Долгая ночь
7 января 2017 г., 12:21
— Что это было? — Сальваторе пришел в себя только, когда они уже сидели в машине и ехали в неизвестном ему самому направлении. Хотя может он и знал куда едет, но определенно не понимал этого. — Там… в баре.
— Я и сама понятия не имела, что так могу. Как будто сценарий к фильму Хичкока, — она моргнула и перевела взгляд на шоссе; длинное, бесконечное, будто уходящее в небо оно простиралось на сотни километров вперед. И куда оно вело один только Бог и знал… может к нему оно и вело, — и куда мы теперь едем?
— В дом, где я когда-то жил. Теперь там живет мой брат со своей истеричной женушкой Кэролайн, которую тебе сегодня посчастливилось лицезреть. Временами туда наведываются две несносные девицы, которых она без зазрения совести называет своими детьми, хотя никакого отношения к ним не имеет, кроме того, что она их выносила.
— Оу… так эта нервная блондинка приходится тебе невесткой? Наверное, нужно тебе посочувствовать, но ты заслужил. Засранец.
— Да брось. Не стоит преувеличивать, я всего лишь познакомил тебя с отцом, — мужчина пожал плечами.
— Я преуменьшаю… это было так странно видеть все то, что человек пытается скрыть… я как будто на долю секунды оказалась в его шкуре, — Эмма снова вспомнила то чувство страха, которое окутало того несчастного парня, когда она проникла в его подсознание. Но для нее самой это было намного страшнее; чтобы увидеть чью-то душу, нужно отдать часть своей и с каждым таким разом часть тебя уходит в никуда. И она уже никогда не вернется, а вместе этого будет пустота, которую ничто не сможет заполнить. Только боль и отчаяние тех людей, чьи жизни она просмотрела. Все ее размышления прервал телефонный звонок.
— Если ты симпатичная истеричная блондинка, то катись к черту.
«Вынуждена тебя огорчить, Деймон, но это я… Я уверена, что сейчас ты на пути к поместью Сальваторе, и хочу предупредить, что на этих выходных я и Стефан едем в Новый Орлеан, — Кэролайн на долю секунды замолчала, — здесь у кое-кого возникли проблемы, и в общем… если тебе понадобиться помощь… позвони Бон, Рику или девочкам».
— Прости, Барби, но твоя помощь мне нужна в последнюю очередь. Хотя передавай братцу привет… Пусть не ест испорченных белок и ведет себя хорошо. Старший братец вернулся, — брюнет ухмыльнулся, представляя себе, как лицо Форбс исказила гримаса недоумения, а по всему ее телу от слов Деймона пошли мурашки. Никто ведь не знает, чего можно ожидать от Деймона Сальваторе, который не привязан к Елене Гилберт, — пока-пока. — Сальваторе откинул телефон на заднее сиденье и свернул на знакомую ему дорогу, простирающуюся между хвойным лесом; он так давно здесь не был, что сейчас даже почувствовал некое чувство ностальгии…
Это был даже не совсем дом, а скорее настоящий замок — именно так Эмма в детстве представляла себе замки, ну или обители злобных вампиров. Обычно именно в таких домах полно антикварной мебели, которой пользовались десятки лет. Обычно в таких домах на стенах висит трофейное оружие, привезенное предками с войн. А еще только здесь можно отыскать старые покрывшиеся несколькими слоями пыли дневники, написанные тонким изящным почерком юной леди 1850-х или джентльменом 1770-х. Тут даже могут быть фотография прадедов, только что пришедших с добычей с охоты. В таком доме полно запылившихся книжных полок в старой пропахшей книжными страницами библиотеке, а в большой гостиной — камин, почти во всю стену. Возле него всегда собираются все обитатели дома, чтобы встретить Рождество или поблагодарить друг друга и всевышнего в День Благодарения. Вообще, все события происходят возле него — потому что камин, — это сердце дома.
Дверь перед Эммой открылась — она поспешила выпрямиться, в глазах замелькали яркие назойливые точки, наверное, проникновение в сознание человека дало знать о себе только сейчас, поэтому казалось, что дом окружают тысячи светлячков. И из-за этого он казался еще более сказочным и невероятно притягательным. Но все это было как секундный мираж — точки сменились темнотой, и Эмма как тряпичная кукла упала прямо в руки к Сальваторе.
— Добро пожаловать в мир легенд, сказок и тайн, Эмма Рид, — Эммы сотни раз представляла, как ее в роскошном свадебном платье в прекрасный дом с камином в гостиной вносит мужчина неземной красоты в смокинге. И именно в этом доме они провели бы всю свою жизнь с кучей веселых детишек (мальчиком — Робертом и девочкой — Флорэнс), здесь они состарились бы вместе и умерли бы в один день… И тогда можно было бы сказать, что жизнь прожита не зря.
Возможно, это слабость оказала такой эффект или воспалившееся сознание, но на миг разум Эммы помутился и все происходящее показалось ей настолько романтичным — то, как он подхватил ее, когда она начала падать… в этом жесте была некая забота и нежность. А сейчас он просто нес ее на руках, едва ощутимо прикасаясь к телу, но внутри нее кипела жидкая лава. Все пошло кругом… и она сама давно сошла с ума. Как и весь мир.
…Ну вот, — голос Сальваторе раздался как гром среди ясного неба, и это заставило Эмму прийти в себя и вернуться из чертогов разума к реальности, — располагайся пока, а я принесу тебе воды. Хорошо? — Эмма едва заметно кивнула головой, и Сальваторе ушел, оставив ее в компании самой себя.
Наконец, она решилась осмотреться, дабы убедиться, что этот дом походит на те, что она представляла в своих мечтах. Комната была действительно просторной, хотя это мягко сказано. Большой камин прямо у стены тихонько потрескивал и создавал в комнате некую атмосферу полумрака и романтики, дорогие персидские ковры начинались почти у самого порога и располагались у дивана и небольших кресел. Диван обтянутый красным бархатным материалом стоял в центре огромной комнаты и занимал не малое пространство, несколько мягких кресел того же цвета, несколько журнальных столиков цвета насыщенного дуба, небольшие тумбочки из темного дерева и книжные шкафы, в тон другой мебели, со старыми книгами. Во всю стену портреты разных королей и лордов, владельцев поместья и их семей, куча старинных вазочек и шкатулок. Старое оружие на стене: от уже затупившихся потемневших рапир до боевых топоров — секир придавали этому дому еще более важный и значимый вид. Немного мрачно: темные стены, темные шкафы и большие, но завешенные вишневыми шторами окна придавали некую тайну этому дому.
— Здесь довольно уютно, — Эмма обернулась именно в тот момент, когда Сальваторе уже вошел на порог комнаты с хрустальным резным графином с водой. Она и сама не поняла как, но в какой-то момент она просто стала чувствовать его на расстояние. Она ведь даже не знала, что он зайдет именно в тот момент, когда она начнет говорить. Но такую связь сложно объяснить словами — она исходит из первобытных глубин души.
— Ну… я старался. Хотя эти розовые занавески меня ужасно раздражают, в какой раз убеждаюсь, что у моего брата ужасный вкус, — самодовольно проговорил Сальваторе.
— Это он выбирал?
— Нет. Он выбирал девушку. К счастью, больше ничего они не изменили. Этот дом не просто дом, в котором можно изменить все, что ты захочешь. Это целая эпоха, целая жизнь. Его своими руками создали мои потомки, и Зак был в их числе, — с грустью Деймон посмотрел на противоположную стену, на которой Стефан решил повесить портрет их внучатого племянника. Если бы Деймон мог вернуться на несколько лет назад, может быть он и не стал бы убивать Зака. Скорее всего, он вообще не поехал бы вслед за Стефаном. Вот ведь ирония: он приехал сюда, чтобы разрушить жизнь брата, а вышло так, что рухнула вся его жизнь.
— Что с ним случилось?
— Я убил его, — Сальваторе едва заметно скривился, но для Эммы его слова прозвучали настолько холодно и обыденно, будто он каждый день кого-то убивает. Ох, если бы только эта девочка знала, что сейчас творилось в глубине души Сальваторе под этой напускной маской небрежности и безразличия. Наверное, при других обстоятельствах он луче предпочел бы умереть там, в 1864-м году от руки собственного отца, чем снова и снова, день за днем испытывать это ужасное чувство вины, которое как дикая кошка вгрызалась в душу и каждый день отрывала от нее по огромному куску. — Хочешь выпить?
— Виски? — Сальваторе кивнул, протянув девушке бокал с янтарной жидкостью, — тогда да. — Сделав глоток крепкого напитка, Эмма, прикрыв глаза, что-то пробубнила, но Сальваторе этого так и не понял. — Боже… это то, что мне так было нужно. Со всем тем дерьмом, которое происходит вокруг.
— Да уж… вокруг полное дерьмо, — Сальваторе хмыкнул, но Эмму почему-то это даже рассмешило; она улыбнулась и допила оставшийся в бокале бурбон под тяжелым, внимательным взглядом Деймона.
В комнате повисло неловкое молчание, за которым на самом деле крылись самые настоящие горячие эмоции. И для этого не нужно было быть экстрасенсом или существом вроде Эммы, чтобы почувствовать этот накал страстей, который читался лишь в их взгляде. На улице послышался грохот, за стеклом сверкнула яркая ослепительная молния, в чуть приоткрытое окно ворвался легкий прохладный ветер, свалил со стола какие-то газеты и утреннюю почту, вздернул волосы Эммы и так же быстро исчез, оставив после себя лишь приглушенный запах прибитой дождем пыли — начался гром. Снова раскат грома, какой-то щелчок и в доме становится так темно, что хоть глаз коли. И даже камин не может полностью осветить такую огромную гостиную — но его вполне достаточно, чтобы пролить свет на расположившийся в кресле силуэт Сальваторе и Эмму, сидящую напротив.
— Знаешь… вы с ним похожи, — в глазах мужчины повис вопрос, но он прекрасно понимал, о чем идет речь, — такой неподвластный, непокорный и горячий. Может все уничтожить на своем пути, но такой слабый, стоит приложить больше усилий, и он погаснет…
— Может быть… но меня не так просто убить, как его. Ты вся дрожишь, — его голубые глаза устремляются прямо на нее; время стало неестественно медленным, или может оно вообще остановилось, но то, что происходило в их глазах, называют безумием. И уж если бы таким взглядом можно было плавить, вся эта комната давно превратилась бы в кучу пепла. — Тебе холодно?
— Разве что совсем немного. Но ничего, — она поежилась, — сейчас пройдет. — К черту сомнения! Отбросив их прочь, мужчина решительно встал с кресла, сел на тот же диванчик, где сжавшись в клубок, дрожала его спутница и молча обнял ее. Странно… но с ее стороны он ожидал всего — сопротивлений, грязных ругательств или воплей о помощи, но вместо всего этого она просто прижалась к нему, обхватив своими руками его плечи.
****
Было уже около половины второго ночи, когда разбушевавшаяся стихия чуть поутихла, и в доме, наконец, зажегся свет. Тусклыми лучами он пролился на две фигуры, расположившиеся на диване — все будто напоминало грустный и одновременно радостный финал банальной мелодрамы о любви. В которой главные герои сами того не осознавая, влюбляются друг в друга, но боятся признаться даже себе… и только в конце все карты вскрываются, и все становится настолько очевидным и банальным, но именно эти бесценные моменты вызывают слезы на глазах у зрителей. Именно в этот момент человек понимает, что жизнь прекрасна и начинает ценить каждый прожитый момент. Но кто знает, что бывает после? Когда опускается занавес или по черному фону экрана «плывут» белоснежные титры, что становится с главными героями? Жизнь… как она есть с чередой не только черных и белых полос; она вся разукрашена целой гаммой разных красок, которую хочется испытать на себе и почувствовать. Девушка на плече Сальваторе зашевелилась… — Знаешь… я хотела спросить у тебя, — Эмма прикрыла глаза, вспоминая все умные слова, которым ее учили в школе, но в голову ничего не приходило, кроме самых обыкновенных фраз, — я видела на полке кассету «Завтрак у Тиффани»… Ты его смотрел? — Зачем? — Брюнет хмыкнул, на его лице появилась незаметная улыбка. — Я знаю каждую сцену наизусть, каждую эмоцию и жест, как знаю и главную героиню фильма… — Ты знал Одри Хепберн? — Ее маленькое сердечко заколотилось в груди, но девушка даже и вида не подала, что ее могло бы это волновать. Впрочем, она чем-то была похожа на Холли*: с виду замерзшая неприступная крепость, но внутри все кипело и будто жило своей жизнью. Но в этом была ее изюминка. — Расскажи мне. — Мы познакомились в Нью-Йорке на съемках этого фильма… 1860-год. Нью-Йорк. На дворе стоял четвертый день июля 1860-го года и выдался он тогда жутко дождливый — все старались поскорее закончить свои дела, чтобы побыстрее попасть домой и встретить праздник в кругу семьи. День независимости — это тот праздник, когда улицы Нью-Йорка обычно переполнены веселыми людьми, которые гордо говорят «Мы свободны!» и пьют, чтобы отпраздновать это… много пьют. Но сегодня, как ни странно на улице не было ни одного человека, хотя на улицах города и весели поздравительные плакаты — вокруг не было ни души. И Деймон любил такие дни — холодные, серые, почти безлюдные, но именно в такой день можно было убить кого-то и никто не заметил бы… А было бы еще лучше, если бы это девушка — так можно получить не только кровь, но и отличный секс. Он остановился у бара на углу чего-то и чего-то, он хорошо помнил название этих улиц, но предпочитал о них не думать — так было проще. Воспоминания об этой светлой женщине приносили в его сердце только грусть и боль — так она была прекрасна. — В том баре я ее и увидел. Она сидела одна за барной стойкой, она даже ушла со съемок в том, что на ней было — то самое черное платье. Она должна была стать моей жертвой, потому что я был голоден… очень. Но когда я сел рядом, ее сердце так громко и как будто радостно забилось, а глаза заблестели, я понял, что не смогу этого сделать. День Независимости люди проводят со своими близкими, но ее муж был далеко на съемках, а она осталась одна и могла разделить свое одиночество только с барменом. После этой встречи мы стали хорошими друзьями, и я даже был рад, что не убил ее тогда. Потому что такого прекрасного и светлого человека я больше никогда не встречал. И когда она ушла… я понял, что облажался, когда не дал ей шанс жить вечно. И пусть она и ненавидела бы меня всю оставшуюся вечность, но у меня был бы такой друг. — Я хотела сказать… неважно, что нас ждет завтра, неважно, как скоро змеи доберутся до меня и неважно то, кто я такая. Я рада быть здесь… с тобой. И я хочу жить только сегодняшним днем, — Эмма вскочила с дивана, сделала несколько шагов в сторону камина и замерла на несколько секунд. Неужели ее так сильно пугает компания Деймона? Но, кажется, дело было совсем в другом. С каждым вздохом ее сердце колотилось все сильнее, и руки заметно начали дрожать. — Эмма, что с тобой? — Сальваторе вцепился в плечи Рид и, развернув к себе лицом замер; за все время их знакомства он еще никогда не видел такого выражения ее лица. Он даже сам не мог понять, что она сейчас чувствует… может быть страх или желание. Но чего она желает? — Прошу тебя, ответь мне. Эмма! — Он с силой встряхну ее, но она все так же смотрела на него своими карими глазами и будто ждала чего-то… — Поцелуй меня… — Что? м Неужели ему могло послышаться такое? Последние пару недель он только об этом и мечтал… да что там врать! Он мечтал об этом с момента их первой встречи, в тот самый миг, когда она распахнула свои глаза, и в них он увидел всю свою жизнь… — Ты же слышал… Деймон, поцелуй меня, — вот снова! Выходит, ему не послышалось. Она действительно хочет, чтобы он поцеловал ее. Но только Деймон совсем не готов к этому. Пусть лучше убегает, пытается убить во сне или даже пусть уйдет прочь… так будет проще, чем дать ей этот поцелуй. Как хищнику мало кусочка мяса, ему будет мало этого поцелуя, ему нужно все! Без остатка! Все должно принадлежать только ему: ее тело, ее сердце, душа и разум. Но все подчинить себе не возможно. — Ты не понимаешь, о чем просишь, — Деймон отвернулся, — я не котенок, Эмма. Я чудовище, монстр, которого все боятся. И ты должна держаться как можно дальше от меня, потому что я опасен для тебя. Для всех. — Чудовище внутри постепенно давало о себе знать, и каждый ее вздох, удар сердца все больше пробуждали его. Мгновение, и она будет мертва. Стоит ему только захотеть этого. Но как бы сильно Деймон не сопротивлялся, зверь все равно рвался наружу… с клыками, вздувшейся сеткой из вен под глазами и дикой жаждой крови, которую никто не смог бы контролировать… Но в миг те же вздохи и то же биение сердца могли и успокоить… — Я понимаю, о чем прошу… и я не боюсь тебя, — легкая рука Эммы опустилась на плечо Сальваторе, он обернулся, даже не удосужившись «загнать монстра в клетку». Но ее это несколько не смущало, как будто даже наоборот… ее рука поднялась выше, на его щеку… она, встав на цыпочки, потянулась к его губам и едва ощутимо коснулась их своими губами. Может ей в голову просто ударил бурбон или она действительно соображает, что делает? Но, так или иначе, сейчас Деймона мало интересовали причины такого поворота событий… Разум полностью отключился; Деймон что-то шептал на ухо Эмме, пока она вся извивалась под его настойчивыми властными руками. Кажется, он и сам не понимал до сих пор всю важность происходящего сейчас события, но ему казалось, что все это так… правильно. Так и должны быть — только они вдвоем и больше никого вокруг. Его руки поднялись выше, к груди Эммы — футболка жалобно треснула и уже жалкими кусками ткани валялась на полу у их ног. На миг Сальваторе отстранился, толкнул брюнетку на диван и сам навалился сверху, прижав ее тело к дивану. Наверное, завтра она уже будет обвинять его в изнасиловании, как те девицы из Портленда, но сейчас кроме какого-то непроходимого тумана желания в его голове больше ничего толком не появлялось. Он был настолько горяч и настойчив, что сопротивляться ему просто не было сил. За эти пару с небольшим минут в голове Эммы уже пару сотен раз промелькнула мысль об изнасиловании, но каждый раз когда его губы касались ее шеи, рук, ключиц или просто были рядом, эти мысли уходили все дальше. И разум окончательно помутился, когда его язык проник к ней в рот, хотя как ей казалось, она пыталась протестовать. От его ласк и ощущения его тела на себе, Эмма чувствовала, что с каждой секундой становится еще пьянее. И это чувство… было в нем что-то первородное, древнее, поднимающееся из глубин животной натуры человеческой души. Оно завладевало всем телом и каждой разноцветной вспышкой в глазах заставляло отдаваться этому мужчине все больше и больше. Как будто, так и должно было быть. Эмма сама была настолько распалена, что со всей силы вцепилась пальцами в плечи вампира, казалось, что скоро кончики ее пальцев даже замерцают. Когда Сальваторе на долю секунды снова пришел в себя, он освободил девушку от остатков одежды, хотя она и сопротивлялась. Но что ее ничтожные попытки освободиться против него? Против взрослого «голодного» вампира? Он прижался к Эмме еще плотней, готовый войти. Или может быть стоило подождать, когда она будет готова? Но разве она не готова? Давно готова — он это понял, как только ее влажные губы коснулись его щеки, спустились на шею и так к груди. — Эмма… — прорычал вампир и вошел, одновременно впиваясь в ее губы поцелуем. — «Девственница?» — Сальваторе замер; определенно, если бы он не поцеловал ее, она завопила бы на весь дом… В голове промелькнула мысль о том, что на самом деле он тот еще засранец. Ее тело выгибалось дугой, а теперь на лице заблестели и слезы — это был своего рода шок, но почему-то Деймон почувствовал, что именно он виноват в этом. — Не закрывай глаза, малыш. Смотри на меня... Он произнес слово «малыш» с такой лаской и нежностью, что казалось, будто кто-то сыграл злую шутку и подменил Деймона Сальваторе. Казалось, что никто ни до, ни после них уже не воспользуется им. Клыки Сальваторе заметно удлинились и в полумраке заблестели — Эмма ждала укуса или чего-то более ужасного… Но ничего не происходило; молча он едва заметно губами касался ее горячей кожи, чтобы хоть как-то скомпенсировать причиненную ей боль… И все это был так невинно и даже мило, что хотелось, чтобы это длилось вечно и никогда не заканчивалось. Но всему рано или поздно приходит конец — Сальваторе сделал еще пару движений и весь напрягся; внутри Эммы тоже что-то оборвалось, словно огромный воздушный шар с тысячами разноцветных искр и звезд, и они несли с собой неземное наслаждение и эйфорию…
Примечания:
Холли Голайтли — главная героиня фильма «Завтрак у Тиффани»
