Игра в четыре руки

      Лето… Веселая пора… Солнце, смех, беззаботные игры… Счастье… Кажется, все это было вечность назад…       Я скучаю по тебе… Всегда скучаю во время каникул, а в этом году все ощущается особенно остро, потому что я не знаю, увижу ли тебя вновь. Я скучаю по твоему голосу, твоему сарказму, привычке скрещивать руки на груди, одновременно заворачиваясь в широченную мантию, как в кокон, и то удивленно, то насмешливо вскидывать бровь, по твоим рукам, словно порхающим над котлом, священнодействуя над варящимся зельем. Я люблю наблюдать за тобой во время работы — зрелище поистине завораживающее. Ты словно забываешь обо всем: о собравшихся в классе студентах, о теме занятия, даже о времени. Ты творишь, полностью погрузившись в процесс, не заботясь о том, следит кто-нибудь за твоими манипуляциями или нет, — и в это время становишься по-настоящему прекрасен. Пожалуй, именно в один из таких моментов, наблюдая, как под твоими руками из неприглядной кучки какой-то местами дурно пахнущей и тошнотворно выглядящей гадости рождается волшебное снадобье, способное излечить или убить, даровать удачу или лишить радости, придать сил или свалить с ног, я действительно почувствовала, что такое магия.       Как и все, я знала, что ты всегда хотел читать ЗОТИ, и, конечно же, была рада за тебя, когда в прошлом году ты наконец получил долгожданную должность. И все же мне было жаль, что ты оставил зелья, хотя с твоим приходом, после кошмара имени Долорес Амбридж, ЗОТИ опять стала оправдывать свое название.       Слизнорта я так до конца и не приняла. Я понимаю, что несправедлива к нему — он талантливый зельевар и уж точно получше тебя как преподаватель, — но с ним зелья утратили для меня свое волшебное очарование, превратившись в простое чередование чистки, нарезки, выдавливания, толчения и перемешивания, будто варишь суп, но вместо мяса и овощей — стебли, корни, кора, листья, жуки, черви, шерсть, слизь, шкурки, лапки, когти, хвосты, толченые камни и прочая прелесть.       Я вспоминаю тебя каждый день… Твои занятия, твое лицо в обрамлении длинных волос, твои невозможно черные, как небо в безлунную ночь, глаза, наши ночные разговоры… Иногда, мучительно стыдясь самой себя, я закрываю глаза и вспоминаю вкус твоих губ на своих губах, твой терпкий горьковатый запах, легкую шероховатость твоей щеки, тяжесть твоих рук на моих плечах… Мне с трудом удается остановиться, обуздать разбушевавшееся воображение, унять охвативший меня жар… Я сглатываю подступивший к горлу комок и изо всех сил трясу головой, отгоняя наваждение. Это безумие — невозможное, нереальное, ненужное сумасшествие, которое не доведет до добра. В который раз обещаю себе образумиться, прийти в себя, вернуться в реальность. И забыть. Забыть. Ничего не было. Мне просто показалось. И ничего не будет. Параллельные прямые не пересекаются — это аксиома.       Уговаривая себя, я знаю, что права. И знаю, что опять нарушу данное себе слово.       Раньше держаться было проще.       Я боюсь за тебя… Запрещаю себе думать о том, где ты и что с тобой сейчас, и все равно помимо своей воли снова и снова возвращаюсь к этим мыслям.       Несколько раз ночами возвращается кошмар про тебя, Дамблдора и красноглазого нелюдя, а однажды во сне я вижу круглый зал с бесконечным амфитеатром уходящих куда-то ввысь за пределы видимости кресел, до отказа забитый какими-то людьми. Среди пестрой, многоликой, застывшей в гробовом молчании толпы я различаю отдельные знакомые лица преподавателей и студентов Хогвартса. Посреди зала черным изваянием высится одинокая человеческая фигура — ты. Тысячи пустых холодных глаз вокруг и тишина — густая, вязкая — хоть ножом режь, — давящая на уши, ввинчивающаяся раскаленным сверлом прямо в мозг. Хочется заорать, просто чтобы не сойти с ума, и я пытаюсь кричать и не могу — рот словно забит ватой. А потом в этой звенящей больной тишине будто бы из ниоткуда рождается звук — низкий монотонный гул, как будто навеки застывший на одной проклятой ноте. Сначала едва различимый, на грани слышимости, он неумолимо нарастает, крепнет и постепенно заполняет все пространство, пробирая до костей, заставляя дрожать и вибрировать каждую клетку тела. Кажется, сейчас закипит кровь и взорвется мозг, но вся громадная многотысячная толпа продолжает сидеть без движения, все с той же отрешенностью на каменных лицах. И внезапно я с ужасом понимаю, что этот гул исходит от них — тысячи людей просто мычат с закрытыми ртами, словно затеявшие гадкую шалость школьники, только от всего этого веет недетской жутью. Ты медленно поворачиваешься в мою сторону: как обычно невозмутимое лицо, лихорадочно блестящие глаза, губы чуть заметно кривятся в презрительной усмешке — и две ярко-красные дорожки, протянувшиеся от ноздрей к подбородку. Черная ткань на груди стремительно набухает мокрым пятном, такие же пятна расползаются по плечам, длинные волосы спереди свисают мокрыми слипшимися сосульками. Я ору во всю глотку, но мой крик тонет в многоголосом гуле, бросаюсь к тебе и натыкаюсь на невидимую стену в двух шагах от места, где ты стоишь, как бешеная колочу руками по воздуху, пытаясь пробиться сквозь нечто, отрезавшее мне путь — оно пружинит, как желе, отбрасывая меня назад. К гудению растревоженного гигантского улья прибавляется оглушительный грохот — это тысячи ног слаженно, ритмично бьют в пол. Ты смотришь мне прямо в глаза, продолжая ухмыляться залитыми кровью губами, и неправдоподобно медленно, как в замедленной съемке, оседаешь на пол…       Я научилась просыпаться, подавляя крик в зародыше. Не хватало еще перепугать родителей.

***

      Июль проходит в тревожном ожидании новостей. Каждый номер «Ежедневного пророка» я хватаю со смешанным чувством страха и нетерпения.       Ничего.       Ничего.       Ничего.       И опять — тягучее, ноющее, сосущее под ложечкой ожидание…       Август. Однажды утром мама чуть ли не бегом вбегает ко мне в комнату. Вид у нее ошеломленный, в руках — свежий выпуск «Пророка». Она недоумевающе смотрит на меня, растерянно протягивая развернутую газету:       — Мэг, что это? Что все это значит?       Внутренне холодея, беру газету из маминых рук: на первой полосе — огромная, на всю страницу, колдография Гарри под заголовком «Разыскивается для допроса относительно обстоятельств смерти Альбуса Дамблдора». Переворачиваю страницу — статья про «регистрацию маггловских выродков». Пролистываю до конца — все в том же духе, о тебе пока ни слова. Подавляю тяжелый вздох: похоже, твои прогнозы начинают сбываться. Волдеморт пошел в наступление, и, судя по всему, Министерство уже в его руках.       — Что происходит, Мэг? — мама не на шутку встревожена. — Гарри Поттер… Это же твой сокурсник. Ты же рассказывала, что этот мальчик чудом выжил после убийственного проклятия, что он — надежда магического мира, что он должен покончить с темным магом, которого все боятся — Волдемортом, кажется. Так почему же здесь пишут, что он… Ты же говорила, что Дамблдор погиб случайно… И что означают эти слова про «маггловских выродков»?       Молча ругаю себя последними словами: пол-лета прождать этих новостей и даже на секунду не задуматься о том, что надо будет как-то объясняться с родителями! Теперь придется каким-то образом выкручиваться на ходу, чтобы и не завраться, и не слишком напугать.       — Мам, — стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, — позови папу, пожалуйста. Надо серьезно поговорить.       Мама выходит из комнаты.       — Джон! — слышу из-за двери ее голос. — Иди сюда!       Отец что-то отвечает, но неразборчиво. Он как раз работает. Очевидно, газеты он не видел, ничего не знает и не хочет отвлекаться от дел.       — Подойди, пожалуйста, дорогой! Это срочно.       — Ну, что тут у вас случилось? — это уже отец. Спустился все-таки.       Они вместе заходят ко мне. Папа на ходу дожевывает бутерброд — у него привычка такая: когда много работы, ест прямо за чертежами. Мама много лет борется, пытаясь доказать ему как врач, что это очень вредно, но безуспешно: он с ней полностью соглашается и продолжает делать так, как ему удобнее.       Мама молча протягивает ему газету. Он быстро просматривает первые пару страниц, перестает жевать, хмурится, поднимает голову и вопросительно смотрит на меня:       — Что это значит, Мэгги?       Набираю воздуха. Стараюсь внимательно подбирать слова.       — Мам, пап, садитесь — разговор будет долгий, — родители молча садятся на мою кровать. — Помните, я рассказывала про Волдеморта, что он вернулся? Так вот, он за это время собрал армию своих прихвостней и теперь рвется к власти. К сожалению, кое-что ему удается: судя по тому, что пишет «Пророк», газета уже под его контролем, и Министерство, скорее всего, тоже.       Мама потрясенно ахает, закрывая рот ладонью. Отец держится. Он внимательно слушает и делает выводы.       — А Дамблдор?       — Дамблдора убили, — вилять бесполезно, отца не проведешь.       — Гарри? — папа кивает в сторону портрета, не сводя с меня глаз.       — Нет, конечно. Это дело рук волдемортовой банды, — так проще, без подробностей — я не могу, не могу все объяснить, а просто сказать, что его убил ты, не могу тем более.       — Тогда зачем? — еще один кивок на портрет.       — Чтобы посеять сомнения среди тех, кто в него верит, подорвать доверие и в итоге ослабить тех, кто борется против Волдеморта.       — Понятно. А это? — кивок уже на статью о «маггловских выродках».       — Новая министерская политика. Волдеморт не любит магглов и магглорожденных волшебников, носится с идеей чистоты крови.       — Что-то вроде идеи чистоты расы на магический лад?       — Ну да, похоже.       — Да, веселые дела у вас творятся, Мэг! Отстали вы от нас, ребята, лет эдак на шестьдесят. Мы этим уже переболели, ты знаешь. Только лечение очень уж дорого обошлось, — отец смотрит на меня в упор, его взгляд становится жестким.       Я знаю, в чем дело: папин дед и мой прадед — Абрахам, или Эб, как его называли, Смит — был военным моряком, во время второй мировой водил конвои по северным морям в советские порты и погиб в 42-м.       Немного помолчав, отец продолжает:       — И что будем делать, Мэг? Как я понимаю, ты теперь для них тоже «маггловский выродок», а значит, в школу тебе нельзя.       Вот и настал самый трудный момент разговора.       — Пап, мам, я как раз об этом хотела поговорить, — не отводить глаза, нельзя! — Дело в том, что мне как раз надо ехать в Хогвартс.       — Но как, Мэг? Это невозможно! Ты же сама говоришь…       — Подожди, Элен. Мэг, поясни.       — Я должна… должна помочь одному человеку, я обещала. Нет, меня никто не заставлял, я сама… Просто он будет там совсем один, против всех… Он сильный волшебник, он будет защищать меня! Мне совсем ничего не угрожает, правда! — вру напропалую, а что делать.       Мама начинает плакать, отец буравит меня взглядом, так что я начинаю беспокойно ерзать, хотя точно знаю, что легилименцией он не владеет.       — Кто он? Гарри?       — Нет, это один из преподавателей. Прости, пап, я правда не могу сказать больше.       — А если этот ваш борец за чистоту крови устроит проверку в школе по выявлению магглорожденных? Если, как ты говоришь, у него в руках ваше Министерство, значит, он не борется за власть, а уже ее захватил, Мэг, и ты это прекрасно понимаешь, хоть и пытаешься сглаживать. Но, видишь ли, дочь, твои родители, так уж вышло, не совсем идиоты, хоть и магглы!       — Папа!       — Джон!       Мы с мамой вскрикиваем одновременно. Отец понимает, что перегнул, берет себя в руки и вскидывает руки в примирительном жесте.       — Все-все, извини, я не это хотел сказать. Просто я немного нервничаю. Не так много времени прошло с тех пор, как подобные вашим борцы за чистоту человечества отправляли недостаточно по их мнению чистых в концлагеря и просто уничтожали. Поэтому я боюсь, как далеко все может у вас зайти.       Я молчу. Что я могу сказать? Я же понимаю, что красноглазый псих может зайти так далеко, что дальше некуда.       — Мэг, насколько у вас все серьезно?       Я больше не могу изворачиваться.       — Серьезно, пап, очень серьезно, — я говорю очень тихо. — Это война. И если Волдеморт победит… — я качаю головой.       Отец понимает, он все прекрасно понимает. Он сцепляет руки в замок, опускает голову, на скулах ходят желваки. Мама продолжает тихонько плакать — я не знаю, чем ее утешить.       — А если… если уехать из страны? — мамин голос дрожит от слез.       Отец поднимает голову и смотрит на меня. Я теряюсь.       — Мам, я… я не могу. А как же Се… — вовремя одергиваю себя. — А как же все наши? Я просто не могу. Пап! — в отчаянии поворачиваюсь к отцу в поисках поддержки.       Он пропускает мимо ушей мою предательскую оговорку, хотя я уверена, что он ее заметил — не до того сейчас. Он думает, думает очень напряженно, потом поднимает на меня глаза.       — И все-таки, Мэг, что насчет проверок?       — Мы все продумали, пап, я буду как бы другим человеком — под чужим именем и лицом. Буду принимать Оборотное зелье. Та девочка, которую я подменю, — полукровка, а полукровок не трогают. Никто ничего даже не заподозрит.       Отец кивает:       — Недурно придумано! Все время забываю, что ваш арсенал средств пошире нашего будет. А что с той девочкой, кстати, почему ее не будет в школе?       — У нее… — бросаю быстрый взгляд на маму, что не укрывается от отца, — семейные проблемы…       — Понятно, — больше вопросов на эту тему папа не задает. — А что вы все-таки собираетесь делать в Хогвартсе, ты и тот учитель, которому ты помогать должна? Партизанщину разводить?       — Скорее наоборот — тормозить горячие головы, чтобы глупостей не наделали.       — Разумно, хоть и рискованно — можно с обеих сторон наполучать…       — Но почему именно ты, Мэг? Почему нельзя было выбрать кого-нибудь из чистокровных или полукровок? Зачем такой риск?       Мама. И самый неудобный вопрос.        — Никто никого не выбирал, мам. Никто вообще не должен был об этом знать — он собирался один… Я случайно узнала, и… я уже говорила… я сама вызвалась. Он меня отговаривал, но я… настояла… Это мое решение, мам.       Мама всплескивает руками.       — Твое решение… — с горечью повторяет она. — А о нас с папой ты подумала? Что с нами будет, если тебя…       Она снова начинает плакать.       — Мам, — тихо говорю я, — мне семнадцать: по нашим меркам я уже взрослая, совершеннолетняя. А там будут одиннадцатилетние малыши. Если они что-нибудь натворят, их не пощадят, а ведь у них тоже есть родители. И тот учитель… он рискует головой, по-настоящему. Я буду только сообщать, если что узнаю — практически никакого риска: под обороткой мне ничего не угрожает. И он… — я сглатываю, — он будет прикрывать меня… Я буду в безопасности, надо только вовремя пить зелье.       — Ну ладно, — вмешивается отец, — хватит разводить сырость, девочки. Время еще есть, мы еще все как следует обдумаем.       — Пап, — перебиваю я, — еще одно. Вам с мамой надо уехать, на всякий случай.       — Уехать? Зачем? Да и как? У меня проект, у мамы клиника… Мы же не можем вот так вдруг все бросить.       — Пап, если вдруг… станут искать… тех, кто скрывается от регистрации… Адрес ведь есть… Нельзя попадать к ним в руки. Поверь, я в Хогвартсе буду куда в большей безопасности, чем вы здесь.       Родители смотрят друг на друга. Похоже, от такого поворота даже отец растерялся: вдруг ни с того ни с сего лишиться работы, своего дома, уверенности в завтрашнем дне, не говоря уже о том, чтобы столкнуться с опасностью потерять единственную дочь… Я чувствую свою вину: из-за меня вся их жизнь, надежное, красивое здание, которое они так долго строили, в одночасье зашаталось и затрещало по швам, каждую минуту грозя рухнуть и погрести их под обломками.       Я пытаюсь их приободрить:       — Мам, пап, это не может затянуться надолго — максимум этот год. Надо просто переждать… Мы победим, обязательно, и тогда мы все вернемся. И с работой все уладится, я уверена. Тебя, пап, любая строительная фирма с руками оторвет — такие проектировщики на дороге не валяются. Мам, а тебя в клинику наверняка с радостью обратно возьмут. Все будет хорошо, надо только немного потерпеть…       — А если вы не сумеете победить? Что тогда?       — Тогда… — что я могу ответить тебе, мама, что тогда ничего уже больше не будет? — Тогда мы уедем, все вместе. Обещаю.       Стараюсь не встречаться глазами с отцом: он-то наверняка прекрасно понимает, что в таком случае уехать можно будет уже и не успеть.       — Ну, раз так… Если другого выхода нет… Я позвоню тете Деборе. Джон, помнишь ее? — отец машинально кивает. — Надеюсь, они с дядей Джейкобом согласятся нас приютить… Надо придумать какое-то объяснение…       Мама — моя всегда легкая, летящая, освещающая все вокруг солнечной улыбкой мама — промокает салфеткой покрасневшие глаза, встает и непривычно медленной, тяжелой походкой, с опущенными плечами, выходит из моей комнаты. Отец сидит, все так же сцепив в замок руки, глядя в пол. Они с мамой будто разом постарели лет на десять.       Мы сидим друг напротив друга и молчим.       Наконец папа поднимает на меня глаза.       — Год это очень долго, Мэг… Мама не выдержит, ты же понимаешь… Ты сможешь как-нибудь сообщать нам, что у тебя все хорошо?       — Я буду стараться, пап. Думаю, я смогу посылать вам сов. Может, не очень часто, но так часто, как только смогу. Только подписываться я буду другим именем — Эмили.       — Будь осторожна, Мэг.       — Буду, пап. Обещаю. Береги маму…