Игра в четыре руки

      В эту ночь я долго не могу заснуть — все прокручиваю в голове наш разговор, раздумывая над тем, что ты мне рассказал: о Дамблдоре, о Волдеморте и, конечно же, о тебе. В конце концов, мысли начинают путаться, герои моих размышлений внезапно оживают и начинают жить своей жизнью: я вижу тебя, вновь и вновь убивающего Дамблдора, который раз за разом воскресает, с ласковой улыбкой уговаривая тебя попробовать еще раз, а когда ты, наконец, не выдерживаешь, бросаешь палочку и падаешь на колени, закрыв лицо руками, он вдруг разражается резким, лающим хохотом, его силуэт дрожит и расплывается, словно отражение на подернутой рябью водной глади, он исчезает, а на его месте вырастает высокая худая фигура в длинном черном плаще; сверкают кроваво-красным странные, нечеловеческие глаза с вертикальными зрачками, мелькает выброшенная в твою сторону мертвенно-бледная рука с неестественно длинными тонкими гибкими пальцами, обхватившими волшебную палочку, из которой вырывается слепящий зеленый луч:       — Авада…       С громким криком я подскакиваю на кровати — постель смята, кровь стучит в висках, по спине холодными липкими змейками стекают капли пота. Ошалело моргая, оглядываюсь по сторонам: в спальне еще совсем темно. Глаза быстро привыкают к темноте: вокруг одно за другим всплывают знакомые очертания. «Это сон, всего лишь сон», — успокаиваю себя. Вокруг царит полная тишина — удивительно, но мой вопль никого не разбудил: все мирно спят, никто даже не сопит и не ворочается во сне. Я потихоньку встаю и осторожно подхожу к окну: горизонт уже слабо алеет… Скоро рассвет…

***

      Когда рано утром, как и было договорено, я появляюсь в кабинете директора, ты уже ждешь там и, похоже, ждешь довольно давно. Очевидно, у вас с директором состоялся непростой разговор. Ты стоишь у высокого стрельчатого окна, развернувшись к нему вполоборота, скрестив руки на груди, натянутый, как струна. Мне почти не видно твоего лица, но когда ты раздражен, это заметно даже со спины: воздух вокруг тебя прямо искрит, только тронь — получишь полновесный разряд. Дамблдор же как всегда излучает спокойствие, умиротворение и доброжелательность. Он с улыбкой отвечает на мое робкое приветствие, радушно приглашает войти и вопреки всем моим опасениям явно не собирается отчитывать меня за дерзкое вмешательство в столь серьезное дело — наверное, именно это и вызывает твое недовольство, которое, впрочем, ты предпочитаешь держать при себе. Ты демонстративно не обращаешь на меня внимания, держась подчеркнуто холодно и отстраненно.       Я же хочу только одного: чтобы все поскорее закончилось — и убраться как можно дальше из этого кабинета. Я не нахожу себе места, боюсь поднять глаза и не знаю, куда девать внезапно ставшие будто чужими руки. Мне просто физически тяжело здесь находиться: я не могу смотреть в лицо ласково улыбающемуся Дамблдору, зная, что совсем скоро его не станет. Как он может быть таким спокойным, понимая, что обречен? Я разрываюсь между острой жалостью к старому волшебнику, которого всегда любила и уважала, как и большинство студентов, и гневом из-за того, что он принуждает тебя совершить.       — Ну-с, молодые люди, приступим. Полагаю, никто из нас не хочет сегодня остаться голодным, поэтому поспешим, — бодрый голос директора возвращает меня к действительности, напомнив о цели, с которой мы здесь собрались. Он азартно потирает ладони и раздает указания, мягко и ненавязчиво, как нечто само собой разумеющееся, беря на себя руководство процессом.       — Северус, Мэгги, подойдите друг к другу, станьте лицом к лицу и возьмитесь за руки. Правой рукой, Мэгги. Да, вот так.       Мы с тобой стоим, держась за руки, глядя друг другу в глаза. Я пытаюсь хоть что-то разглядеть в твоих, хоть тень, но — ничего. Пустота. Ладно, мне все равно — я не отступлюсь.       Дамблдор подходит к нам и касается палочкой наших рук.       — Северус, начинай.       Твой голос звучит ровно и буднично, как на уроке, будто ты диктуешь инструкции по приготовлению очередного зелья или рассказываешь о свойствах какого-нибудь растения, минерала или части животного, используемых в качестве ингредиентов.       — Маргарет Джессика Смит, обещаешь ли ты никому не разглашать истинные обстоятельства гибели Альбуса Персиваля Вульфрика Брайана Дамблдора до момента смерти Томаса Марволо Реддла, именующего себя Лордом Волдемортом, либо пока я сам не разрешу тебе это сделать?       — Обещаю.       Из палочки Дамблдора вылетает тонкий красный луч, оплетаясь вокруг наших рук.       — Обещаешь ли ты никому не рассказывать о моей истинной роли в этом деле и последующих за ним событиях?       — Обещаю.       Второй луч переплетается с первым.       — Если же ты станешь свидетелем того, как меня разоблачат, будут пытать или попытаются убить, обещаешь ли ты не вмешиваться и не пытаться меня спасти?       Ты не оставил мне ни единой лазейки. На глаза сами собой наворачиваются слезы. Я пытаюсь сдержаться, но чувствую, как соленые капли побежали по щекам, оставляя мокрые дорожки. Ты все так же безразлично смотришь на меня, ожидая ответа. Голос слегка дрожит, когда я, наконец, через силу произношу:       — Обещаю.       Третий луч, вырвавшийся из палочки Дамблдора, замыкает цепь, обвивающую наши руки, скрепляя клятву. Все — обряд завершен. Мы разрываем рукопожатие, и ты сразу же отходишь в сторону. Я стою, как приклеенная Петрификусом, не в силах сдвинуться с места, опустив голову и стараясь совладать с подступающими слезами.       — Вот и все, Мэгги, ты можешь идти, пока твои товарищи еще не все съели, — голос директора звучит почти весело.       — И помни, Мэгги, — мягким шепотом добавляет он, — все на свете можно исправить, кроме смерти. Но даже смерть не всесильна.       Я осмеливаюсь поднять голову и встретиться взглядом с директором: ясные голубые глаза старого мага поверх очков-полумесяцев смотрят ласково и чуть насмешливо, будто он видит меня насквозь и ему все про меня известно, может быть, даже лучше, чем мне. И возможно, мне это только кажется, но я, к своему удивлению, вижу в них поддержку и одобрение.       На прощание Дамблдор озорно, совсем по-мальчишески мне подмигивает, как в первый день нашего знакомства шесть лет назад, когда он пришел в дом моей семьи с письмом из Хогвартса…

***

      Весь день я как на иголках: предчувствие беды нарастает, оно буквально висит в воздухе, и я удивляюсь, как все могут ничего не замечать и вести себя, как ни в чем не бывало. После обеда я еще раз проверяю сигнальные галеоны — кажется, все в порядке: действуют без сбоев. С виду обычные монетки, ничего особенного, но стоит произнести нужное заклинание и коснуться одной из них палочкой — вторая моментально нагревается так, что можно почувствовать даже через одежду. Как ты и просил, я немного изменила заклинание Гермионы: монетки не светятся, на них не появляется никаких знаков — со стороны совершенно ничего не заметно, даже если в момент подачи сигнала держать галеон в руках у всех на виду. Это хорошо еще и потому, что эти две монетки не будут реагировать на сигналы, посылаемые на галеоны армейцев, что избавляет нас от возможной путаницы, и ты можешь быть уверен: если твой галеон сработал — это сигнал от меня.       К вечеру я не выдерживаю: ты меня не звал, и я знаю, что с моей стороны это непозволительная дерзость и я рискую схлопотать от тебя по первое число, но я буквально кожей чувствую, что медлить больше нельзя. Ровно в восемь — кажется, это уже входит в привычку — я, немного потоптавшись у порога, набираясь храбрости, стучу в твою дверь.       Некоторое время ничего не происходит — еще не хватало, чтобы тебя не оказалось на месте, а где тебя искать, я не имею ни малейшего понятия — как вдруг дверь резко распахивается, и прямо мне в лоб чуть ли не упирается кончик волшебной палочки, обладателя которой мне не видно. От неожиданности и испуга я теряю дар речи: я не могу произнести ни слова, только хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, а из моего горла вырывается лишь какой-то сдавленный то ли писк, то ли хрип. Из темноты твоего кабинета раздается тихое «Люмос!», потом приглушенное ругательство, в дверном проеме показывается чья-то рука, больно хватает меня за плечо и весьма грубо затаскивает внутрь.       Дверь захлопывается за моей спиной — и я оказываюсь в кромешной темноте один на один непонятно с кем. Я совершенно теряюсь: я забываю, что я вообще-то ведьма и кое-что умею, что может кому угодно доставить массу неприятностей, у меня даже напрочь вылетает из головы тот простой и привычный факт, что в правом рукаве моей мантии (я левша) спрятана моя надежная, верная подруга (10 ¾ дюйма, умеренно гибкая, кедр, сердцевина из волоса единорога). Если бы я могла, я бы заорала во всю мочь, как обыкновенная перепуганная маггла, — только вот горло совершенно пересохло.       Спустя несколько невыносимых мгновений липкого, обволакивающего ужаса, от которого тупеет мозг и слабеют ноги, загораются светильники, разгоняя тьму. Я морщусь, моргаю, поднимаю голову и сквозь выступившие слезы вижу перед собой знакомый силуэт. От облегчения я готова разрыдаться в голос и броситься тебе на шею — ну слава Мерлину, а я уж было решила!.. — хотя твой вид явно не дает повода для радости: ты очень-очень зол.       — Мисс Смит, — яростно шипишь ты, — позвольте поинтересоваться, что вы здесь делаете? Или вы своим незамутненным гриффиндорским разумом решили, что наш договор дает вам право являться в мой кабинет, как к себе домой?! Типичная для представителей вашего факультета бесцеремонность, ошибочно принимаемая за простодушие и непосредственность.       — Простите, профессор, я…       — Что вам еще понадобилось?       — Я принесла сигнальные галеоны. Извините, я, конечно, не имела права приходить без спроса, но мне тревожно, профессор… Что-то должно произойти, совсем скоро… Я чувствую…       — Это просто нервы, — все еще раздраженно бросаешь ты, но уже скорее для порядка: ты заметно успокаиваешься, сосредотачиваешься и смотришь на меня очень внимательно.       — Послушайте, мисс Смит, вам надо учиться контролировать свои эмоции, справляться с нервами и держать себя в руках. В любой ситуации. Я предупреждал, что будет очень трудно, а ведь это только начало — вы еще даже не сталкивались с настоящими испытаниями. Поймите, от вашей выдержки и самообладания теперь зависит ваша жизнь, и не только ваша.       — Я понимаю, профессор…       — Но на самом деле даже хорошо, что вы пришли сегодня: времени действительно остается совсем мало. Показывайте ваши галеоны.       Ты проверяешь действие монеток и, кажется, остаешься доволен — на похвалу ты как обычно поскупился. Забираешь один галеон себе, а второй возвращаешь мне. Потом подходишь к одному из шкафов, достаешь оттуда несколько пузырьков с какой-то темной жидкостью — впрочем, я уже догадываюсь, что это — и протягиваешь их мне.       — Оборотное зелье. Здесь хватит на то, чтобы доехать до Хогвартса и на первые пару дней. Это из старых запасов — новое еще не готово, — его надо пить каждые три часа, не забудьте. Первый раз выпьете перед тем, как отправиться на Кингс Кросс, потом следите за временем. Волос можно добавить непосредственно перед употреблением. Кстати, позаботьтесь о том, чтобы вам их хватило. Думаю, к началу года новое зелье будет готово: у меня уже есть несколько идей, как его можно изменить, чтобы снизить частоту приемов, так что будет легче — только на ночь или с утра. Я буду оставлять его для вас на Астрономической башне, дней на десять за раз. Искать тайник не нужно: просто поднимитесь на башню и призовите зелье с помощью Акцио. Вам все понятно? — киваю утвердительно, и ты продолжаешь. — С документами мисс Бартон я все улажу, а вам придется придумать какое-то объяснение ее неожиданному появлению для ваших сокурсников. Ну и оправдание для регулярного употребления зелья — в лечебных целях, разумеется. Не думаю, что кто-то будет особенно придирчив, но на всякий случай постарайтесь, чтобы ваша история звучала поубедительнее. Да, в оставшиеся дни вам стоит побольше общаться с мисс Бартон и ее друзьями, узнать о ней как можно больше, чтобы потом избежать недоразумений, — ты с досадой трешь лоб. — Времени почти нет, конечно. Одно хорошо: вряд ли в следующем году кому-то будет особое дело до ваших странностей.       Я пытаюсь тебя успокоить:       — Я действительно неплохо знаю Эмили, профессор. Хоть мы и не были близкими подругами, но все-таки шесть лет вместе проучились. К тому же вы правы: не до того всем будет. Но все равно я буду осторожна, обещаю.       — Надеюсь. И еще одно, мисс Смит, это крайне важно, — ты смотришь на меня в упор, будто хочешь вдолбить свои слова прямо мне в мозг. — Если что-то пойдет не так, если к началу учебного года я не займу место директора, чтобы ноги вашей не было в Хогвартсе. Вам ясно?       — Да, профессор.       — Хорошо, тогда идите.       — До свидания, профессор, и… берегите себя… пожалуйста.       Не дав тебе опомниться, я поднимаюсь на цыпочки и легко, почти невесомо касаюсь губами твоей щеки. И немедленно исчезаю за дверью, оставив тебя… не знаю… негодовать? недоумевать? сожалеть?.. Я не знаю.

***

      Больше в этом году я тебя не увижу. В эту же ночь Драко проводит в школу Пожирателей, ты убиваешь Дамблдора и сбегаешь вместе с ними, в одночасье став всеми проклинаемым предателем и убийцей.       На следующий день после похорон ученики разъезжаются по домам. Впервые на моей памяти мы встречаем наступление летних каникул в таком мрачном расположении духа. Никто не радуется: не слышно ни смеха, ни песен, ни веселого гомона. Все грустные и подавленные. Впереди — тревожная неизвестность, не предвещающая, как все понимают, ничего хорошего.       Сидя в купе Хогвартс-экспресса, я достаю из кармана сигнальный галеон — последняя ниточка, связывающая меня с тобой. Кто знает, не порвется ли она. Эти каникулы обещают стать самыми длинными в моей жизни…