Вслепую.

За краем ясных и напрасных зимних дней, Когда без звука день, и ночь когда без сна, Мы не вернемся ни друг к другу, ни к себе С обратной стороны зеркального стекла. (с)

***

Прошу, ну не смейся, ты чего, просто выслушай. Хочешь, создадим реальность для нас? Звучит дико, верю, самому смешно. Но представь, только ты и я. Забредём далеко-далеко, в никуда, – там точно искать не станут, ты поверь мне, – побежим по золотой крыше, обгоняя шепчущихся ангелов, задохнёмся в вихре, прыгнем, с охапкой листьев понесёмся вниз, не упадём, улетим с ветром, осыпаясь, разбрасывая звёзды снопами искр, да-да, как из волшебных палочек. Помнишь? Ну же, вспоминай. Просыпается от скрипа двери за стеной, тяжело дыша, с мучительной и колющей болью, с колотящимся сердцем, с гудящей головой – ведь смог заснуть лишь под утро, – полумёртвым, полусонным, совсем не собой, лишь бы подглядеть сквозь замочную скважину, как Персиваль торопливо собирается и уходит, оставляя в прихожей россыпь морозной свежести. Каждый день, из раза в раз. Просыпается в холодном поту, с вишнёвыми губами, истерзанными в кровь, с жуткой тошнотой. Блуждает ночи напролёт по тёмными лабиринтам со стенами из живой изгороди, убегает от длинных, острых шипов и гибких, вьющихся стеблей, что рвутся опутать с ног до головы и безжалостно проткнуть гулко бьющееся сердце. Невыносимо долго не может уснуть, а засыпает, исступлённо мечется в бреду, пытаясь вырваться из снов-кошмаров, зовёт его, лишь его – никого больше, давясь пылающими, горькими слезами. Просыпается с болезненным, отчаянным криком, кромсающим лёгкие и рёбра на неровные куски. Не открывает ни Ньюту, ни Тине, плотнее укутываясь в одеяло, дрожа, шмыгая носом, сжимая кулачки, стирая влагу со щёк рукавами. Умоляю, возвращайся скорей, еле живу без тебя, держусь из последних сил, выживаю, замерзаю, почти не дышу, и сердце не бьётся. Боюсь засыпать, так страшно... Вдруг, однажды не удержусь, упаду, и никто не схватит за руку, не прошепчет «я с тобой, не бойся, эй, это всего лишь сон, очнись!» Живёт ради лёгкого кивка субботним утром, ради равнодушно брошенных слов: «доброе утро, Криденс», ловит каждое из них, каждый вздох, отчаянно силясь встретить взгляд, пусть ледяной, пусть безразличный, только бы посмотрел, всего на секунду, на миг. Боль медленно растёт, обращая кровь в пылающий керосин, вина вгрызается под кожу, стыд сковывает всё сильней и сильней, ненависть уничтожает. Ненависть лишь к себе. «Всё равно... Ему всё равно. Поздно... не исправит...не сможет...не вернёт... Поздно... всё заслужено... Но больно, Господи, ну почему же так больно?» Прошу, обними меня крепко-крепко, хочу сгорать, умирать в твоих руках, ведь без тебя – никакого смысла, ни во снах, ни в реальности. Без тебя хочу кричать от боли и отчаяния, плетусь куда-то в пустоте, давно сбившись с пути, потерявшись, и так темно, так холодно... С тобой были крылья, всегда слышал их тихий трепет за спиной, а сейчас тишина, умираю, спаси меня, прошу. Не устану умолять. Ну же, вернись.

***

– Мистер Грейвз? Пламя в камине уже угасло, обратившись в тлеющие угли. Юноша робко толкает дверь рукой, проскальзывая в комнату. – Простите... Я увидел свет... Мракоборец поднимает усталый взгляд от бумаг, разложенных на столе. – Криденс? – Вы снова... Снова сидите допоздна... – сквиб осторожно опускает на письменный стол маленькую кружку с горячим чаем. – Я подумал... Может, вы... Может, вам... Он запинается, отчаянно краснея. – Спасибо, Криденс. – привычный, короткий, безразличный кивок, и юноша чувствует неприятную дрожь, бегущую по телу. – Иди спать, уже очень поздно. Почти дойдя до двери, Бэрбоун резко оборачивается. – Вы... – голос тут же срывается, но сделав быстрый и шумный вдох, он продолжает. – Вы совсем ничего не чувствуете? Вообще? Грейвз поднимает на него слегка озадаченный взгляд. – А должен? – Не знаю... – юноша снова подходит ближе. – Вы же помните... Помните, что... Между нами было. Вдруг, если воспоминания остались... Вдруг, вы... – Криденс, я заплатил не памятью. Чувствами. Не буду отрицать, они были, но сейчас... Сквиб замирает, цепляясь за последнюю надежду... – ...Ты прав. – Персиваль задумчиво вглядывается в трепыхающее пламя свечи на столе. – Я больше не чувствую. Ни-че-го. – Но может... Вы можете... – Полюбить тебя вновь? – мракоборец холодно усмехается. – Не думаю. Надеюсь, я избавился от этой болезни раз и навсегда. Ты даже не представляешь, как... – он умолкает, опуская веки. – Как мне не хватает моей магии. Надеюсь, ты того стоил. Хотя... Очень сомневаюсь. Юноше кажется, его топят, убивают, с силой опуская в жгучую боль, а он и не сопротивляется, просто не в силах. Слёзы рвутся из глаз, неосознанно, невольно, обжигая впалые щёки, бледное, почти бескровное лицо. Кажется, только что получил целый град бесчисленных ударов, палками, розгами, прутьями, избивали с силой, ненавистью, злобой. Вылетев за дверь, безжизненно прислоняется к ней, медленно сползая на пол. Тихие рыдания рвутся из груди, он захлёбывается, задыхается. Чувствует, как разум мутнеет, а реальность уносится куда-то вверх. Прошу, скажи, что помнишь нашу вечность. Горячий шёпот, дрожь и слёзы, ты и я на грани. Молю, скажи, что помнишь, как воскресли. Не убеждай, что позабыл, как умирали. Молю тебя, коснись лишь раз, на миг. Я не могу, не оставляй, я просто погибаю. Я не смогу... Я не сдержусь... Ты рядом, ты так близко... Мучительно, недосягаемо. Я угасаю... – Криденс, – сильные руки осторожно опускают его кровать. – Ты в порядке? Ты потерял сознание. Поднимая липкие, мокрые от слёз веки, забывает, как говорить, как жить, как дышать. Персиваль. Такой недоступный, такой нужный, он тут, совсем рядом. Сквиб тотчас хватает мракоборца за руку, ужасаясь собственной храбрости, вероятно, он просто сошёл с ума. – Не уходи... Пожалуйста... Пожалуйста, умоляю... Сердце стремительно обрывается, когда Грейвз опускается рядом, не пытаясь освободить руку, но и не сжимая пальцы юноши в ответ. Его ладонь неподвижна, и словно мертва, но сквиб узнаёт любимое тепло, впиваясь в него изо всех сил, пытаясь согреться, унять дрожь, забыться, с ним, сейчас, вечно... – Криденс, в чём дело? – Останься... Останьтесь, пожалуйста... – слёзы вновь безостановочно бегут по щекам. – Вы... Вы нужны мне. – Хорошо, – Персиваль не позволяет сплести их пальцы, мягко отстраняясь. – Но ненадолго. Не справившись с порывом, юноша резко поднимается, быстро, почти безотчётно прижимаясь солёными от стекающих слёз губами к чужим, целуя с дикой жаждой, как в последний раз. Мракоборец тут же дёргается в сторону, ловя потянувшиеся к нему руки, с силой сжимая их за запястья. – Криденс, зачем? Что ты делаешь? – Я люблю вас. – тихо выдыхает Бэрбоун, тело трясёт, как в лихорадке. – Я люблю... – Перестань! – Персиваль отпускает его, вскакивая, словно ужаленный, всего в пару шагов покрывая расстояние до двери. – Чувств больше нет, Криденс, слышишь? Мне всё равно. На мгновение замирая, не оборачиваясь, он бросает: – Забудь обо мне, Криденс. Смирись. Я не хочу больше ничего к тебе чувствовать. Никогда. Прошу, вспомни, проснись, скажи, что это лишь кошмар, скоро рассвет, и я больше не буду слепо шататься во мраке, налетая на преграды. Проскользни в мои сны, шорохом, шелестом, тенью. Уведи за собой, куда угодно, только молю, не отпускай. Положу голову на твоё плечо, буду слушать тебя, прошу, ты только говори, не прекращай, твой голос рушит мои страхи. Только с тобой я не боюсь... Не боюсь ничего.

***

– Криденс, Грин-де-Вальд... – Тина, мне плевать! – запальчиво вырывается у юноши. – Пусть схватит меня! Пусть использует, убьёт, мне всё равно, пойми! – А вот нам с Ньютом нет! – в тон ему, пылко возражает Голдштейн. – Криденс, прошу, если хочешь переехать, хотя бы прими наш вариант. Бэрбоун насуплено смотрит на девушку из-под опущенных век. – Разве таким, как я, можно... – Профессор Дамблдор сказал, он обо всём договорится. Это единственное безопасное место, пожалуйста, поверь. – Ладно, – юноша равнодушно пожимает плечами. – Хогвартс, так Хогвартс.