Вслепую.

В небе знаков для нас больше нет – Облака все примерзли ко льду. Через миг разорвусь на осколки И наполню собой пустоту. (с)

***

Распахнув дверь, влетает в полутёмную от предрассветных сумерек комнату. На столе ещё горячий, потухший совсем недавно – возможно, всего несколько секунд назад, – огарок свечи, покрытый наростами воска, а рядом с ним – порванный клочок бумаги, исписанный корявыми буквами: налетают одна на вторую, пытаясь потеснить друг друга со строчки. Пробегает по листу взглядом, шумно вдыхает, комкая бумагу в руках, безжизненно опускаясь на стул. Кровь болезненно пульсирует в висках. «Господи, что же... Что же наделал...»

***

Маленький зверёк с узкой мордочкой проворно взбирается на стол, осторожно касаясь тонкой лапкой запястья юноши, крепко сжимающего перо, слепо водящего рукой по бумаге, оставляя неровные следы. «Я люблю вас, мистер Грейвз. Я никогда никого так не любил. До вас мне просто некого было любить. Простите меня. Я слышал ваши мысли. Простите, прошу, не знаю, как это вышло. Не хотел, не мог контролировать. Знаю, вы любите меня, но на это идти не обязаны. Спасибо вам за всё, только с вами я...» Чернила расползаются, растопленные каплей влаги, сорвавшейся из-под опущенных век, пальцы нервно дёргаются, бумага рвётся. «...почувствовал себя живым.» – Сэр? – рука замирает, юноша вздрагивает. – А вы... Вы уверены... Растрёпа запинается. – Уверены, что нам нельзя говорить мастеру Грейвзу? – Да, – стараясь, чтобы домовик не заметила, сквиб наскоро смахивает слёзы костяшками пальцев. – Пожалуйста, Растрёпа. Он не должен знать, обещай. В его голосе столько отчаянной мольбы, что эльф тут же сдаётся, махая в знак согласия огромными ушами. – Обещаю, мастер Криденс. А ты, – она испепеляет нюхля сердитым взглядом. – Вредина мохнатая, живо сюда! Мастер Ньют уже с ног сбился. Ищет тебя, воришку. Домовик не даёт зверьку улизнуть, ловко хватая его за лапу тонкими пальцами. Брыкаясь и недовольно ворча, нюхлер отправляется прямиком в маленькую сумочку, висящую у неё на шее. Растрёпа протягивает Криденсу крохотную ладошку. – Готовы? Бэрбоун вскакивает, находя свечу рукой, нагибаясь, набирая в грудь побольше воздуха, задувая... – Готов. От тёплого, почти горячего огарка взвивается струйка седого дыма.

***

– Эээ... Растрёпа? Тишину нарушает громкий хлопок. Прямо из пустоты на ковёр вываливается живой, пыхтящий комок шерсти, а вслед за ним появляется худое, ушастое создание с огромными изумрудными глазами. – Растрёпа... Что происходит? – Нюхль опять сбежал, мастер Криденс, – отдуваясь, пищит эльф, качаясь из стороны в сторону, словно маятник. – Мастер Ньют попросил Растрёпу помочь. Растрёпа не могла отказать... – Да-да, понятно. – встревает юноша, на мгновение теряясь, с силой сжимая перо в руке. – А ты... Поможешь и мне? – Конечно. С радостью, сэр! – Ты можешь трансгрессировать отсюда? Куда угодно? – Куда угодно, сэр. – Хорошо, если я представлю это место, ты сможешь туда попасть? – Смогу, мастер Криденс, а заче... – И ещё одно, – вновь перебивает её сквиб, дрожащей рукой опуская перо в чернила. – Об этом нельзя говорить мистеру Грейвзу. Ни за что.

***

Бродит по городу весь вечер, всю ночь, то и дело вырывая взглядом мелочи: разбитый фонарь на пустой аллее, крошечные следы лап на снежной подушке цветочной клумбы, выцветшая прошлогодняя афиша обвисла грязным лоскутом, а грязный дворняга с чёрным ухом, тихо скуля, роется в опрокинутом мусорном баке. Подумай, можешь ли отказаться от того, что делает тебя – тобой? Подумай, ведь этого больше не будет. Подумай, не будет никогда. Вообразить немыслимо, поверить невозможно. Не будет... тебя. Мысли почти ощутимы, обжигают, мечутся в голове, вихрем, ураганом, отражаются о гудящий череп, отдаются дробным, громким эхом, щемящей болью в груди. Не только его, ещё и чужие: взволнованные, растерянные, напуганные. Отчаянный, звенящий крик. Врывается так требовательно, так настойчиво, врывается каждую минуту, каждую секунду. Нужен, так безбожно, безумно ему нужен. Давно пора вернуться, утонуть в его тихом вздохе, взглянуть в заплаканные, полусонные глаза, увидеть нежный карамельный свет, вдохнуть его запах, и обещать, обещать, просить прощения вновь, и вновь, за себя, за ожидание, за всё. Давно пора быть рядом, молить: «давай начнём заново, с нуля и в бесконечность, звонкую от смеха, от слёз, прочную, лёгкую, яркую, как солнце, молчаливую, громкую, не важно, главное, с тобой, пусть даже я уже собой не буду.» Реальность слишком резко тонет в тишине, отрезвляя, вырывая из кошмара. Не слышит. Больше его не слышит. Ночь уходит вместе с ветром, улетает со стайкой воробьёв, и город тонет в сливочно-белом, раннем тумане, в вязком лунном свете, в бесконечных, тусклых сумерках. А время, текучее, как вода, словно замерзает на скрипучем морозе. Видит, как хрупкая фигура вскакивает, шарит рукой по столу, натыкается на догорающую свечу, задувает.

***

Не успевает поднять руку и постучать, дверь открывается сама. – Мистер Грейвз? Уже решил, вы не придёте. Высокие скулы, тёмные, непокорные – чуть тронутые сединой на висках, – вихры, спокойное и ровное сияние миндальных глаз, а на плечах покоится кроваво-красная мантия. – Простите, мистер... – Доктор. – незнакомец отступает, пропуская Персиваля в прихожую. – Чаю? – Нет, спасибо. Доктор? Просто Доктор? – Просто Доктор. – целитель мягко улыбается. – Прошу в мой кабинет. Им оказывается просторная комната с огромным, круглым окном у самого потолка, которое вдоль и поперёк пересекают, – скрещиваясь ровно посередине, – две пары широких, отливающих золотом полос. Стены бутылочного цвета, прозрачные шкафы-цилиндры разбросаны по комнате в шахматном порядке, так, что между ними приходится лавировать, и то дело меняя направление. А на полках в шкафах... чего только нет. Парящие драконьи крылья, оскаленные клыкастые челюсти, живые рыцарские доспехи, танцующие вейлы, прыгающие лепреконы, песочные часы, песок в которых не плавно сыплется вниз, но медленно, по крупицам, взлетает наверх. Целитель жестом указывает мракоборцу на резное кресло с тёмной, бархатной обивкой, подлокотниками которому служат серебряные, изогнувшиеся в прыжке львы. – Итак, мистер Грейвз, – опускаясь в кресло напротив, Доктор сводит кончики указательных пальцев. – Чем могу помочь? – Профессор Дамблдор убеждал меня, вы знаете, как разрушить сильную тёмную магию. Магию, не подвластную обычным чарам. – Предположим. – Так знаете? – Этот юноша, – словно не слыша, Доктор задумчиво постукивает подушечками пальцев друг о друга. – Он не маг? – Вы легилимент? – Эмпат. Имеете что-то против? – Вовсе нет. – плечи мракоборца легко дёргаются. – Юноша сквиб. – Тогда боюсь, ему не пережить прямого взаимодействия с... такого рода магией. – Мы связаны, – тотчас отзывается Персиваль. – Вы можете пропустить её через нашу Связь. – Это разрушительная сила, мистер Грейвз. Она уничтожает любое волшебство в нашем мире, едва соприкасается с ним. Тёмное, светлое, абсолютно любое. Если вы пропустите её через вашу Связь, пропустите через себя... Она убьёт в вас способность к колдовству. Навсегда. – Но... Это же врождённое. – волшебник бледнеет. – Магию невозможно убить, она или есть, или нет. – Мистер Грейвз, вы так и не поняли? – Доктор озаряет его мерцающим взглядом. – Мы и говорим о невозможном. Что вам известно о Нереальном Мире? Зрачки мракоборца расширяются. – Ваша сила оттуда? Но как... Ведь это... – Невозможно. Совершенно верно. Но давайте-ка мы забудем это слово. Так, что? Вы согласитесь? Мистер Грейвз, предупреждаю, назад пути нет. Если вы потеряете волшебные силы, то раз и навсегда.

***

Лондон встречает их сумерками и стужей. Серым, зыбким туманом, суетой, сонными лицами, скользкими улицами, обжигающим, горьким кофе, холодным отелем. Кажется, ночь тянется, тянется, и утро всё никак не наступит. Думается, так всего на пару дней. – Останься пока тут, – тихий шёпот, согревающие объятия, забирающие дрожь, пусть и всего на несколько мгновений. – Я всё узнаю и сразу вернусь. Люблю тебя.