие сны, а детские души.       Попалась туда и душа Сколопендры.       Он не очень хорошо понимал, что происходит между его Богом и призраком из Могильника. Не мог тогда понять, в силу возраста, опыта и осознания своих собственных чувств. Если бы ему объяснили, что то, что он чувствует к Лосю — детская       (самая крепкая)       любовь, то он бы понял, что Сколопендра точно так же любит Лося.       Слепой знал, что ей можно доверять. Не любить, не боготворить, не пресмыкаться перед ней — просто доверять. Вместе со смертью Лося она будто погрузилась в вечную нирвану. При сильном испуге многоножки в дикой природе жалят тех, кто их напугал. Эта же ужалила саму себя. Тем ужалила, что осталась вместе с Ральфом в Доме, когда другие воспитатели и даже врачи убежали. Сколопендра не вылезала из Могильника и трупный запах полностью пропитал её нутро. Слепой догадывался, почему она осталась. Она хотела, чтобы нынешний выпуск забрал её с собой, как предыдущий — Лося.       Она не выпускала изо рта сигарету — держала одними губами, отчего на фильтре оставались следы от помады. Осматривала всех быстро, ловко. И была одним из тех врачей, с кем Табаки мог «договориться» о посещении Клетки. Он задерживался после осмотра, когда застёгивал последнюю пуговичку, и, юлозя на Мустанге, ждал. Сколопендра брала чистый бланк и, не глядя на него, быстро заполняла форму. Пепел с сигареты сыпался на лист, отчего на нём оставались серые полосы.       — Один?       — Так точно. Колясочник.       Шакал шутливо отдавал честь и уезжал, сжимая в зубах исписанный лист. Сколопендра честно пыталась улыбнуться. Она снабжала Ящиков дешёвым пойлом и они не осматривали тех, кто прибывал в изолятор, позволяя подросткам таскать туда контрабанду. Она сидела в своём гнезде, охраняла личинки и спала, свернувшись в спираль. Ждала последнего выпуска и надеялась остаться в Доме навсегда.       Слепой довольно быстро понял, что за связь между Жильцом и Сколопендрой. Потому что у лишённых одного чувства обостряются все остальные.

***

      Выпрямившись, словно проглотил палку, Волк сидел на кушетке в кабинете, где пахло лекарствами и табаком. Белая простыня на кушетке была настолько чистой и накрахмаленной, что хрустела от одного движения юноши. Сдунув серую чёлку с глаз, Волк незаметным движением провёл по спине рукой, слово пытаясь прогнать боль. Помогало это мало.       Когда резко распахнулась дверь, он чуть заметно дёрнулся. Губы тронула привычная клыкастая улыбка.       — Я буду жить, док? — шутливо спрашивает Волк подошедшую к столу Сколопендру. Сигарета у неё во рту не горит — не очень хороший знак.       — Болезнь не прогрессирует, но и не уходит. Сколько мы знакомы, Волк?       Сколопендра снимает очки и смотрит единственным карим глазом на юношу. Она всегда обращается к детям, как к равным, словно разницы в возрасте и положении нет. Этот приём очень сближает врача и больного. Позволяет скрасить ощущение... Могильника. Когда Волк был ещё щенком, ему нравилось, что она обращалась к нему на «Вы». Он, маленький и гордый, гордился собой ещё больше. Её, молодую студентку, веселило такое поведение. Они оба, в какой-то степени, поселились в Могильнике.       А детская любовь... она самая сильная.       — Около девяти лет, думаю.       — С нашего первого осмотра прошло так много времени, а некроз в твоих позвонках стоит на одном месте. Боль не уходит. Я вижу тебя чаще, чем кого-либо другого.       — Это потому, что рыцаря ведёт к тебе судьба, королева. Ибо ты забрала те мои доспехи и с ними моё сердце.       Волк ёрничает, пытаясь скрыть волнение. Сколопендра понимает.       — Я кое-что достала для тебя. Заказала из другого города. Одно лекарство. Оно ставит некую блокаду между нервами и больными позвонками, — Сколопендра вновь надевает очки и достаёт из кармана халата небольшую пластиковую коробочку. — Надо делать уколы в поясницу. Это больно.       Волк сглатывает, но улыбка с его лица не сходит. Как же он устал. Устал от боли и устал от вечных врачей. От запаха лекарств, от белых стен, от Могильника и от Пауков. Но не от Сколопендры. Когда она подходит к нему, он замечает мелкую сеточку морщинок в уголках глаз и одну — между бровями. Она ещё молода, но от работы часто хмурится. И не улыбается после смерти Лося. Ещё нет и тридцати, а в глазу — усталость старухи.       — Нет такой боли, которую бы не вытерпел рыцарь ради своей королевы.       Держа спину прямо, Волк снимает рубашку. И улыбается.