Вслепую.

Не сбивайся с пути, ослеплённый тьмой. Возвращайся ко мне, возвращайся домой. (с)

***

– Ньют, жизнь без магии... – Всё ещё жизнь, Персиваль. Где он? – Если бы я знал, – мракоборец с силой сжимает пальцами виски. – Боже, что я наделал? Ньют, он не простит. Он закрылся. – Это возможно? – пляшущая языками пламени, голова Скамандра в камине удивлённо поднимает брови. – Если его эмоциональное напряжение было на пике... Да. Грейвз бросает на пылающее лицо беспомощный взгляд. – Ньют, я... – Облажались? – Да. – резко выдыхает Персиваль. – Я обещал ему...Обещал сделать всё возможное. Клялся спасти его. И подвёл. – Чтобы передать эту магию, нужен прямой контакт? – внезапно интересуется Скамандер. – Может, реально и на расстоянии? Связь с вашей стороны открыта. Этого достаточно. Мракоборец хмурится. – Доктор не говорил... – Так узнайте.

***

Улицы тонут в шуме, город дышит, живёт, спешащий, ликующий, плачущий, суетливый, такой безмятежный и ветреный, пронырливый, изворотливый, безмерно громкий. Солнце небрежно заливает светом мостовые, играя лучами на тусклых стенах домов и ярких, красных черепицах. Скользит невесомой тенью, мелькает призраком между прохожими, сворачивает за угол, спотыкается, пропадает, и снова бежит, бежит... Знакомая дверь, на этот раз короткий, судорожный стук. – Мистер Грейвз? – Можно? – Разумеется. В руках целителя небольшая фарфоровая чашка с причудливым узором, от которой тонкими завитушками поднимается пар. – Что-то случилось? – Вы управляете силой из другого мира. – с места в карьер начинает Персиваль, едва за ним захлопывается дверь. – Но владеете магией. Выходит, это возможно? Как? На лбу у Доктора пролегает едва заметная морщинка. – Полагаете, я всё ещё колдую с помощью волшебной палочки, мистер Грейвз? Увы, давно нет. Моя магия была разрушена, как будет разрушена и любая другая. Я лишь нашёл альтернативу. – Стоп. Так ваша магия – и есть сила Нереального Мира? – осознание приходит внезапно. – И вы контролируете её. Но... как? – Тысячи неудачных попыток многие сотни лет. – заметив его удивление, Доктор хмыкает. – За всё надо платить, мистер Грейвз. Я расплачиваюсь бессмертием. – Разве это плата? – Поверьте, так думает каждый, кто прожил не более полувека. – резонно возражает лекарь. – Но восприятие меняется, если жить бесконечно долго. Как насчёт чая? Снова откажетесь? – Боюсь, что да. Ладно, – зыбкой гранью, сомнение ещё колеблется в воздухе, уверенно исчезая. – Плевать. Сотни лет у меня нет. Вы можете передать магию прямо сейчас? – К чему такая спешка? Вы хорошо подумали? Волшебник мрачнеет. – Стоило сделать это ещё вчера. – на пол тона тише произносит он. – Хм-м, – целитель задумчиво сводит брови. – В таком случае, мне стоит назвать цену, мистер Грейвз. – Конечно, сколько? – О, мне не нужны деньги, ну что вы. Меня интересует нечто куда более... ценное. – Да? – Персиваль напряжённо замирает. – И что же это? – Чувства, мистер Грейвз. Сильные чувства. – В смысле? – Всё очень просто. Вы же любите его, верно? Этого юношу. Хотите, чтобы он исцелился, так? – кивок в знак согласия, и Доктор щёлкает пальцами. – Вот. В качестве цены я хочу забрать ваши чувства. Ту любовь, которую вы к нему испытываете. – Вы... – мракоборец давится воздухом. – Вы же несерьёзно? – Ну, почему же? Вполне. – Но... Зачем... – Мою коллекцию давно пора обновить. – Вашу коллекцию? – Совершенно верно. – Вы коллекционируете чувства. – ещё раз повторяет волшебник, пытаясь поверить в услышанное. – Нет, вы правда... Правда, серьёзно? – Абсолютно. Сердце сбивается с ровного ритма, посылая нервный импульс в голову. Мысли путаются, связываясь в тугой узел, а разум силится осознать и принять то, что, кажется, принять невозможно. – Вы отдаёте чувства, я передаю магию сквибу. – целитель опускает чашку на стол. – Ваш ответ? – Я... – должен исправить, помочь, убрать его боль, страдания, кошмары, защитить, спасти. – Хорошо. Я согласен. – Прекрасно. Теперь, будьте добры, протяните руку. С прикосновением, оцепенение медленно разливается по телу, превращая мышцы в вековые камни, а застывший взгляд падает на хрупкий фарфор, где выгравированы хаотично разбросанные треугольники, внутри у которых рассечённый пополам круг. Не может крикнуть, нет сил пошевелиться. Боль поглощает не спеша, сполна наслаждаясь беспомощными попытками жертвы сопротивляться, нашёптывая отрывистым, хрипящим шёпотом: «Сдавайся... подчинись...» Нет, нет, нет. Клянусь, я никогда не отрекусь от нас... Расползается по парализованному телу, проникает в клетки, поражает кровь. Жгучий, губительный яд. Струится, бежит ревущим, клокочущим потоком, оставляя вместо живой плоти обугленную пустошь. Ползёт по пальцам, по рукам, лижет кожу шершавым языком, царапая, выпуская смертоносные, острые клыки, пронзая, впиваясь, терзая, разрывая. «Сдавайся!» Нет! Нет, пожалуйста, нет! Он – моё спасение, моя жизнь... Крадётся бесшумно, шаг за шагом, опаляя снаружи, выжигая изнутри. Превращая кровь в бурлящую огненную лаву, в кипящую смолу, а разум в вязкую, непроходимую топь. «Подчинись! Забудь!» Нет! Нет, прошу вас. Не забирайте... Не забирайте его. Всё только ради него. Пусть только поверит. Господи, Криденс, мальчик мой, прости меня... Рвёт кожу, рассекает ноги, спину, раздирая раскалёнными железными прутьями на лоскуты, в клочья. Вышивает свежие, кровоточащие узоры, осторожно, на цыпочках подбираясь к сердцу. «Оставь, смирись!» Не могу... Пожалуйста, нет! Не надо, умоляю. Я люблю, так сильно люблю его... Обвивает сердце горящими нитями. Я люблю... Размахивается, резко вонзает в душу длинную, сверкающую, раскалённую добела иглу. Я... И горит, горит, горит...

***

Нет!!! Отчаянный и рваный крик срывается его с губ. Он бледен, белее мела, тело бьёт крупная дрожь. Кожа горит, нутро выворачивает наизнанку. Кровь хлещет из носа, заливая мокрую от пота рубашку, кажется, мысли спалили, уничтожили, оставив только нескончаемую, острую боль. Моргает. Перед глазами по-прежнему мрак. Уже не обездвиженный и пустой. Подрагивающий, различимый. Прямо перед ним, отбрасывая на стены расплывчатые силуэты, слабо мерцает старый ночник. По щекам бегут горячие, тихие слёзы. Не может быть... Господи, он же... Он его видит...

***

– Ньют... – Криденс! Боже, где ты был?!? – Скамандер тотчас заключает юношу в объятия. – Подожди... Сработало! Тина! Эй, Тина! Сработало! Брюнетка стремглав влетает в прихожую. – Что, серьёзно? Правда? Боже, Криденс... – Голдштейн бросается к нему, не дав толком опомниться. – Ура!!! – Где ты был? – рыжий волшебник требовательно повторяет вопрос. – Я... Я... – тщетно пытаясь освободиться, хрипит Бэрбоун. – У Частити... У сестры. А где... Натянуто и протяжно скрипит дверь и... – Что здесь происходит? – ...воздух разрезает непривычно холодный, бесцветный голос. Юноша оборачивается. И кажется, погибает. Грейвз смотрит спокойно, без тени обиды и боли, без злости, тревоги, отчуждённо, совсем без любви. Словно с их последней встречи прошли не часы, не дни, а долгие годы, будто были вместе в забытой, заброшенной вечности, и она растаяла, испарилась, сгинула, не оставив прощальной записки – нарочно, отменив своё существование – навсегда. Такой непроницаемый, бездонный мрак. Безжалостный и мёртвый холод. Так страшно, так больно... До липкого пота, до леденящей дрожи, и хочется сбежать, не видеть, не слышать, не чувствовать, не верить... – А, Криденс. – бросает Персиваль перед тем, как исчезнуть за дверью вновь. – Рад, что ты в порядке. – Что... – ноги сквиба подкашиваются, он хватается за Ньюта, чтобы не упасть. – Что... Это всё... Потому... – отчаянно ловит ртом воздух, но тот будто растворяется где-то на пути к лёгким, оставляя их изнывать от кислородного голодания. – Это всё из-за магии? Без неё... Без неё он... – Нет, – почти беззвучно отвечает Ньют. – Это цена. – Цена... – Плата за твоё зрение. – столь же тихо подхватывает Тина, потупив взгляд. – Его любовь. Ваша любовь.