Игра в четыре руки

      Все. Конец. Вот так и кончаются сказки о наивных маленьких девочках, дерзнувших ввязаться во взрослые игры.       Я чувствую, как внезапно вокруг повеяло холодом и потянуло могильным смрадом, как от гнилого дыхания дементора, сметая, вымораживая все иные мысли и чувства, кроме тоскливого, безнадежного ощущения собственной неминуемой гибели, словно у попавшего в западню животного.       В груди что-то противно екает и обрывается, живот мучительно скручивает, сердце колотится так, что кажется, его должно быть слышно во всех концах Косого переулка.       Медленно, едва удерживая равновесие на одеревеневших ногах, оборачиваюсь на зов — передо мной в нарочито небрежных вальяжных позах стоят трое мужчин. Молодые — на вид лет 20-25, — странно одетые: ни обычных для волшебников длинных одеяний, ни мантий. Тяжелые ботинки военного образца, свободные штаны, толстовки с капюшонами, черные куртки, похожие на те, что носят маггловские охранники или патрульные. У одного на шее красуется фанатская «роза» Уэст Хэма, у другого сверкают шипы и зловеще скалится серебряный череп на черных байкерских крагах. Более нелепого для магического района зрелища трудно было бы представить.       Егеря. Про них писали в одном из последних выпусков «Пророка». Очередное министерское нововведение — верные псы нового режима, добровольческие отряды, призванные выискивать и отлавливать любых неблагонадежных. Естественно, за вознаграждение: верноподданнические чувства во все времена лучше всего подогревались звонкой монетой, желательно, золотой.       Отщепенцы и отморозки.       Вот уж повезло, так повезло — дальше некуда.       У всех троих на лицах застыла поразительная смесь наглости и настороженности: чувствуют свою силу, но опыта не хватает — опасаются нарваться некстати. Сволочи.       Тот, что меня остановил, стоит почти вплотную, все еще удерживая меня за плечо. Вторая рука в кармане куртки — наверняка сжимает палочку, готовый в любой момент пустить ее в ход. Двое его спутников держатся чуть поодаль и в стороне: один справа, другой слева. Оба небрежно поигрывают палочками, не спуская глаз с меня и своего предводителя. Грамотные, черти: вздумай я дергаться — ударят все трое одновременно.       Шансов никаких. Я никогда особо не блистала в дуэлях («недостаточная скорость реакции, боевые способности посредственные»), а против троих головорезов… Хотя, может, всех их отчислили из Хогвартса еще на первом курсе, или они вообще сквибы… Проверять что-то не хочется.       Я впадаю в какой-то странный ступор: ни страха, ни паники, ни хоть каких-либо мыслей о возможном пути спасения — меня охватывает, окутывает плотным ватным коконом спокойное, отупляющее, ленивое безразличие. И вдруг, сквозь этот вязкий гипнотический туман, как будто издалека, я слышу, как чей-то голос произносит:       — Добрый день, господа. Чем обязана?       В первое мгновение я даже не понимаю, кто это сказал, и только заметив, как дернулась и скукожилась наглая ухмылка на лице главаря, придав тому весьма комичное выражение, я наконец соображаю, что это говорю я сама.       Но… Мерлин, что у меня с голосом? Нет, понятно, что оборотка изменила не только внешность, но и голос, и я сейчас говорю голосом Эмили, — но эти интонации! Некто, говорящий моими устами, умудрился вложить в одну коротенькую фразу одновременно безупречное воспитание, изысканную любезность, легкую досаду и мягкое предостережение, немедленно проведя грань между собой и дерзкими нарушителями спокойствия, давая понять, что переходить эту черту не стоит.       Я никогда не слышала, чтобы Эмили так разговаривала, а сама просто так не умею, да и откуда? Обычная семья среднего класса, никаких представителей высшего общества среди моих родственников не замечено, круг общения соответствующий. Конечно, в последние годы было достаточно возможностей насмотреться на слизеринцев, большая часть которых — наследники древних родов, представители старой магической аристократии, но их манеры меня скорее забавляли, и уж точно никогда не возникало желания пытаться им подражать.       Но сейчас… меня словно разделило пополам, и одна часть меня, в полной растерянности и недоумении, как бы со стороны наблюдает за тем, что говорит и делает вторая. Может, это какой-то неизвестный побочный эффект Оборотного зелья? А может, все дело в том, что я — эмпат, и оборотка действует на меня как-то по-особенному, вступая во взаимодействие с этим свойством моей личности и заставляя перенимать не только внешность, но и какие-то личностные качества того, кем я при помощи зелья оборачиваюсь? Вот уж не думала, что «влезать в чужую шкуру» придется настолько буквально!       Тем временем я (или Эмили — поди тут разбери), слегка склонив голову, бросаю выразительный взгляд на руку, сжимающую мое плечо — и под этим взглядом пальцы егеря будто сами собой ослабляют хватку, и он отдергивает руку, будто обжегшись. Я встречаюсь с ним глазами и мило улыбаюсь.       Все трое заметно напрягаются: сомнения в правильности сделанного выбора резко возрастают. Но сдаваться так просто они не собираются. Маячащая впереди щедрая награда — хороший стимул проявить выдержку и настойчивость.       — Ничего серьезного, мисс, простая формальность: нам необходимо удостоверить вашу личность, — удивленно приподнимаю бровь, и главарь поспешно объясняется. — Мы действуем по поручению Министерства Магии и лично от имени Министра.       Произнеся эту поистине волшебную формулу вслух, подонок явно приободряется, напомнив не столько мне, сколько самому себе, что за ним — шутка ли, — все Министерство и лично сам Министр. Кто ж устоит против эдакой-то силы? Услышав такое, любая грязнокровка без сомнения должна немедленно пасть на колени, обливаясь слезами и моля о пощаде. А тем более сопливая девчонка, пусть и строящая из себя невесть что.       — Ну, если самого Министра… — улыбаюсь чуть шире и делаю многозначительную паузу. Что ж, пусть по крайней мере убедятся, что падать ниц я пока не собираюсь.       — Пожалуйста, удостоверяйте. Надеюсь, имя Элиота Бартона вам известно? — с нажимом произношу имя отца Эмили, намекая неизвестно на что. — Я его дочь. И наследница. Единственная.       В светло-серых, льдистых глазах главаря мелькает дикая смесь непонимания, сомнения, неуверенности и злости: «В какие игры играет эта девка?» Двое его подельников недоуменно переглядываются. Ясно, что никакого Элиота Бартона они не знают, и пока что я не понимаю, на руку мне это незнание, или оно грозит обернуться против меня.       Но тут главарь принимает решение. Видимо, злость перевесила, и дальше играть в загадки он не намерен. Однако на всякий случай он пока сохраняет вежливый тон:       — Мы с огромным уважением относимся к вашему отцу, мисс Бартон, но сами понимаете: времена сейчас такие, что полагаться на чьи-либо слова нельзя. Поэтому мы просим нас простить, но мы вынуждены просить вас предъявить к опознанию вашу палочку. Она ведь, несомненно, при вас?       Разумеется, при мне, где ж ей еще быть? Моя палочка, а вовсе не Эмили Бартон. И никакая оборотка тут уже не поможет.       В магическом мире нет удостоверений личности: ни паспортов, ни водительских лицензий, — не потому, что магическое общество такое беспечное, просто магам не нужны ламинированные бумажки с фотографиями и отпечатками пальцев. Зачем, когда каждый волшебник постоянно носит с собой то, что позволит определить его личность куда надежнее и даже при необходимости отследить на расстоянии. Волшебная палочка. Магический след каждой палочки уникален и неповторим, и его, в отличие от маггловских документов, невозможно подделать. Конечно, можно хранить про запас несколько чужих палочек и пользоваться ими в случае необходимости сохранить инкогнито, но у меня-то запасной палочки нет, а моя при опознании громко заявит, что ее владелица — магглорожденная Мэгги Смит, скрывающаяся от регистрации и не имеющая ни малейшего отношения к достопочтенному Элиоту Бартону, кем бы он ни был.       Сказать, что временно пользуюсь чужой палочкой, а свою, скажем, потеряла или сломала? Не выйдет: меня как минимум потащат в Министерство, а там-то уж быстро разберутся, что к чему. Кажется, я все-таки попалась.       И вот, когда я уже практически отчаиваюсь, я вдруг снова будто издалека слышу спокойный, безукоризненно вежливый свой-чужой голос:       — Очень жаль, господа, что вы не знаете, кто такой Элиот Бартон. Иначе вы никогда не поставили бы под сомнение слова его дочери.       И время остановилось.       Что происходит потом, я не успеваю ни осознать, ни осмыслить.       Я как будто проваливаюсь в темный ледяной омут — в ушах стоит гул, легкие горят, словно их залили расплавленным свинцом. Я задыхаюсь и на мгновение теряю сознание, а когда прихожу в себя и выныриваю, мир вокруг теряет краски, будто подернутый колышущейся серой полупрозрачной пеленой. И все вокруг замедляет ход: мои противники движутся, как во сне, будто вязнут в серой липкой жиже. Я смотрю на них, не чувствуя ничего, кроме брезгливого отвращения, затем достаю палочку и бью на поражение.       Вспышка.       Вроде бы предводитель егерей, судя по исказившемуся от злобы и ужаса лицу, успел что-то заподозрить. Вроде бы он даже наполовину выдернул из кармана куртки палочку и открыл рот, собираясь выкрикнуть заклятие, чтобы в следующее мгновение, смешно раскинув руки и ноги, отлететь на несколько метров и рухнуть на брусчатку мостовой безвольной сломанной куклой.       Вспышка.       Его подельники ничего понять так и не успели, и когда на мостовой прибавилось еще две бесформенные кучи, на их лицах так и застыли тупые самодовольные ухмылки.       Потом я не спеша, по очереди обхожу поверженные тела — живые, но на некоторое время полностью парализованные, — вынимаю из закоченевших скрюченных пальцев их палочки, после чего приставляю каждому к виску свою палочку и свистящей скороговоркой шепчу формулу заклинания.       Жестоко, но ничего не поделаешь, ребята. К сожалению, ваш хозяин не так глуп, как вы, но теперь даже он не сможет ничего выжать из ваших мозгов. Зря вы не послушались предостережения: Министерство — это, конечно, сила, но сегодня оно было далеко, а я близко. Вы этого не учли и совершили роковую ошибку.       Я складываю в кучку на мостовой трофейные палочки — вам, ребята, они все равно больше не понадобятся, да и мне чужое ни к чему — и отхожу на несколько шагов.       — Редукто!       Сверкает ярко-синий луч — и палочки бывших егерей разлетаются мелкими щепками в разные стороны.       — Передавайте мои наилучшие пожелания господину Министру! — с улыбкой произношу я напоследок — и опять проваливаюсь в холодную вращающуюся тьму.       Снова короткая жгучая боль в груди, удушье — и я выныриваю. В мир возвращаются краски, звуки и запахи.       Я с ужасом обозреваю поле только что прошедшей битвы: неподвижные тела на мостовой Косого переулка, легкий дымок, вьющийся над тлеющими остатками чужих палочек. Вся схватка заняла от силы секунд десять.       Меня начинает бить мелкая дрожь.       Теперь я знаю, кто такой Элиот Бартон.