Вслепую.

Можешь не смотреть, от этого ты не перестанешь видеть. (с)

***

Сухие, слипшиеся от слёз ресницы слабо дёргаются, пальцы вздрагивают, чувствуя тепло. Тепло. Оно повсюду. Если это рай, именно таким его и представлял. Кто-то невидимый, но ощутимый, реальный, живой крепко прижимает к себе. Горячая, чуть дрожащая рука скользит по волосам, по лицу, опускаясь ниже, замирая на шее, вероятно, уловив участившийся пульс. – Криденс? – мягкие губы касаются его лба. – Всё хорошо, ты со мной. ...Хочу просыпаться с тобой. На колком, шершавом диване или мягкой кровати, под одеялом и без, уткнувшись в твою грудь, чувствуя твоё тепло, впитывая его, слушая биение твоего сердца, ловя каждый выдох и вдох. Во сне ты часто улыбаешься, говоришь, видишь меня. Знаю, что нет. Знаю, но всё равно верю... – Господи, Криденс, зачем? – в тихом голосе лёгкие нотки укора и грусти. – Почему? ...Рядом с тобой я перестаю существовать. Начинаю жить, задыхаясь от сладкого воздуха, смахивая с твоих плеч солнечную пыль. Пить горячий шоколад по утрам, – пока солнце ещё не взошло, и сонная тишина пахнет туманом, – смеяться, по поводу и без, ждать тебя мучительно долгими вечерами, – зимой и вовсе кажется, они длятся вечно, – бросаться навстречу, обвивать твою шею руками, перебирать тёмные волосы, смотреть, как в твоих уставших глазах загорается свет... Осознаёт, это не рай и не сон, это реальность, пусть и потерявшая ясные очертания. – М-мистер Грейвз... – слабый шёпот, всё, на что его хватает. – Я... Вы... Вы реальны? – Ты думал, нет? – дрожь волной проходит по телу, едва Криденс чувствует, как горячие губы касаются шеи, медленно, будто дразня, опускаются на ключицы, пальцы с силой рвут рубашку, скользя по выступающим рёбрам. Юноша выгибается, кожа горит, низ живота болезненно тянет, ему жарко до агонии, до безумия, а из груди вырывается безотчётно, невольно, тихий, рваный стон. –Ч-что... Что вы... – с каждым прикосновением электричество рассыпается по телу, колени судорожно дёргаются, руки с силой впиваются в простынь. – Нет... Не надо... – Мальчик мой, я люблю тебя. – дыхание обжигает, сухие губы на мгновение ловят нежный поцелуй. – Я хочу, чтобы ты наконец это понял. Пальцы скользят вдоль живота вниз, подчиняя, даря трепет и наслаждение, утоляя мучительную, отчаянную жажду. – Я... – захлёбываясь новым стоном, не контролируя ни разум, ни тело, Криденс чувствует, как тонет в сладком, восхитительном, разрушающем счастье. Презирая себя, готов молить лишь об одном: «прошу, позволь остаться в этом мгновении, с тобой, замереть, чувствовать тебя, каждой клеткой, каждым вздохом.» Спаси меня. Для нас есть только Солнце. Оно сжигает минуты и часы, обращает в пепел вечность и время, растворяет в лучах тьму и ночь. Нет больше ни снов, ни воспоминаний. Нет прошлого, нет будущего. Есть только мы. Здесь и сейчас, на краю Вселенной, сгораем, ослеплённые, чувствуя лишь свет: по каплям, по крупицам, задыхаемся, тонем и понимаем – живём. Хрустальный, серебристый иней на окне – отпечаток морозной зимы, а за ним, там, на улице, под пылающим небом спешат, бегут, торопятся, спят на ходу, застывают, забывают, вспоминают и снова бегут, болтая, споря, хмурясь, хохоча, сотни историй – тысячи лиц. Но здесь, для них, есть лишь биение двух сердец, два тесно переплетённых, сияющих разума и мысли, льются золотой рекой, бегут, спешат, пересекаются, теряясь, растворяясь друг в друге. «А если вы... Если ты устанешь? Вдруг, стану тебе не нужен? Захочешь уйти, и уйдёшь? Оставишь меня. Ведь я... Всего лишь я. И может... Никогда вас не увижу. Не увижу тебя.» «Думаешь, это возможно? Устать любить? Оставить тебя? Тебя. Мальчик мой, ты – моя жизнь. Уйти от тебя, от жизни, значит только – умереть. Я буду рядом, только ты поверь мне. Буду рядом всегда.» «Я верю. Я всегда вам... Я всегда тебе верил.»

***

Найти легко, достаточно потерять. Ожить легко, достаточно умереть.