Игра в четыре руки

      Мне долго везет. Но ничто не может длиться бесконечно, тем более везение…       Меня поймали, точнее, даже не поймали, а я сама крайне глупо попалась по пути из Выручай-комнаты в гостиную Хаффлпаффа, возвращаясь вечером после собрания Армии Дамблдора.       В этом году мы собираемся очень редко, в первую очередь из-за ограничения свободы перемещений по замку. Конечно, в Выручай-комнате мы можем чувствовать себя в относительной безопасности, но до нее ведь еще надо добраться. Мы все пользуемся дезиллюминационным заклинанием, стараемся ходить одним и тем же путем, если один раз кому-то удалось им пройти благополучно, но все равно время от времени кого-то ловят и наказывают.       Нас осталось очень мало — человек пятнадцать. Кто-то закончил школу в прошлом году, магглорожденные не смогли приехать, после Рождества не вернулась Луна, и нам ничего не известно о ее судьбе, Гарри, Рона и Гермионы тоже нет. Место лидера поначалу пустовало, и собрания проходили довольно бестолково: все только наперебой возмущались новыми порядками, гадали, что будет дальше, и спорили о том, что нам делать. Ребята строили планы борьбы и мести Пожирателям, один фантастичнее другого, но в итоге сами осознавали всю их нереальность.       Постепенно место лидера ко всеобщему удивлению занял Невилл. Тихий, скромный, верный товарищ Невилл, который шесть лет боялся тебя до дрожи, а теперь, кажется, разом утратил всякий страх и не боится больше никого и ничего.       Под его руководством собрания Армии стали более осмысленными. Он возобновил тренировки и решил пытаться пополнить наши ряды, для чего несколько раз совершал рискованные ночные вылазки, чтобы оставить на стенах горящие надписи о мобилизации в Армию Дамблдора. Кроме того, все армейцы должны были очень осторожно проводить агитацию среди учеников своего факультета. Также именно с подачи Невилла Армия провела несколько акций неповиновения, некоторые из которых — как например попытка выкрасть Меч Гриффиндора — потерпели неудачу из-за меня, и бунтовщики отделались легким испугом в виде чистки котлов без магии, ночных походов в Запретный лес или часом наедине с боггартом без палочки (взглянуть в лицо собственным страхам бывает даже полезно), некоторые удались, а некоторые, к сожалению, были пресечены Пожирателями со всеми вытекающими для участников последствиями.       Самого Невилла ловили уже не один раз. На него больно смотреть — на нем места живого нет, — но он не унывает. Он стал первым учеником Хогвартса, который испытал на себе действие Круциатуса, и, похоже, превратился в личного врага семейства Кэрроу, которые устроили на него настоящую охоту. Один раз Пожиратели даже заявились к его бабушке. К счастью, Августа Лонгботтом оказалась им не по зубам, но положение Невилла в школе стало просто угрожающим.       Вот это-то и стало главной темой последнего собрания Армии, на котором мне довелось побывать. Всем было ясно, что возвращаться Невиллу нельзя, потому что его просто убьют. Сначала думали над тем, как устроить ему побег из замка, но чем дольше об этом говорили, тем яснее становилось для всех, что это просто невозможно. К тому же, сам Невилл вовсе не хотел бежать — он был решительно настроен продолжать сопротивление. Он был уверен, что Гарри не сидит без дела, что рано или поздно он подаст сигнал, и тогда надо быть готовыми поднять Хогвартс, а для этого надо быть здесь. И тогда кто-то, кажется, Майкл Корнер, сказал:       — А давайте тогда останемся здесь.       — Где здесь? Мы и так все «здесь».       — Нет, здесь — это в Выручай-комнате. Здесь можно найти все необходимое, а насчет еды что-нибудь придумаем — не помрем, уж точно не скорее, чем там, — Майкл махнул рукой в сторону двери. — Это будет как бы наше общежитие.       — Общежитие Армии Дамблдора… А что, звучит неплохо, мне нравится, — Невилл окинул комнату взглядом, как бы примеряясь.       — Отличная идея, Майки. Решено — я остаюсь. Кто со мной?       — Ну, мне-то там точно ловить нечего, кроме Круциатуса, — усмехается Майкл, — а мне и одного хватило. Я с тобой.       Так почти все армейцы решают остаться с Невиллом в Выручай-комнате и продолжать борьбу оттуда. Я в меньшинстве — я не могу остаться.       — Ты как, Эми?       Я чувствую, что краснею: мне неприятно, что Невилл будет считать меня трусихой, несмотря на то, что я это вовсе и не я, и по сравнению с тем, чем я занимаюсь весь год, этот отказ сущие пустяки.       — Извини, Невилл, я не могу, ты же знаешь…       Но Невилл относится вполне с пониманием:       — Ах, да, твое лекарство… Конечно, тут его не достанешь. Ну, ничего — будешь нашей связной в тылу врага. Ты же не откажешься помочь, если что?       — Конечно, нет, Невилл. Мой галеон всегда со мной.       — Будь осторожна, и в случае чего ты знаешь, как нас найти. Удачи!       — И вам удачи, ребята. Еще увидимся!       — Обязательно!       — Не дождутся, гады! Мы еще их всех переживем!       — Бывай!       Я выхожу из Выручай-комнаты в полном смятении: я не знаю, что делать. Во-первых, я теперь не буду ничего знать о планах армейцев. Во-вторых, я не знаю, как поступить сейчас: сообщать тебе об «общежитии Армии Дамблдора» или нет. С одной стороны, безопаснее места в Хогвартсе сейчас уж точно нет, а с другой — если они что-то затеют и их поймают, в этом будет и моя вина. Хотя я же все равно ничего не буду знать об их планах…       Наверное, из-за этой моей задумчивости все и произошло. Я потеряла бдительность, забыла о дезиллюминационных чарах и почти не смотрела по сторонам, погрузившись в свои мысли.       И вот, рассеянно свернув за угол на одном из бесчисленных поворотов, я нос к носу сталкиваюсь с Амикусом Кэрроу.       От неожиданности мы оба на миг застываем соляными столбами, бессмысленно уставившись друг на друга. Я прихожу в себя первой и делаю какое-то движение, которое Кэрроу расценивает то ли как угрозу, то ли как намерение сбежать. Он мгновенно выхватывает палочку и нацеливает ее на меня.       — Стоять!       Голос у него как обычно тихий и какой-то блеклый, говорит он медленно, с присвистом растягивая гласные.       — Та-акс, поглядите-ка, что тут у нас…       Его тонкие губы растягиваются в довольную улыбку, а тусклые глаза загораются предвкушением, не сулящем мне ничего хорошего.       — Я могу объяснить, профессор…       Он не слушает.       — Три слепые мышки, три слепые мышки, Смотрите, как они бегут, смотрите, как они бегут… Пусть одна, зато целый барсучок! — он хихикает, довольный своей шуткой. — Они все бегут за женой фермера, Которая отрезала им хвостики разделочным ножом. Ну что ж, барсучок, погулял — и довольно. Пора возвращаться, а за женой фермера дело не станет…       — У меня есть разрешение…       — Пошли, барсучок, там все расскажешь. Все… — опять хихиканье, — вот уж точно. И не дергайся — побереги хвост до поры… Вы когда-нибудь в жизни видели такое зрелище, Как эти три слепые мышки?..       В полумраке подземелья тянет холодом и промозглой сыростью голых каменных стен. Черные тени, как гигантские марионетки, отплясывают дикий дерганый танец в неровном свете факелов. Пламя колеблется и чадит; едкий дым забивается в нос, царапает горло, разъедает глаза. Тяжело дышать, из глаз текут слезы — я почти ничего не вижу.       Руки. Как же болят руки! Стянутые цепями запястья горят огнем, а пальцев я уже не чувствую. Невыносимо ноют растянутые мышцы, вывернутые суставы. Кажется, еще немного — и не выдержат, лопнут сухожилия.       — Что ты делала на башне? — как на зло, я попалась как раз возле винтовой лестницы, ведущей на Астрономическую башню.       — У меня разрешение…       — У тебя разрешение на посещение библиотеки. Что ты делала на башне?       — Мне надо было сверить…       — Это мы уже слышали. И ради этого ты решилась нарушить запрет? Придумай что-нибудь получше, детка.       — Я не придумываю… мне правда надо было… у меня задание… я думала, я быстро, и никто не заметит…       — Последнее заклинание на твоей палочке — Акцио. Что ты искала на башне?       — Ничего… это раньше… амулет затерялся…       — Какой амулет?       — На шее…       Амикус Кэрроу бесцеремонно лезет за воротник моей мантии, подцепляет вощеную тесьму и вытаскивает Ворона.       — Ого! Непростая вещица… Родовой?       Какое-то мгновение я колеблюсь, но все же решаю, что безопаснее будет сказать правду — не стоит лгать там, где лгать не обязательно.       — Нет, это подарок… Верните…       — Чей?       — Ри… Эйрин Галлахер… Верните, пожалуйста…       Кэрроу медлит — амулет ценный, и отдавать добычу ему не хочется, но фамилия Галлахер имеет достаточный вес в магическом мире, чтобы десять раз подумать, прежде чем связываться.       — Ладно, держи свой подарок… пока… В твоей сумке обнаружено пять флаконов с зельем. Что это?       — Лекарство… мне надо каждый день принимать… я болею… все знают…       — Да, складно рассказываешь. Только, знаешь что, барсучок, я тебе совсем не верю, ни на кнат. А это значит, что пора звать жену фермера с разделочным ножом… Алекто! Твое время пришло, сестренка, приступай!       — Не надо… пожалуйста… я говорю правду… я всего лишь… не надо!       Бесполезно. Меня не слушают, и Алекто Кэрроу «приступает». Молча. Она ничего не спрашивает — она бьет. Я не знаю, чем: я не вижу луча, не слышу слов заклятия. Я слышу только сухой треск, щелчок — и в тот же миг мою спину наискось от плеча словно опаляет огнем. Еще щелчок — и на меня обрушивается следующий удар огненного бича …       Я не строю из себя героя — незачем. Да если бы я и захотела, просто бы не смогла. Я кричу от боли.       — Ну что, барсучок, не хочешь рассказать, что ты на самом деле делала на Астрономической башне?       Ровный, бесцветный, абсолютно спокойный голос Амикуса Кэрроу доносится до меня как будто издалека.       — Я говорю правду… поверьте, пожалуйста!       Не скрываясь, я реву в три ручья.       — Я больше никогда не нарушу запрет! Только не бейте!       Крысиное личико Амикуса Кэрроу внезапно оказывается прямо передо мной. Его холодные рыбьи глаза пристально вглядываются в мое лицо. С издевательской укоризной он качает головой:       — Увы, барсучок, не уверен…       И кивает сестре.       — Не надо!       Удар.       Господи, когда же это кончится… Как же больно…       Удар.       Я не слышу своего крика. В голове мутится.       Помоги мне, Северус, пожалуйста, помоги…       Удар.       «…На мою помощь можете не рассчитывать. Это значит, что если ваш маскарад с Оборотным зельем раскроют, вас убьют, и, скорее всего, убить вас придется мне…»       Удар.       Я подвела тебя… Прости…       Удар.       Меня накрывает спасительная темнота беспамятства.       Мне снится чудесный сон. Так хорошо, что не хочется просыпаться.       Мы с родителями гуляем в парке в нашем маленьком уютном городке. Ярко светит солнце, тепло — все одеты по-летнему легко, ярко и празднично. Слышны звуки веселой музыки. В руках у меня связка разноцветных воздушных шаров. Папа покупает мне мороженое, а потом мы все идем кататься на огромных качелях в виде пиратского корабля. Я сижу напротив родителей, они радостно улыбаются, и я хохочу им в ответ. Мы раскачиваемся высоко-высоко, вверх — вниз, вверх — вниз, так что дух захватывает…       И вдруг я вижу тебя. В своем неизменном черном одеянии ты резко выделяешься на фоне яркой пестрой толпы отдыхающих, и на твоем лице — единственном — нет улыбки.       Сквозь сон я слышу твой голос:       — Усыпляющее больше не давать.       — Не надо меня учить, господин директор! Хвала Мерлину, я не первый год занимаюсь своим ремеслом и не одну сотню пациентов поставила на ноги!       Женский голос. Высокий, пронзительный, дрожащий от негодования…       — Настойка растопырника и экстракт бадьяна — надежные средства, и через пару дней девочка будет в порядке. Но сейчас… Вы только взгляните на ее спину! Без усыпляющего…       — Послушайте, Поппи…       — Мадам Помфри, пожалуйста, господин директор! Давайте обойдемся без фамильярностей…       Мадам Помфри… Значит, я в Больничном крыле. Я жива, а это означает, что во время наказания я все-таки не наболтала лишнего, трюк с обороткой пока не раскрыт, и у меня еще есть время, знать бы сколько. Осознав этот факт, я окончательно прихожу в себя и обнаруживаю, что лежу вниз лицом на мягкой постели, а над моей головой кипят нешуточные страсти.       — Хорошо, мадам Помфри! — рычишь ты. — Мне прислал письмо Лорд Бартон. Он встревожен и намерен разобраться с этим досадным происшествием с его единственной дочерью и наследницей и выяснить, почему к ней было применено столь суровое наказание. Но это еще не все. Он напомнил, что его дочь не вполне здорова, и их семейный целитель настаивает, что ей совершенно необходимо ежедневно принимать специальное зелье, чтобы избежать осложнений. Лорд Бартон настоятельно просит нас проследить за тем, чтобы рекомендации целителя выполнялись неукоснительно. Вы понимаете? Ежедневно. Как мисс Бартон сможет их выполнять, если вы будете держать ее в забытьи?       Внезапно я отчетливо понимаю, что эта маленькая лекция предназначена не столько мадам Помфри, сколько мне, и решаю подать голос. Но сначала нужно немного приподняться и повернуть голову — опрометчивое решение, за которое следует немедленная расплата: истерзанная спина отвечает жгучей болью на малейшее движение. Мне едва удается сдержать крик, закусив подушку, но сдавленный стон все же достигает ушей целительницы. Она стремительно наклоняется ко мне, разом перестав обращать на тебя какое-либо внимание:       — Мисс Бартон, Эмили, вам нельзя шевелиться! Снадобье действует, и раны понемногу затягиваются, но до полного заживления еще далеко, поэтому, если вы не хотите, чтобы остались шрамы, лежите смирно. Лучше всего, конечно же, было бы снова погрузить вас в сон, но господин директор настаивает…       Мне все же удается повернуть голову, и я успеваю на мгновение поймать твой взгляд, прежде чем ты разворачиваешься и выходишь из палаты.       — Мадам Помфри, который сейчас час? Сколько я уже здесь?       Целительница обрывает свою тираду и, с некоторым удивлением глядя на меня, отвечает:       — Сейчас почти семь часов вечера, милочка. Вы здесь скоро уже как сутки: вас доставили вчера около одиннадцати. Вы были без сознания, и ваша спина была просто в ужасном состоянии, поэтому я сразу же влила в вас усыпляющее, чтобы спокойно обработать раны и избавить вас от лишних страданий. Я считаю, вам лучше было бы снова его принять, но господин директор…       Мадам Помфри упорно не желает упоминать твое имя. Впрочем, за эти месяцы я такого про тебя наслушалась, что уже научилась пропускать мимо ушей — все равно я ничего не могу сделать, так что лучше не обращать внимания, раз надо держать язык за зубами.       — Господин директор прав, мадам Помфри. Я очень ценю вашу заботу, но мне правда надо каждый день принимать лекарство. Моя сумка здесь? Оно как раз было в ней. И еще, пожалуйста, дайте мне мою мантию.       Целительница оскорбленно поджимает губы, но все же выполняет мою просьбу и кладет сумку и мантию на низенький больничный столик у изголовья кровати. Мадам Помфри — добрейшей души человек, и мне ужасно жаль ее расстраивать, но у меня нет выхода. Я стараюсь загладить свою вину, поблагодарив ее как можно сердечнее.       — Вам нужна моя помощь, мисс Бартон?       — Нет, мадам Помфри, спасибо, я справлюсь.       — Ну, как знаете. Перевязка завтра утром в восемь.       С этими словами мадам Помфри выходит из палаты, чуть резче, чем нужно было, закрыв за собой дверь. Кажется, мне так и не удалось смягчить ее обиду.       Теперь пора приниматься за оборотку, но это оказывается легче решить, чем сделать. Помощь мне бы определенно не помешала, только ждать ее неоткуда. Какое-то время я лежу, собираясь с духом и борясь с искушением отложить прием зелья хотя бы на полчаса: вчера вечером я приняла его как раз перед тем, как идти на собрание Армии. Но тянуть нельзя: тишина и полумрак палаты убаюкивают не хуже усыпляющего зелья, и я чувствую, как глаза опять начинают слипаться. Нет, надо сейчас.       Осторожно подтягиваю к глазам руки: на запястьях широкие повязки, пальцы красные и распухшие, как сосиски. Пробую сжать кулак и пошевелить пальцами — боль есть, но терпимая, кисть работает, хоть и скованно, и пальцы неважно слушаются. Ладно, с руками более-менее порядок, теперь надо встать, вопрос — как? Делаю несколько глубоких вдохов-выдохов, опираюсь на руки и, стиснув зубы, поднимаюсь одним длинным плавным движением, перекатом садясь на край кровати. От боли перехватывает дыхание, перед глазами мелькают разноцветные мушки — спину будто окатили жидким огнем. Сижу, тихонько подвывая и глотая льющиеся по лицу слезы. Когда немного отпускает, осторожно, стараясь сидеть прямо и шевелить одними только руками, подтягиваю к себе на колени сумку, достаю бутылочку с зельем и коробочку с волосами Эмили из потайного кармана мантии…       Мне все же опять повезло: Пожиратели не слишком тщательно обыскали мои вещи и не стали выяснять, что же все-таки за зелье я таскаю за собой в сумке. Правда, о моей якобы болезни действительно было известно всем учителям, включая Кэрроу, так что и спрашивал меня Амикус просто для проформы. Им надо было нагнать страху, дать понять, что меня подозревают в чем-то серьезном — так, на всякий случай: вдруг что-то знаю — не про себя, так про других — и выболтаю с перепугу или от боли…       Выпив порцию зелья, возвращаю сумку и мантию на прикроватный столик и совершаю обратное путешествие в положение лежа на постель. Совершенно без сил, беззвучно плачу в подушку и жду, пока утихнет пляшущее по спине пламя.       И незаметно проваливаюсь в сон.       На следующее утро, после весьма болезненной перевязки, когда мадам Помфри уходит, оставив меня одну, в распахнутое окно неожиданно влетает крупная сова, к лапке которой привязан небольшой, но судя по тяжелым взмахам крыльев и недовольному уханью, довольно увесистый для птицы мешочек. Сделав круг над моей кроватью, сова совершает посадку на прикроватный столик, укоризненно глядя на меня круглыми желтыми глазами.       Чертыхаясь сквозь стиснутые зубы — правда, за ночь целебные зелья оказали свое действие, и сегодня боль в спине уже не вызывает таких явных ассоциаций с адским пламенем, — я сажусь на кровати и отвязываю мешочек. Осторожно разматываю тесемку и заглядываю внутрь — в мешочке лежат десять флакончиков с темной жидкостью. Оборотка! Наверняка ты постарался. Ну конечно, у меня ведь осталось всего четыре порции, а еще неизвестно, сколько я здесь проваляюсь, и когда смогу снова побывать на Астрономической башне. Ты просто меня спасаешь!       Уханье из укоризненного становится требовательным, выводя меня из состояния умиленного созерцания свидетельства проявленного тобой участия к моей судьбе. Вдобавок, круглая голова чувствительно бодает меня в плечо. Я со злостью смотрю на свою благодетельницу, что, впрочем, ее ничуть не смущает, но делать нечего — приходится тянуться за сумкой и выуживать пару кнатов, чтобы опустить их в карманчик, привязанный ко второй лапке. Получив оплату за свои услуги, сова тут же теряет ко мне всякий интерес, взмахивает крыльями, чуть не опрокинув меня на постель, и бодро вылетает в окно.       Я провожаю ее взглядом, потом прячу флакончики с зельем в свою сумку и ложусь на кровать. Спина ноет и жжет, но это не важно. Я лежу и улыбаюсь сквозь слезы. Меня наполняет спокойная уверенность в том, что все будет хорошо.       Из-за того, что я постоянно нарушаю рекомендации мадам Помфри лежать смирно и тревожу свою несчастную спину, заживление ран затягивается. Мадам Помфри отпускает меня только через неделю. Во время последнего осмотра, размотав бинты и окинув меня внимательным взглядом, целительница недовольно поджимает губы.       — Ну что там, мадам Помфри — зажило? — нетерпеливо вопрошаю я целительницу, ибо валяние целыми днями в кровати мне уже изрядно острочертело, хотя, честно говоря, это была самая спокойная и мирная неделя за весь год.       — Наверняка уже все в порядке: у меня уже два дня почти ничего не болит, а сегодня так вообще ничего.       — Зажить-то зажило, но остались шрамы. Я же вас предупреждала, а вы меня не послушались.       — Но, мадам Помфри, шрамы это же не так страшно — главное, что все зажило.       — Шрамы, мисс Бартон, украшают мужчину, а вовсе не юную девушку, — назидательно сообщает мне целительница. — Но, поскольку тут уже ничего не поделаешь, вы можете идти.       Я покидаю Больничное крыло как раз во время дневной прогулки, когда все собираются во дворе. В замке остаются только не занятые присмотром за учениками учителя и пациенты мадам Помфри. В опустевших коридорах и классах на время воцаряются гулкая тишина и спокойствие. Иллюзия свободы.       Я не тороплюсь на улицу. Мадам Помфри обмолвилась, что сегодня на прогулке надзирают оба Кэрроу, и для меня это просто чудесная новость: значит, времени у меня предостаточно. Прогулка только началась, и меня не хватятся еще долго. Не знаю зачем, но я поднимаюсь на Астрономическую башню, хотя нужды в этом нет никакой — оборотки мне пока хватает, и ты наверняка еще не оставлял для меня следующей партии. Наверное, мне просто хочется побыть одной, подышать чистым свежим воздухом, насладиться простором, попытаться вернуть ощущение чуда Хогвартса, так истончившееся за этот проклятый год — лучшего места для этого, чем Астрономическая башня, не найти во всем замке.       Я медленно поднимаюсь по крутым ступеням узкой винтовой лестницы, сегодня я никуда не спешу и не прячусь. Переступаю порог — Астрономическая башня встречает меня своей обычной прохладой, тишиной и умиротворенностью. Я делаю несколько шагов, и вдруг замираю — возле одной из колонн, поддреживающих высокие стрельчатые арки, ограждающие смотровую площадку башни, застыла одинокая человеческая фигура в длинном черном плаще.       Ты стоишь у самого края, в полушаге от разверзшейся под ногами бездны, спиной ко входу — совершенно не свойственная тебе беспечность, — не замечая меня, и смотришь вниз во двор замка, где, как я наверняка знаю, в эту минуту маршируют колонны учеников под выкрики и наставления пожирательского семейства.       У меня перехватывает дыхание. Я не успеваю ни о чем подумать — меня как пружиной подбрасывает с места, и даже не вскрикнув, а выдохнув: «Нет, о господи, нет», — я бросаюсь к тебе, чтобы перехватить, удержать, не позволить…       Ты успеваешь обернуться, и я мертвой хваткой вцепляюсь в тебя обеими руками, с рыданиями уткнувшись лицом в складки плаща на твоей груди. Удержать, не позволить… Ни за что… Никогда…       И в ту же секунду я осознаю свою ошибку, нелепую, глупую, несуразную оплошность. Отчаяние сменяется жгучим стыдом: как же я могла хоть на мгновение, хоть на долю секунды вообразить, чтобы ты… Это невозможно, совершенно немыслимо, это вообще последнее, что можно про тебя подумать… Если бы я подумала… Мерлин, какая же я все-таки дура… Как же стыдно…       Я продолжаю рыдать взахлеб, прижавшись к тебе, как ребенок, сгорая от стыда и не смея поднять глаз. Меня прорвало, как плотину, и я не могу остановиться.       Ты молчишь. Не пытаешься оторвать меня от себя, не ругаешься, не кричишь, не высмеиваешь мой глупый промах и не пытаешься меня успокоить. Ты просто молча стоишь и смотришь на меня сверху вниз. Я чувствую твой взгляд на своем затылке, он жжет меня огнем, и мне хочется сжаться в комок или провалиться прямо сквозь каменный пол.       В конце концов поток слез из моих глаз иссякает, и я только судорожно всхлипываю, постепенно успокаиваясь. И когда я, наконец, затихаю, ожидая твоего приговора, ты тихо произносишь:       — Вам пора, мисс Смит. Надо возвращаться.       Мисс Смит… Я уже и забыла, когда меня последний раз так называли, успела отвыкнуть от своего имени… У меня чужое имя, чужая фигура, чужое лицо, и я смотрю на тебя чужими глазами. Спасибо, что напомнил…       — Спасибо, профессор… И простите меня.       — За что? — ты, кажется, искренне удивлен.       — За это… — я делаю неопределенный взмах рукой, неловко пытаясь улыбнуться. — Не важно. Мне действительно пора. До свидания.       И я возвращаюсь.