Вслепую.

По-настоящему ты умираешь только тогда, когда о тебе забывают. (с)

***

Весна подкралась морозным мартом, весёлой неразберихой и восторгом, бьющим через край, лестницами, уходящими из-под ног, визгом, хохотом, сладкой белой земляникой, орущими мандрагорами, огромными мыльными пузырями, – целую неделю парили под потолком, вот дела, – пирогом с патокой, печёными каштанами и солнечными яблоками. Внезапным снегопадом, свистящими сквозняками, нарисованными звёздами, совиной почтой, болтливыми призраками, мятным шоколадом, лесным шумом, взбунтовавшимися лечурками, лужами прямо на траве – ну настоящее болото, – необитаемой и холодной прежде, обжитой, уютной, тёплой теперь – комнатушкой в башне в северном крыле. Новым страхом – даже смешно, — зеркал, после того, как однажды ночью забрёл в комнату, где в отражении, вместо себя, увидел мечту, счастливый сон. С тех пор забылся, потерялся, ходил туда из ночи в ночь, в другие зеркала смотреть боялся, казалось, глянет – и всё, точно убедится, что существует на самом деле, а этого ох, как не хочется. Придётся жить с тяжестью, как после короткого дневного сна, и даже понимать, что происходит. Не готов, пока ещё не готов. Всё ещё не готов. И разве... когда-нибудь будет?

Весна встретила Школой чародейства и волшебства.

***

– Скучаешь по нему? Тихий голос за спиной, и юноша подскакивает от неожиданности. – Профессор Дамблдор... Что вы здесь... – То же, что и ты. – на лице волшебника сияет добрая улыбка. – Вышел погулять. – А разве у вас нет... уроков? – У моих подопечных развился острый СНЛ. Заметив, что Криденс таращится на него во все глаза, профессор поясняет: – Синдром Навязчивой Лени. – А-а-а... – Отпустил их пораньше. Хороший день, правда? Спорить сложно, да и незачем. Один из таких дней, когда просто невозможно долго валяться в постели, так сильно хочется скорей вскочить, бросится к окну, раздёрнуть шторы, распахнуть окна. Кажется, за спиной вырастают невидимые крылья из тёплого ветра, и ты вот-вот взлетишь. Вдыхаешь полной грудью, впервые за долгие месяцы, позволяешь свежести просочиться в лёгкие, наполнить, захлестнуть, утопить. Чувствуешь, как зима вручает бразды правления – целиком и полностью, от горизонта до горизонта, – ранней весне, пахнущей сосновой смолой, талыми ручьями, прозрачно-нежными подснежниками. – Да-а, – сквиб жмурится от яркого солнца. – Очень. Я про погоду. – быстро прибавляет он. – Значит, не скучаешь? – поднимает брови маг. – Я... – юноша запинается, продолжая почти беззвучно. – Я очень скучаю... Но... – Но? – Я не хочу возвращаться, если меня ждёт... такой... мистер Грейвз. Это не он. – Какой такой? – Он... У него будто нет сердца. – юноша вздрагивает. – Он как мёртвый. Только мёртвые не чувствуют. Дамблдор бледнеет. – Ты уверен? Почему ты раньше не говорил? – Я говорил. Ньюту, Тине... Они думают, мне просто кажется, потому, что Персиваль... потому что мистер Грейвз меня больше не... Не... По щекам текло уже так много слёз, что скоро от них останутся шрамы. – Ну, тихо-тихо, – профессор приобнимает сквиба за плечи. – То, что ты описал... Весьма странно. – волшебник хмурится. – Когда человек перестаёт любить, он не перестаёт ощущать скорбь или радость, но ты говоришь, что Персиваль... – Ему будто вообще не бывает ни грустно, ни весело. С тех самых пор... Может, это из-за потери магии... – Нет-нет, – Дамблдор явно встревожен. – Это не должно так повлиять. Хм-м... Криденс, мне кажется, или... Призадумавшись, он умолкает. – ...Он забрал у Персиваля не любовь к тебе, Криденс. – печально заключает волшебник. – Он забрал у него способность чувствовать. Заплаканные глаза юноши ползут на лоб. – Вы... Вы о чём? – Можно сказать, что его чувства... спят, Криденс. И если их пробудить, Персиваль вспомнит, что любит. Любит тебя. Услышанное медленно оседает в разуме, и Бэрбоун чуть не подпрыгивает от возбуждения. – Значит это... Это можно исправить? – Есть одно зелье... – кивает преподаватель трансфигурации. – Может помочь чувствам вырваться. Правда, крышу сносит напрочь. И чтобы сработало, нужен... эмоциональный толчок. – То есть? – Яркий выброс эмоций. Чистая физиология. – Дамблдор смущённо кашляет. – Сильная боль или... – Или что? – сквиб не сводит с профессора завороженного взгляда. – Или страсть. – волшебник деловито поправляет сползшие очки. – То, что контролировать нельзя или крайне сложно. Глаза юноши тут же тускнеют. – Но я не хочу... Не хочу, чтобы мистеру Грейвзу было больно. А стра... – к щекам приливает кровь. – Я не смогу... Не знаю, как. На удивление, Дамблдор лукаво ему подмигивает. – Все любят красоту и недоступность, Криденс. Даже те, кто не способен любить.

***

В «Трёх мётлах» всегда душно, много шума, дыма, сливочного пива и огненного виски. И необычных, порой даже опасных гостей. Особенно с наступлением сумерек, когда Хогсмид погружается в топкую, туманную синеву. – Криденс? Взгляд Персиваля застывает на худом официанте. – А где тот, другой парень? – У него закончилась смена. Будете заказывать или как? – ужасаясь собственной наглости выпаливает Бэрбоун. – Не знал, что ты тут... – Вас это не касается, мистер Грейвз. – резко встревает сквиб, надеясь, что Дамблдор не забыл про зелье и план, и сейчас он не зря ведёт себя, как полный... – Ну? Ваш заказ? Мракоборец окидывает его беглым взглядом. Юноша выглядит иначе. Рубашка застёгнута не до конца и не сдавливает горло, прилизанные и сухие волосы теперь растрёпаны и обрамляют впалые щёки густой каштановой копной. В ожидании заказа Криденс принимается грызть карандаш, – старая привычка, – но вовремя спохватившись, убирает его ото рта. Бровь Персиваля взлетает вверх. – Хорошо, мы давно сидим, мне только смородиновый ром. А вы что будете, профессор? – Не откажусь от кружечки хорошей медовухи. – подхватывает Дамблдор. Оказавшись за барной стойкой, Бэрбоун отчаянно старается унять дрожь, впиваясь пальцами в деревянную столешницу. Кажется, весь воздух из лёгких выкачали, а сердце поставили на скоростной режим. – Криденс? Сквиб поднимает взгляд и замирает. – Что-то не так, мистер Грейвз? Хотите изменить заказ? – нервно закусывая губу, он из последних сил пытается не свалиться в обморок. Как хорошо, что ты больше не слышишь мои мысли... – Я... – Персиваль на миг теряется в своём отражении в тёмных, зеркальных глазах, переводя взгляд на покрасневшие, тонкие губы, на выступающие – даже сильнее, чем обычно – скулы, болезненная худоба Криденса непозволительно притягательна. – Как ты? – Всё хорошо, – юноша отбрасывает прядь волос со вспотевшего лба. – Раньше вас это не беспокоило. Персиваль хмыкает. – Раньше, ты был рядом. – Вы ясно дали понять, что... Не нуждаетесь во мне... – Твои чувства были помехой, Криденс. – его спокойный, мягкий голос рушит из без того хрупкое равновесие, и юноша отчаянно глотает подступающие слёзы. – Мне не нужны именно они. – Чтож, можете быть спокойны, – холодно отрезает Бэрбоун. – Их больше нет. Господи, пусть это будет не напрасно, пусть, пусть... В помутневших глазах Грейвза, всего на миг, вспыхивает живое пламя. – Серьёзно? Хм, я пойму, если ты мне откажешь... Не знаю, почему я вообще... Не суть... Позволишь проводить тебя, как закончишь? – Но я... Допоздна... – Не важно. Мы тоже здесь надолго. – Ладно, – пальцы, сжимающие стол, белеют ещё сильнее. – Я заканчиваю в полночь.

***

Сходить с ума не просто нежелательно – категорически запрещено. Его бьёт дикий озноб, но за весь путь Криденс не произносит ни слова, лишь плотнее кутаясь в старую, тонкую куртку. В коридоре, ведущем в башню, также темно и холодно, огонь в одиноком камине перед высокой, винтовой лестницей давно превратился в холодные, чёрные угли, догорели даже редкие факелы. Останавливаясь около своей двери, поворачивая ключ в замке, борясь с желанием рассказать всё мракоборцу начистоту, Бэрбоун робко бросает: – Можете зайти... Если... Если хотите. Чувствует горячее, обжигающее дыхание на волосах и сильные руки, обвивающие за талию. Персиваль обнимает его, делясь теплом и согревая, легко касаясь мягкими губами посиневшей от холода кожи. Сходить с ума не вариант... – Ты дрожишь... Ты совсем замёрз, почему не сказал? Сработало... Боже, только бы не сорваться... Не ляпнуть лишнего... Едва юноша оборачивается, Грейвз накрывает его сухие губы осторожным поцелуем, скользя руками по спине, через тонкую курточку чувствуя выступающие позвонки и рёбра – юноша безумно похудел. От его прикосновений тело сквиба пронзает сладкой судорогой, или, может, виной весенняя стужа и ледяные каменные стены, не разобрать. Нет, нельзя... Нельзя сорваться... Молчать, лучше молчать... – Мне кажется, я схожу с ума... Прости... Как убийственен, как холоден его шёпот. Отчаянно сопротивляясь страху, Криденс, наконец, решает встретить роковой и мёртвый взгляд. – Точно схожу. Я не должен... – Но если вы хотите... – от прежней решительности не осталось и следа. – Всего одна ночь... Это ничего не значит... Не значит... Для вас... – Ты уверен? – Да, мистер Грейвз... – чувствуя, как мракоборец подхватывает его на руки, юноша на мгновение забывается, еле сдерживая поток рвущихся слов и признаний. Нет, нельзя... Не должен... Поцелуи лихорадочные, жадные, одежда рвётся с треском. Криденс податливо отзывается на каждое прикосновение, позволяя Персивалю блуждать по его дрожащему телу руками, чувствуя, как учащается дыхание, как неистово бьётся сердце, а кожа пылает от влажных поцелуев. Внизу живота и больно, и жарко, и так отчаянно хочется отпустить себя, позволить протяжному стону высвободиться, вырваться из груди. Но Криденс лишь до крови терзает губы, сдерживая даже судорожный выдох, захлёбываясь, задыхаясь... Так хорошо, так сладко и больно, так невозможно... Так бывает только с ним. Покорность юноши всё больше выводит Персиваля из себя, Бэрбоун чувствует его нарастающее желание, и уже готов сделать всё, что бы тот не приказал, о чём бы не попросил, хоть и смутно представляет, как. Что угодно, ради тебя... Только ради тебя... – Чувств, правда, нет? Тебе всё равно? Их взгляды встречаются вновь. – Да, мистер Грейвз. – выдыхает сквиб, яростно борясь с порывом выкрикнуть: «я люблю тебя, люблю, я умираю рядом с тобой, неужели ты не видишь?» Персиваль отстраняется, лишь для того, чтобы сорвать с Криденса брюки вместе с нижним бельём. Вновь накрывая его своим теплом, оставляет дорожку из мокрых поцелуев вдоль живота, опускаясь, раздвигая юноше ноги, смещая горячее дыхание ниже, опаляя, уничтожая, убивая... Нет... Стоп! Осознав, что происходит, Криденс с ужасом понимает, его тело, кажется, оцепенело, и он не в силах пошевелиться, а от прикосновений губ Персиваля хочется сгореть, хочется стонать и кричать, молить, лишь бы тот не останавливался, а эти безбожно пленительные минуты длились вечно. Сознание застилает мучительное, жгучее удовольствие, обращая реальность в прах, сметая все рамки, все границы... Нет, нет, это должен был сделать я... Я люблю тебя, люблю... Но, Господи, ты же ничего не чувствуешь, только... только я... ...Как хорошо, как невыносимо, как прекрасно. Не трепет и не дрожь, нечто куда более сильное. Тело бесконтрольно выгибается, по вискам течёт пот. Замирает в раскалённом воздухе, вырываясь из груди, громкий вскрик. Мгновение, упоительное, пьянящее, вечное, и Криденс уже напрочь забывает, как дышать... Слишком восхитительно, это неправда... В глазах щиплет, из-под век срываются слёзы. – Криденс, что случилось? – тихий, леденящий душу голос разрезает тишину. – Тебе... Было плохо? Больно? Бэрбоун резко распахивает глаза. – Нет... Это было... – лепечет он, не в силах подобрать слова. – Это лучшее, что со мной было... На лице мракоборца мелькает довольная ухмылка. – В первый раз ты сказал тоже самое. Недоумение быстро сменяется отрезвляющим пониманием. Персиваль уже делал это, просто он не помнит. По телу разливается стыд. – Вы... Не должны были... – Ты хотел этого, Криденс, разве нет? Я чувствовал, мальчик мой. – тон его голоса меняется, лишь на миг, в нём мелькают знакомые, тёплые нотки, и сквибу снова хочется кричать, на этот раз от боли. – Я не могу... использовать тебя. Со мной точно что-то не так, голова как в тумане. Криденс, – мракоборец касается его подбородка рукой. – Это ничего не значит, понимаешь? Не отпускай... Прошу, не отпускай меня... Мне не хватает... Так сильно, до безумия... Твоих губ, твоих прикосновений... Твоих слов, пусть они даже убивают... Тебя... Только тебя... – Ты прав. Я не нуждаюсь в тебе. Как и ты во мне больше, так, я полагаю? Надеюсь, ты счастлив. Как невыносимо, что ты больше не слышишь мои мысли...

***

Ночь медленно тает, наполняя рассветом маленькую комнату. Если снова сделать заветный шаг с края пропасти вниз... Никто не поймает.