Оцени психа, может, он твой избранный

      Клод заходит к ним раз в неделю, привозит продукты, возит Джима на процедуры и выводит гулять, как собаку, только не на поводке, а в коляске. Иногда он читает ему, хотя Маккен чаще всего выглядит так, словно ему плевать на эти знаки внимания, как плевать на самого Фаустуса.       Матери Джим безразличен. Она и не видит его словно. Эта худая измученная женщина, равнодушная ко всему, встречает Клода подобием улыбки и никогда ничего ему не говорит. Джима она не видит вовсе, потому что не хочет смотреть на него. Их редкие встречи оканчиваются взаимной перепалкой и упрёками, которые расстраивают обоих. Тогда Джим вываливает свои обиды на Клода, кричит, что это всё его вина, что ублюдок сделал его инвалидом, а сам целый и невредимый продолжает жить так, словно ничего и не было. Фаустус не прерывает его и не оправдывается. Джим в своём горе выглядит живым, и потому Клод не пытается объяснить ему хоть что-то. У Маккена после аварии провалы в памяти и он не помнит, кто на самом деле сидел за рулём. Врачи рекомендуют ждать, делать массажи, пить таблетки, заниматься. Джим делает всё из-под палки, не особо надеясь на то, что когда-нибудь сможет встать с коляски.       — Так и будешь торчать тут весь день? — зло спрашивает Маккен.       — Тебя что-то не устраивает?       — Твоя рожа меня не устраивает. Какого хрена ты на меня так смотришь?       Фаустус отворачивается, но и это Маккена не успокаивает. Его прямо подмывает сказать очередную колкость.       — Думаешь, что когда-нибудь я скажу тебе спасибо за это? — интересуется он. — Не скажу, даже если бы стал ходить, не сказал бы.       — Я это знаю, — безразлично отвечает Фаустус.       — Ну так и не хуй заниматься этим! Зачем тебе это? Ты же блять, весь из себя занятой. С десятью телефонами и совещаниями по полдня! У тебя в оборотах миллионы и в придачу секретарша с ногами от ушей, не поломанными ногами! На каблуках от Gucci.       — Заткнись, — просит Клод, доставая сигареты и открывая окно. Он нервно закуривает и смотрит на то, как по улице лениво бредут люди, явно прогуливаясь. — Хочешь, выйдем?       — Чтобы опять все пялились на меня?       — Никто на тебя не пялится, — говорит Клод.       — И гадали, а кто ты мне такой? Отец или всё-таки кто похуже.       — Странные у тебя ассоциации.       Джим замолкает, а потом двигает своё кресло в сторону выхода, желая побыть в одиночестве.       — Я там персики принёс, — говорит Клод.       — Сам их ешь.       — Ты обедал? — спрашивает Фаустус, оборачиваясь к Маккену, который от злости никак не может попасть в проём. Он оставляет свои попытки, поворачивается к Клоду.       — А ты? — спрашивает он вдруг.       — Нет, сразу к тебе приехал.       — Скажите, какой благородный. Ты же меня даже не знаешь, ну подумаешь, трахнулись пару раз? Ты сам сказал…       — Пошли, — прерывает его Фаустус, туша сигарету и подходя к Джиму, проталкивая его коляску к кухне.       — Ты избегаешь разговора, — говорит Джим. Клод ничего не отвечает. Кипятит чайник, достаёт из пакета: персики, виноград, сладкие булочки с кремом. Одна сразу распаковывается Джимом и он тут же кусает её за бок. Когда он видит, что Клод хочет уйти из кухни, говорит:       — Мать не зови.       — Джим.       — Не зови, — ставит ультиматум Маккен. — Поем, тогда можешь хоть облобызаться с ней.       — Ты опять ей грубил.       — Я ей грубил? Я?! Она меня уродом считает, калекой, ёбанным педиком, которому так и надо.       — Неправда.       — Неправда? Она лицемерная сука. При тебе она другая. Конечно, ты же обеспечиваешь её ребёнка-урода и даже няньку нанял, чтобы зад подтирала.       — Джим, — морщится Клод.       — Не обольщайся, она знает, что ты тоже педик, только продажность не даёт ей говорить о тебе плохо. Она всегда была такой.       Клод, видя, что спорить бесполезно, относит чай и булочки матери Маккена в комнату. Когда он возвращается, Джим ревностно оглядывает его, пытаясь отыскать следы измены или ещё чего-то. Маккен понимает, что подобные мысли глупы и не обоснованы. Клод не заинтересован в женщинах. Тем более что он вряд ли бы заинтересовался кем-то, кто выглядит так, как мать Джима. Маккен сам выглядит не лучше. И от этого ему особенно плохо. Клод всегда свеж, на нём идеально сидят костюмы, его запонки на рубашках подобраны в тон галстуку. А Джим иногда по четыре дня не моет голову, от этого она похожа на спутанное гнездо. Он похудел и осунулся. И у него даже нет желания сменить пижаму на домашнюю одежду. Если Фаустус и был когда-то заинтересован в нём, что ж, всё это в прошлом. Теперь Клода держит рядом только вина. «Это не так уж плохо. Он бы мог вообще забыть о твоём существовании», — думает Джим.       — Я бы мог приготовить что-то, — говорит Клод, смотря, как Маккен поглощает уже вторую булку.       — Нет, — отвечает он. — Не хочу, лучше налей ещё чая.       Фаустус наливает чай Джиму и себе.       — Как долго ты намерен продолжать всё это? — вдруг спрашивает Маккен, поражаясь предупредительности Клода.       — Столько, сколько потребуется для твоего выздоровления.       — Не будет никакого выздоровления, — тут же говорит Джим. — Я сдохну в этом проклятом кресле. И ты даже не сможешь подрочить на меня, потому что я останусь таким же уродом.       — Заебал нести эту чушь.       — Чушь?! — вскидывается Маккен. — Ты что извращенец? Тебе нравится, когда я такой? А может, ты из тех, кто дрочит на инвалидов?       — Даже если так? Тебе какое дело?       — Да ты, блять, сплошное открытие, — говорит Джим, чуть успокоившись. — Ладно, по фигу, будь и дальше таким охуенно загадочным. Тебе даже идёт.       Когда приходит время, уходить, Клод прощается с матерью Джима, так и не вышедшей из своей комнаты; надевает пальто, туфли. Маккен смотрит на него больным просящим взглядом. Он похож на обиженного щенка, который ждёт ласки от хозяина.       — До следующей пятницы? — спрашивает он.       — Нет, — обрывает надежду Клод, — в пятницу я не смогу прийти.       Внутри Маккена растёт горечь и уверенность в том, что завтра он нажрётся таблеток, а там… «А там, что будет», — обещает он сам себе. Кому он нужен такой? Он и раньше был нужен только на одну ночь, вечный клубный мальчик, сладкая детка, для которой секс — не повод для знакомства. Теперь он — сломанная кукла, всё ещё привлекательная, но сломанная. Испорченная, потухшая, она может только истерить и сыпать обвинениями. Никто бы не выдержал, а у Клода были стальные нервы, раз так долго смог вытерпеть его.       — Хорошо, — говорит Джим, глотая ком в горле. — Тогда…       Он не знает, что добавить, а из глаз уже льются слёзы. Фаустус оборачивается к нему, чтобы как всегда коснуться спутанных волос, и замирает. Клод присаживается рядом, смотрит на Джима, тот пытается отвернуться, но две ладони не дают ему этого сделать. Фаустус целует Маккена в дрожащие солёные губы.       — Я приду в четверг вечером, — говорит он, — а в выходные съездим куда-нибудь.       Джим смотрит на Клода со смесью надежды и недоверия, но всё-таки кивает.       — Спасибо за персики, — говорит он, шмыгая носом. Конец.