Вслепую.

Вслед за пустым упрямством всегда спешит поражение. (с)

***

Крошечная лапка проворно выныривает из чемодана сквозь узкую щелочку, – промах Ньюта, замок давно пора починить, – следом за ней и острая, хитрая мордочка. Прерывисто и часто дыша, озираясь по сторонам, зверёк цепляется за край, вылезая целиком. – Ну-ка стой, приятель. Ты куда собрался? Рыжеволосый волшебник через зеркало укоризненно смотрит на маленькое существо, напоминающее зрячего крота, с блестящей, отливающей серебром на ярком свету, гладкой, чёрной шёрсткой. Нюхлер лишь фыркает, скашивая две маленькие чернильные бусины, – два искрящихся, озорных глаза, – влево, прямо на дверь. Скамандер отворачивается от зеркала, молниеносным прыжком бросаясь в сторону проказника, и опаздывает лишь на долю секунды. Нюхлю удаётся ловко улизнуть, распластавшись по полу, кружась, вертясь, несясь навстречу дверному проёму с выражением неописуемого счастья на морде. – Только бы ювелирная лавка, а не банк. – с тревогой бормочет маг. – Куда-то собираетесь? Ньют оборачивается. Его внимательно изучают – вдвое увеличившиеся от чрезмерной худобы, – глаза бледного, черноволосого юноши. – Тина пригласила провести сочельник у них. – волшебник тщетно пытается справиться с непослушными, растрёпанными рыжими вихрами. – Она вам нравится? – Я нахожу её весьма интересной... – Ньют краснеет, как варёный рак. – Ах, да! – хлопает себя по лбу. – Ты тоже приглашён. – Я? – на лице сквиба морщинкой пролегает растерянность, которую торопливо сменяет лёгкий трепет. – А... Мистер Грейвз... – Тоже будет. – кивает Скамандер. – Но Персиваль заверил меня, если ты против, он не придёт. – Я... – голос дрожит, срывается, обращаясь в сиплый хрип. – Я... Не против. Пытаясь скрыть от Ньюта тайное, пылкое, непреодолимое желание, подчинившее, связавшее мысли тугим узлом, Криденс – не выходит, – вылетает из комнаты, прислоняясь к холодной стене в коридоре, опуская тяжёлые веки.

***

Зима подкралась, облачив город в белоснежный иней, подарив деревьям тёплые, толстые шубы – белые, как мел, как тонкий, нежный лунный свет, – надёжно скрывшие ветви от стужи и холода. Казалось, город погрузился в вечные сумерки, каменные мостовые, исхоженные вдоль и поперёк, покрылись полупрозрачной ледяной коркой. А если вдруг выдавался солнечный день, когда глаза слепило от бликов с витрин, и стены домов оказались неестественно яркими, свет всё равно был лжив, и ничуть не согревал. Сперва, отчаянно не хотел его видеть. Проводил дни напролёт свернувшись в клубок, прижав колени к груди, зажмурив глаза, не выходя из комнаты, которую Ньют наколдовал в своей маленькой квартирке буквально из ниоткуда. Знал, волшебник объявлялся не один раз. Слышал его голос: уставший, тревожный, но успокаивающий, мягкий, нежно ласкавший возбуждённый разум. Не заметил, как стал неплотно прикрывать дверь, лишь бы лучше слышать, – вспомнить бы, что, но только, разве это важно? – слушать, жадно ловя каждый тон, каждый звук. Боялся ночи. Сны, как карнавал, как безумный парад отточенных, бредовых видений: чудовищ со смертоносным оскалом, извергающих из пасти взбесившееся пламя, химер, разинувших немые челюсти в беззвучном, – навечно застывшем в пустоте, – парализующем крике. Пиршество уродливых карликов со злобными, налитыми кровью глазами и щупальцами вместо рук, утягивающих его в глубокую, бездонную пропасть. Полночный бал для полчища гигантских существ с рогами демонов и крыльями ангелов, летящих, пикирующих, парящих, сбивающих с небес молнии, швыряя их на землю, разбивая шаткую реальность вдребезги. И людей, безликих, отбрасывающих бешеные, вздыбленные тени: рычащих тигров, готовящихся к прыжку пантер, ревущих мамонтов, хромающих шакалов и шипящих змей. Просыпался с криком, кромсавшим ночную тишину на колкие, ребристые части. Трясущимися пальцами зажигал свечу и смотрел, как крохотное пламя теплилось перед ним, обращая тонкую восковую полоску в огарок. Но однажды. Всё прекратилось. Помнил, как проваливался в очередной кошмар, скользя по чёрной, зеркальной глади озера под небом, что никогда не знало звёзд, и вдруг заметил, как прямо перед ним... Дюжина, сотня, тысяча ярких огоньков! Целая галактика, покинувшая далёкий космос, рассыпавшаяся мигающими капельками света. Они вспыхивают, трепещут, сливаясь в огромное зарево, заключая его в непроницаемое кольцо. Освобождая пленённую кошмарами душу, прогоняя мёртвый, могильный холод и вязкий морок, наполняя светом зияющую, аспидно-чёрную пустоту. Никогда не чувствовал себя настолько живым. – Думаю, это Персиваль. Ложка с грохотом вылетела из рук, приземлившись в суп, обдав волной горячих брызг. – Он может управлять твоими снами через вашу связь. Думаю, это он убрал кошмары. В словах рыжего волшебника был резон. С тех самых пор не просто хотел, жаждал его увидеть. Хоть краешком глаза. Пусть лишь силуэт, ускользающую тень. Наяву, во сне, где угодно. Ледяной пустотой, вечным падением стала уже не ночь, но томительное ожидание, терзающее, вонзающее в сердце острые шипы. Перебрели клокочущие реки гнева, пронеслись сквозь густые заросли сомнений, прорвались чрез дебри обиды и страха, и прибыли, – все и сразу, целым валом, – сперва отрезвляющие, после саднящие, занозой проникающие под кожу, мысли, что лишь испугался правды. Выслушать, понять, принять? Сложно, больно, страшно. До безумия страшно. Отречься, закрыться, сбежать? Легко. Непростительно легко. Осознал, что не снимал кольца. Никогда. Ни на миг. Прохлада серебра, – как чистый, нетающий снег в заброшенных развалинах замка на вершине высокой скалы, упирающейся в небо, – донельзя сочеталась с холодом пальцев. Будто назло его желаниям, терзаниям, порывам, судьба решила сделать всё наоборот. Мракоборец вовсе перестал объявляться у Ньюта, как бы юноша не верил, не надеялся, не ждал. Клочок бумаги с признанием всё чаще оказывался в руках, слова, как молитва, зачитывались до дыр, а мысли топили разум, словно бурный прибой. Жаль, у него нет дневника целиком. Если бы он только мог прочесть, мог узнать... И снова злость. И снова отчаяние. Набегает неистовыми волнами, растекается по телу, застывая и разбиваясь, уничтожая и воскрешая. Из раза в раз. Замкнутый круг.

***

Дыхание перехватывает, лёгкие будто стягивает тугой, невидимый обруч. Сердце поневоле замирает, но лишь на неуловимое мгновение, чтобы после неистово забиться в груди, словно задавшись целью вырваться наружу. Криденс не в силах отвести от стройной фигуры взгляд. Волшебник выглядит изнурённым, хоть и пытается это скрыть. Неприятный холодок пробегает по спине от сдержанного кивка вместо приветствия, от почти пустого, едва ли не мёртвого взгляда. Должен, хочет подойти, сказать что-то большее, пусть даже банальные слова благодарности, но страх набрасывает свои стальные, звенящие оковы. Слишком душно, нужен воздух. Слишком шумно, не привык быть среди людей. Взор медленно застилает густая, молочно-белая пелена. – Криденс? – тихий, знакомый голос совсем рядом. – Эй, Тина! Мы на улицу. Следи, чтобы Якоб не слопал все тыквенные пирожки. Мракоборец поддерживает его за талию, не позволяя юноше безжизненно рухнуть на пол. – Всё хорошо. Я с тобой. Городская улица смотрит на них тусклыми фонарями и запертыми дверьми, за которыми бушует праздник, а молчаливая ночная свежесть проникает в разум, отрезвляя. – Вы... Я хотел... Спасибо вам... Юноша поднимает взгляд, и холод пронзает его с новой силой. Глаза Грейвза не мертвы. В них даже не пустота. В них – неизвестность. – Что вы сделали? – теряя голос, шепчет Бэрбоун. – Поставил щит. – Щит? – ужас костлявыми пальцами хватает за горло, перекрывая доступ к кислороду. – От меня? Персиваль осторожно касается щеки сквиба рукой, и тот мгновенно поддаётся на прикосновение, склоняя голову, закрывая глаза, чувствуя тепло, струящееся по телу. – Мой милый мальчик, если бы ты знал... Как я жалею, что причинил тебе столько боли. – его голос похож на потухшее пламя: тихий и ровный, ведь искр больше нет, нет и резвых языков пламени. – Я думал, всё смогу исправить. Свою ложь. Прежние ошибки. Боялся тебя напугать. Боялся потерять... Юноша накрывает руку мага своей, в страхе, что тот его отпустит. – ...Не хотел понять, что решать должен был ты. Криденс чувствует, как в свободную ладонь опускается что-то, на ощупь напоминающее книгу. – Что это? – Вопрос, конечно, сложный. – волшебник придал лицу серьёзный, задумчивый вид. – Давай-ка поразмыслим. Сегодня Рождество. А эта штука подозрительно напоминает подарок. – Пода-а-арок? – с недоверием протянул юноша, бережно сжимая в руках квадратную коробку в пёстрой обёртке. – Ты как-то слишком сильно удивлён. – засмеялся Персиваль, но тут же осёкся. – Погоди... Тебе, что, никогда... Никогда ничего не дарили? Криденс помотал головой, зачарованно глядя на коробку. – Боже, я и не думал, что у тебя настолько запущенный случай. – взъерошив волосы у него на голове, поймав скромную улыбку, скользнувшую по лицу юноши, мракоборец вопросительно поднял брови. – Не хочешь, ну допустим, открыть? – С Рождеством. Лёгкий, нежный поцелуй, от которого щека бессовестно начинает пылать. Бэрбоун распахивает глаза, но рядом уже никого, лишь безмолвная, хмурая ночь глядит на него пустым, слепым взором. Поднимая подарок перед собой, видит ветхую тетрадку в изрядно потрёпанном переплёте. Переворачивая, замечает с обратной стороны инициалы

К.Б.

выведенные золотыми чернилами своеобразным, витиеватым почерком.

***

Глубокой ночью лишь прохладный полумрак города чувствует трепыхание полузабытой жизни.