Вслепую.

Не верьте сказкам. Они были правдой. Не верьте себе. Сознание – это обман. (с)

***

– Тёмная магия? Кивок, адресованный собеседнику, резкий и слишком уж поспешный. – Я сразу почувствовал. Это не обычное Забвение. Его память сперва разделили на части, а затем с кристаллической точностью выудили и уничтожили выбранные куски. Восстановить невозможно. – последние слова вырываются помимо воли, безотчётно, почти шёпотом, вместе со жгучей болью, терзающей, рвущей душу в клочья. – Персиваль, вы можете создать новые. – широко распахнув глаза, рыжий паренёк смотрит на мракоборца с детской непосредственностью, свойственной только ему. – Воспоминания. – Он боится меня, Скамандер. – горько вздыхает маг. – Я чувствую каждую его эмоцию, чувствую всё, буквально всё, что он переживает. Даже не подозревал, что пугал его настолько сильно. Он презирает меня. – Это не так. – мягко возражает Ньют, осторожно поправляя, в очередной раз отвалившуюся, застёжку на старом, но удивительно хорошо сохранившемся чемодане. – Криденс никогда не презирал вас, напротив, мне казалось, он был вами восхищён. Вы первый, кто обратил на него внимание. Вы были добры к нему и... – Не был. – отрезает Грейвз, переводя взгляд с потрескивающих поленьев в камине на знатока магических существ. – Он тянулся ко мне, а я отталкивал, отвергал. Именно таким я был в первые месяцы нашего знакомства. Именно таким он видит меня сейчас. – Но вы изменились! – пылко возражает рыжий волшебник. – Вы его полюбили. Персиваль, – не без труда повернув голову, – зрительный контакт никогда не был его фишкой, – Ньют вздрагивает, угасшая жизнь в глазах мракоборца причиняет ему почти физическую боль. – Не допускайте даже мысли о том, что Криденс не сможет снова вас полюбить. Любовь – самое необъяснимое и невероятное, что есть в этом мире. Нет, ещё есть Парящее Зло, но... Вы меня поняли. Молодой маг застенчиво опускает взгляд. – Думаешь, шанс есть? Когда равновесие расшатано, нарушено, сломлено, а стойкое, нерушимое спокойствие сгинуло, оставив после себя лишь призрачные следы, больше всего страшат мысли: «Что, если не получится исправить? Вдруг, это навсегда?» – Само собой. Помните, вы должны вновь стать для него... кем-то важным. Настолько же, насколько он сейчас важен вам. – Что... что вы, ох... – юноша захлебнулся волной эмоций, окатившей с головы до пят, едва мракоборец опустился перед ним на одно колено. – Криденс, – яркое пламя в глазах мага искрилось, согревая, закрывая от холодного, бездушного мира. – Родной... Ты моё всё, слышишь? Это не изменится. Никогда. Обещаю. – Я верю вам, – прерывисто дыша выдохнул Бэрбоун, сердце колотилось в бешеном ритме, руки вспотели и предательски тряслись. Чувствуя, как Грейвз нежно сжал его пальцы, невольно сорвался. – Я вас... Я вас... Укоризненный взгляд настиг сквиба, и он тут же залился краской. – Я люблю тебя. – еле слышно прошептал юноша. В разуме бушевали агония и покорность, жажда и стыд за желаемое, страсть и готовность принадлежать. Полностью. Ничего не требуя взамен. Холодное прикосновение к разгорячённой коже, и на его пальце оказалось тонкое серебряное кольцо. Кажется, Криденс напрочь забыл, как дышать. Невозможно. Нереально. Обман. Или правда? Его полюбили, впервые полюбили настолько же сильно, как он любит в ответ. Персиваль поднялся, притягивая юношу к себе, стерев границы, заполнив пустоту, разделявшую их. Коснувшись губами шеи, зарывшись пальцами в густых, непослушных волосах, безбожно потеряв контроль, едва у Бэрбоуна вырвался первый судорожный вздох. Оказавшись во власти у стихийного, палящего безумия, целует так отчаянно и жадно, и кажется, понимает: вот он – вкус счастья. – Простите, – кроткий, тихий голос вырывает мракоборца из объятий полу воспоминания, полу сна. – Могу я... могу я немного побыть здесь? Если вы не против. Криденс. Ещё больше натягивает рукава пиджачка на руки, ища в них хоть капельку тепла, пытаясь унять сильную дрожь. Грейвз в ужасе осознаёт, насколько же он идиот. На улице мороз, а он послал мальчика в комнату, где давно никто не живёт, всего лишь валяются вещи Бэрбоуна, и явно не растоплен камин. – Боже... прости. Да, конечно. – Персиваль вскакивает с места у огня, и юноша робко опускается в кресло, протягивая к теплу замёрзшие руки. Лёгкий взмах волшебной палочки, и на плечи Криденса приземляется шерстяной плед, а ещё через мгновение на столике рядом оказывается кружка горячего чая. На часах без пяти двенадцать. Ньют трансгрессировал десять минут назад. Стыд сковывает тело, чувство вины грызёт изнутри. Криденс... бедный мальчик, он не решался спуститься, слышал голоса, боялся помешать. – Послушай меня, – мракоборец опускается перед юношей на колени, вызывая у того неописуемое удивление. – Если тебе что-то нужно, если ты что-то хочешь, прошу, не молчи. Не медли, не тяни. Обещаешь? Воспоминания настойчиво рвутся в воспалённое сознание. Эти слова уже звучали. В день, когда Криденс впервые переступил порог его дома. – Я думал, вы... – сквиб умолкает, обхватывая ладошками горячую кружку, впитывая её тепло, поднося к губам, делая маленький глоток. Персиваль не может отвести от лица юноши взгляд, хоть помнит каждую чёрточку, каждый изгиб. Изо всех сил гоня прочь назойливые, манящие, позорные мысли. Не смеет даже положить руку на его колено, боясь напугать. – Я что? Ненавижу тебя? – Не считаете меня человеком. Боль. Пронзающая, невыносимая, скребущая по струнам души, оставляя после себя мерзкие, дребезжащие звуки. Боль. Наносящая глубокие, кровоточащие раны, которые даже став шрамами, вечно будут саднить. Боль. Пульсирующая в висках навязчивыми выкриками: «Заслужил!» Боль. Сжимающая сердце в стальные тиски, парализуя, утягивающая за собой в бездну, страшную бездну правды. Криденс не выдумывает, не врёт. Тот Персиваль Грейвз, действительно, считал сквиба низшей ступенью эволюции, не достойным звания «человека». Его солнце, его спасение, жизнь для мёртвой души, свет для серого, бессмысленного, пустого существования. Насколько же больно, насколько плохо было ему? Бедолаге, сносящему унижения и побои матери, изгою, жертве грубых, жестоких насмешек. Мракоборец помнит, как впервые, с совершенно гнусной целью обмана, коснулся губ Криденса. Как ничтожно мало ласки и тепла было в жизни юноши, если от лёгкого, почти невесомого поцелуя, тот чуть не потерял сознание. – Ты больше, чем просто человек. – поднимаясь, тихо произносит волшебник. Пусть всё, что есть между ними, сейчас похоже на обугленные крылья мотылька. Надежда ещё порхает где-то рядом, вопреки всему не сожжена дотла. Криденс долго смотрит на пламя, бушующее в камине, слушает треск горящих дров, вдыхает пьянящий аромат огня, плотнее кутаясь в плед. Мерный стук часов успокаивает, убаюкивает, погружая юношу в глубокий, ровный сон. Но перед тем, как отправиться к Морфею, тот чувствует прикосновение сухих и тёплых губ ко лбу.