Wenn die Sonne aufgeht

Днем я возвращаюсь в спальню, пока остальные проводят время с семьями, и вижу Коула. Он сидит на своей кровати и смотрит на пустое место на стене, где прежде висела доска. Джин сняла ее вчера, чтобы рассчитать наши ранги первой ступени. — Вот ты где! — восклицаю я. — Родители тебя искали. Нашли? Он качает головой. Я сажусь рядом с ним на кровать. Моя нога как минимум вполовину тоньше, чем у него, даже теперь, когда мышцы окрепли. На Коуле черные шорты. Его колено фиолетово-синее и пересечено шрамом. — Не хотел их видеть? — Не хотел, чтобы они спрашивали, как у меня дела, — поясняет он. — Пришлось бы ответить, а они почувствовали бы ложь. — Ну… — я пытаюсь что-нибудь придумать. — А что не так с твоими делами? Коул скрипуче смеется. — Я проиграл все схватки, кроме первой с Чарли. Я плохо справляюсь. — Но ты проиграл их намеренно. Вот и сказал бы об этом. Он качает головой. — Папа всегда хотел, чтобы я оказался здесь. В смысле, родители говорили, что мне лучше остаться в Фемидах, но только потому, что должны были так говорить. Они всегда восхищались эбигейл, и отец, и мать. Они не поняли бы моих объяснений. — О! — я барабаню пальцами по колену и поднимаю глаза на Коула. — Так вот почему ты выбрал Эбигейл? Из-за родителей? Коул качает головой. — Нет. Наверное, я выбрал ее потому… Мне кажется, очень важно оберегать людей. Вставать на их защиту. Как ты встала на мою, — он улыбается мне. — Разве не так должны поступать эбигейл? Разве не в этом суть отваги? Не в том… чтобы избивать людей просто так. Я вспоминаю слова Джин о том, что командная работа прежде была в почете у эбигейл. Каким тогда был Эбигейл? Чему я научилась бы, будь я здесь, когда мой брат был эбигейл? Возможно, я не сломала бы нос Диадеме. И не угрожала сестре Чарли. Я чувствую укол вины. — Возможно, после обучения станет легче. — К сожалению, я могу оказаться последним в списке, — отвечает Коул. — Сегодня вечером увидим, полагаю. Некоторое время мы просто сидим рядом. Лучше быть здесь в тишине, чем в Логове, наблюдая, как все смеются со своими семьями. Отец говорил, что иногда лучший способ кому-то помочь — просто быть рядом. Приятно совершать поступки, которыми он мог бы гордиться, как будто это искупает все мои поступки, которыми он гордиться не мог бы. — Знаешь, рядом с тобой я становлюсь храбрее, — говорит Коул. — Словно действительно могу здесь прижиться, как ты. Я собираюсь ответить, но тут он обнимает меня за плечи. Внезапно я замираю, мои щеки вспыхивают. Я надеялась, что неправильно поняла чувства Коула. Но я не ошиблась. Я не склоняюсь к нему. Напротив, подаюсь вперед, так что его рука падает. Затем я стискиваю руки на коленях. — Рейс, я… — начинает он. Его голос напряжен. Я смотрю на него. Его лицо такое же красное, как и мое, судя по ощущениям, но он не плачет — просто выглядит смущенным. — Гм… извини, — произносит он. — Я не пытался… Гм. Извини. Я хотела бы заверить его, что в этом нет ничего личного. Я могла бы рассказать, что мои родители редко держались за руки даже в нашем собственном доме, так что я привыкла уклоняться от любых проявлений нежности, поскольку меня приучили воспринимать их всерьез. Возможно, если бы я сказала это, за его краской смущения не крылась бы боль. Но разумеется, это личное. Он мой друг, но и только. Что может быть более личным? Я вдыхаю и на выдохе заставляю себя улыбнуться. — За что извинить? — мой голос звучит достаточно небрежно. Я смахиваю с джинсов несуществующие соринки и встаю. — Мне пора. Коул кивает и не смотрит на меня. — Ты не слишком расстроился? — спрашиваю я. — В смысле… из-за родителей. Не из-за того… Я умолкаю. Не знаю, до чего я иначе бы договорилась. — А! Нет, — он усердно кивает. — Увидимся, Рейс. Я стараюсь не слишком торопиться. Когда дверь спальни закрывается за мной, я прикладываю ладонь ко лбу и слегка усмехаюсь. Если отбросить неловкость, приятно кому-то нравиться. Обсуждение визитов семей было бы слишком мучительным, поэтому единственная тема вечерних разговоров — наши окончательные ранги первой ступени. Каждый раз, когда кто-то поднимает ее рядом со мной, я смотрю в пространство и не обращаю внимания. Мой ранг должен был немного повыситься, особенно после избиения Диадемы, но его все равно может не хватить, чтобы попасть в десятку лучших в конце обучения, тем более когда в таблицу включат не-переходников-эбигейл. За ужином я сижу с Калисто, Чарли и Коулом за столом в углу. За соседним столом — Кристиан, Боско и Диадема, что довольно неприятно. В нашей беседе наступает затишье, и я слышу каждое их слово. Они строят предположения о рангах. Кто бы мог подумать. — Вам не разрешали держать домашних животных? — Калисто стучит ладонью по столу. — Но почему? — Потому что они алогичны, — сухо поясняет Чарли. — Какой смысл предоставлять кров и пищу животному, которое портит мебель, распространяет по дому дурные запахи и рано или поздно умирает? Мы с Коулом встречаемся глазами, как всякий раз, когда Чарли и Калисто начинают ссориться. Но на этот раз наши взгляды скрещиваются и тут же расходятся. Надеюсь, неловкость между нами продлится недолго. Я хочу вернуть своего друга. — Смысл в том… — Калисто умолкает и наклоняет голову. — Ну, они такие забавные. У меня был бульдог по кличке Ворчун. Как-то раз мы оставили жареную курицу на кухонной стойке, чтобы остыла, и, пока мама ходила в ванную комнату, он стащил ее и сожрал, целиком, с костями и кожей. Мы так смеялись. — Ну да, это все меняет. Конечно, я хочу жить с животным, которое ворует мою еду и устраивает разгром на кухне, — Чарли качает головой. — Почему бы тебе не завести собаку после обучения, раз ты так тоскуешь по ним? — Потому что. Улыбка Калисто исчезает, и она ковыряет картошку вилкой. — Собаки для меня вроде как закрытая тема. После… ну, знаешь, после испытаний. Мы обмениваемся взглядами. Всем известно, что мы не должны говорить о проверке, даже теперь, когда сделали выбор, но для них это правило не должно быть таким нерушимым, как для меня. Сердце неровно бьется в груди. Для меня это правило — защита. Оно позволяет мне не лгать друзьям о своих результатах. Всякий раз, вспоминая слово «двуликая», я слышу предупреждение Адама… а теперь и предупреждение Марка. «Никому не говори. Опасно». — В смысле… убийства собаки, да? — спрашивает Чарли. — Ага, — отвечает она. — Мой страх детства. Многим эбигейлам это выпадает. Она смотрит сперва на Коула, затем на меня. Ее темные глаза сужаются, и она произносит: — Тебе — нет. — Мм? — Ты что-то скрываешь, — обвиняет она. — Вертишься, как уж на сковородке. — Что? Коул толкает меня плечом. Ну вот, совсем другое дело. — В Фемидах нас учат понимать язык тела, — поясняет он, — чтобы мы знали, когда кто-то лжет или пытается что-нибудь утаить. — Вот как, — я чешу в затылке. — Ну… — Смотри, она снова! — Калисто показывает на мою руку. Сердце бьется в горле. Как я могу лгать о своих результатах, если они знают, когда я лгу? Придется контролировать язык тела. Я опускаю руку и кладу ладони на колени. Честные люди поступают именно так? По крайней мере, мне не нужно лгать о собаке. — Нет, я не убивала собаку. — Но как тогда тебя признали эбигейл, если ты никого не убивала? — щурится Чарли. Я смотрю ему в глаза и спокойно произношу: — Я убила не собаку, а... дорогого мне человека. А так мой результат эбигейл. Это правда. Адам сообщил, что мой результат — Эбигейл, так записано в системе. Любой, у кого есть доступ к итогам, сможет это увидеть. Я несколько секунд смотрю Чарли в глаза. Если я отведу взгляд, это может показаться подозрительным. Затем я пожимаю плечами и протыкаю кусок мяса вилкой. Надеюсь, друзья мне поверили. Они должны мне поверить. — Но я слышала, что у арчеров сильные семейные узы. Почему ты не осталась? — спрашивает Калисто. — Почему? — Я же говорила, — я ухмыляюсь. — Из-за еды. Она смеется. — Ребята, вы в курсе, что Трис ни разу не видела гамбургера, пока не попала сюда? Она заводит рассказ о нашем первом дне, и мои мышцы расслабляются, хотя мне все равно тяжело. Я не должна лгать друзьям. Это создает преграды между нами, а их и без того достаточно. Калисто дает ₽₽сора\вать₽₽ флаг. Я отвергаю Коула. После ужина мы возвращаемся в спальню, и я с трудом не перехожу на бег, сознавая, что ранги ждут нас. Хочется поскорее покончить с этим. У двери в спальню Боско отпихивает меня в сторону, чтобы пройти. Я задеваю стену плечом, но не останавливаюсь. При моем росте трудно что-либо разглядеть поверх голов переходников, столпившихся в глубине комнаты, но когда я нахожу просвет, то вижу, что классная доска стоит на земле, тыльной стороной к нам, прислоненная к коленям Джин. Инструктор держит в руке кусок мела. — Для тех, кто только что пришел, я объясняю, как определяются ранги, — произносит она. — После первого круга боев мы ранжировали вас по уровню мастерства. Количество полученных баллов зависело от вашего уровня мастерства и уровня мастерства поверженного вами противника. Дополнительные очки начислялись за рост мастерства и победу над тем, кто сильнее. Я не награждаю за издевательство над слабыми. Это трусость. Кажется, при последних словах ее взгляд задержался на Кристиане, но совсем мимолетно, так что я не уверена. — Если у вас был высокий ранг, вы теряли очки, проигрывая противнику с низким рангом. Диадема издает недовольный звук, не то фырканье, не то ворчание. — Вторая ступень обучения весит больше, чем первая, поскольку более тесно связана с преодолением трусости, — продолжает она. — Тем не менее крайне сложно стоять высоко в конце обучения, если вы стояли низко в конце первой ступени. Я переминаюсь с ноги на ногу, стараясь разглядеть ее как следует. Когда мне это наконец удается, я отвожу глаза. Она уже смотрит на меня, по-видимому привлеченная моим нервным движением. — Завтра мы объявим имена отсеявшихся, — сообщает Джин. — То, что вы — переходники, а переходники-эбигейл — нет, не будет принято во внимание. Возможно, четверо из вас станут лисами и ни один из них. Или четверо из них станут лисами и ни один из вас. Или любой промежуточный вариант. Тем не менее вот ваши ранги. Он вешает доску на крюк и отступает в сторону, чтобы мы увидели ранги: 1. Коллинз 2. Кристиан 3. Чарли 4. Калисто 5. Диадема 6. Рейс Шестая? Я не могу быть шестой. Видимо, победа над Диадемой подняла мой ранг выше, чем я думала. А проигрыш мне, похоже, опустил ее ранг. Я перевожу взгляд ниже. 7. Боско 8. Коул 9. Грейс Коул не самый последний, но, если не-переходники не провалят свою версию первой ступени, он — лис. Я смотрю на Калисто. Она наклоняет голову и, хмурясь, разглядывает доску. Она не единственная, кто это делает. В комнате царит напряженная тишина, которая словно покачивается на краю обрыва. И падает в пропасть. — Что? — рявкает Диадема, тыча пальцем в Калисто. — Я победила ее! Я победила ее за считанные минуты, и она стоит выше меня? — Ага, — Калисто скрещивает руки на груди и самодовольно улыбается. — И? — Если ты намерена обеспечить себе высокий ранг, советую не заводить привычку проигрывать противникам с низким рангом. — Голос Джин прорезает шепотки и ворчание переходников. Она кладет мел в карман и проходит мимо, не глядя на меня. Ее слова уязвляют, напоминая, что я — тот самый противник с низким рангом. Очевидно, Диадема тоже об этом вспоминает. — Ты, — она, щурясь, пристально глядит на меня. — Ты за это ответишь. Я думала, она бросится на меня или ударит, но она только поворачивается на каблуках и вылетает из спальни, что хуже. Если бы она взорвалась, ее ярость иссякла бы быстро, после одного-двух ударов. Уход означает, что она намерена обдумать план мести. Уход означает, что я должна быть начеку. Кристиан промолчал, когда вывесили ранги. Поразительно, учитывая его склонность жаловаться, если что-нибудь не по нему. Он просто идет к своей кровати и садится, расшнуровывая ботинки. От этого мое беспокойство лишь усиливается. Он не может быть удовлетворен вторым местом. Только не Кристиан. Чарли и Калисто «дают пять» друг другу, после чего Чарли хлопает меня по спине ладонью, которая больше моей лопатки. — Вы только посмотрите! Номер шесть, — усмехается он. — И все же этого может не хватить, — напоминаю я. — Этого хватит, не волнуйся, — отвечает он. — Надо отметить. — Ну так идем, — Калисто хватает за руки меня и Коула. — Идем, Коул. Ты же не знаешь, как справились прирожденные эбигейл. Ты ничего досконально не знаешь. — Я лучше лягу, — бормочет он, выдергивая руку. В коридоре легко забыть о Коуле, мести Диадемы и подозрительном спокойствии Кристиана и притвориться, будто преград между нами не существует. Но в глубине души я помню, что Калисто и Чарли — мои соперники. Если я хочу пробиться в первую десятку, я должна их победить. Я лишь надеюсь, что не придется предавать их. Той ночью мне не удается заснуть. Раньше мне казалось, что в спальне очень шумно от чужого дыхания, но сейчас в ней слишком тихо. В тишине я думаю о своей семье. Слава богу, в лагере Эбигейл обычно шумно. Если мой брат был эбигейл, как он смог перейти в Арчеры? Ведь я знаю его по сути с 10-ти лет. Как он смог до церемонии выбора перейти в другой клан. Его родители не работали в местах, связанных с политикой. Но тогда объясняется, почему Марк спросил про Джинебу, если Джин и была в Эбигейл, то должна была его запомнить, ведь они одного возраста. Я зарываюсь лицом в подушку. Марк попросил меня передать его другу, чтобы он исследовал симуляционную сыворотку… Но зачем? Это как-то связано с тем, что я двуликая, я в опасности, или дело в другом? У меня тысяча вопросов, а он ушел, прежде чем я успела задать хотя бы один. Теперь они кружатся у меня в голове, и вряд ли мне удастся заснуть, прежде чем найдутся ответы. Я слышу на другой стороне комнаты возню и отрываю голову от подушки. Мои глаза не привыкли к темноте, и я вглядываюсь в чернильную тьму, словно в изнанку собственных век. Раздается шарканье, затем скрип ботинка. Тяжелый удар. А затем вой, от которого кровь стынет в жилах и волосы встают дыбом. Я откидываю одеяла и спускаю на каменный пол босые ноги. Я все еще вижу недостаточно хорошо, чтобы найти источник вопля, но в нескольких кроватях от меня на полу лежит темная груда. Новый вопль пронзает мои уши. — Включите свет! — кричит кто-то. Я иду на звук, медленно, чтобы не споткнуться. Я словно в трансе. Мне не хочется видеть, откуда звучит вопль. Подобный вопль может означать только кровь, кости и боль; такой вопль зарождается в глубине живота и тянется к каждой клеточке тела. Вспыхивает свет. Коллинз лежит на полу рядом со своей кроватью и держится за лицо. Вокруг его головы — лужа крови, а между скрюченными пальцами торчит серебряная рукоятка ножа. Кровь стучит в ушах; я узнаю нож для масла из столовой. Лезвие воткнуто в глаз Коллинза. Грейс стоит в ногах Коллинза и вопит. Кто-то тоже вопит, кто-то зовет на помощь, а Коллинз лежит на полу, корчится и воет. Я опускаюсь у его головы, встав коленями в лужу крови, и кладу ладони ему на плечи. — Не двигайся, — говорю я. Я совершенно спокойна, хотя ничего не слышу, как будто моя голова погружена в воду. Коллинз снова дергается, и я повторяю громче и строже: — Я сказала, не двигайся. Дыши, - я знаю, что делаю. Такое я однажды делала. Когда подрабатывала врачом. Все хорошо. — Мой глаз! — вопит он. Я чувствую гадкий запах. Кого-то стошнило. — Вытащи его! — кричит он. — Вытащи его, вытащи из меня, вытащи его! Я качаю головой и лишь потом понимаю, что он меня не видит. В животе бурлит смешок. Истерический. Я должна подавить истерику, если хочу помочь ему. Должна забыть о себе. — Нет, — возражаю я, — надо подождать доктора. Слышишь? Пусть доктор его вытащит. А пока просто дыши. — Мне больно, — всхлипывает он. — Я знаю. Вместо собственного голоса я слышу мамин. Вижу, как она сидит передо мной на корточках у нашего дома и утирает мне слезы, когда я разбила коленку. Мне тогда было пять лет. — Все будет хорошо. Я стараюсь говорить твердо, как будто это не пустые слова. Но это пустые слова. Я не знаю, будет ли все хорошо. Подозреваю, что нет. Приходит медсестра, она велит мне отойти, и я подчиняюсь. Мои руки и колени сплошь в крови. Оглянувшись, я вижу, что не хватает только двоих. Боско. И Кристиана. После того как Коллинза забирают, я иду в ванную комнату, прихватив с собой смену одежде, и мою руки. Калисто идет со мной и стоит у двери, но ничего не говорит, и я рада. Говорить особо не о чем. Я тру линии на руках и скребу ногтем под ногтями, чтобы вычистить кровь. Переодеваюсь в брюки, которые принесла, и выбрасываю испачканные в корзину. Беру столько бумажных полотенец, сколько могу унести. Кто-то должен прибраться в спальне, и, поскольку мне вряд ли удастся заснуть, почему бы не я? Я тянусь к дверной ручке, и Калисто произносит: — Ты ведь знаешь, кто это сделал? — Да. — Мы должны об этом рассказать? — Ты правда думаешь, что лихачам не все равно? — спрашиваю я. — После того, как тебя повесили над пропастью? После того, как нас заставили избивать друг друга до потери сознания? Она не отвечает. Через полчаса я стою на коленях на полу спальни и вытираю кровь Коллинза. Калисто выбрасывает грязные бумажные полотенца и подает мне новые. Грейс ушла; наверное, отправилась за Коллинзом в больницу. В ту ночь никто особо не спит. — Наверное, это прозвучит странно, — говорит Чарли, — но лучше бы у нас не было сегодня выходного. Я киваю. Я знаю, что он имеет в виду. Занятие отвлекло бы меня, а отвлечься хочется прямо сейчас. Я редко остаюсь с Чарли наедине, но Калисто и Коул дремлют в спальне, а никто из нас не хочет находиться в ней дольше, чем нужно. Чарли этого не говорил, я и так знаю. Я ковыряю одним ногтем под другим. Я тщательно вымыла руки после того, как вытерла кровь Коллинза, но все равно ощущаю ее на ладонях. Мы с Уиллом бредем куда глаза глядят. Нам некуда идти. — Можно навестить его, — предлагает Чарли, — но что мы скажем? «Я не очень хорошо тебя знал, но сожалею, что тебе выкололи глаз»? Не смешно. Я понимаю это сразу, но смешок все равно поднимается в горле, и я уступаю, потому что сдерживать его тяжелее. Чарли мгновение смотрит на меня и тоже смеется. Иногда плач или смех — единственное, что нам остается, и сейчас смех кажется лучшим выбором. — Извини, — говорю я. — Просто это так нелепо. Я не хочу плакать об Коллинзе — по крайней мере, горько, навзрыд, как плачешь о друге или любимом человеке. Я хочу плакать, потому что случилось нечто ужасное и я видела это и не представляю, как все поправить. Те, кто хочет наказать Кристиана, не обладают нужной властью, а те, кто обладают властью наказать его, не захотят этого делать. У эбигейл запрещено подло нападать на других, но когда у власти люди, подобные Кастену, вряд ли эти запреты соблюдаются. Я говорю, уже серьезнее: — Самое нелепое, что в любом другом клане было бы отважным поступком рассказать, что случилось. Но здесь… в Эбигейл… смелость не пойдет нам во благо. — Ты когда-нибудь читала манифесты кланов? — спрашивает Чарли. Манифесты кланов были написаны после их образования. В школе о них упоминали, но я их не читала. — А ты читал? — хмурюсь я. Потом я вспоминаю, что Чарли как-то раз запомнил карту города развлечения ради. — А! Ну конечно, ты читал. Проехали. — Вот одна из строк, которые я запомнил из манифеста Эбигейл: «Мы верим в будничные проявления мужества, в отвагу, которая заставляет одного человека вставать на защиту другого». Чарли вздыхает. Ему ни к чему что-либо добавлять. Я знаю, что он имеет в виду. Возможно, Эбигейл была создана с благими намерениями, с достойными идеалами и достойными целями. Но она далеко от них отклонилась. И то же верно для Фемид, понимаю я. Давным-давно фемиды стремились к справедливости и правде ради того, чтобы творить добро. Теперь они стремятся к справедливости и правде с жадными сердцами. Что, если остальные кланы страдают от той же болезни? Раньше я об этом не думала. И все же я не могу покинуть Эбигейл, несмотря на ее развращенность. Не только потому, что мысль о жизни лиса в полной изоляции кажется уделом страшнее смерти. Но и потому, что в краткие мгновения, когда я была счастлива здесь, я видела клан, достойный сохранения. Возможно, мы сумеем снова стать отважными и благородными. — Пойдем в столовую, — предлагает Чарли, — съедим по пирожному. — Хорошо, — улыбаюсь я. Когда мы идем к Логову, я мысленно повторяю процитированную Чарли строчку, чтобы не забыть ее. «Я верю в будничные проявления мужества, в отвагу, которая заставляет одного человека вставать на защиту другого». Прекрасная мысль. Позже, когда я возвращаюсь в спальню, постельное белье Коллинза убрано, а ящики выдвинуты и пусты. Кровать Грейс на другой стороне комнаты выглядит так же. Я спрашиваю Калисто, куда они подевались, и она отвечает: — Ушли. — Даже Грейс? — Она сказала, что не хочет оставаться здесь без него. Ее в любом случае должны были отсеять. Она пожимает плечами, как будто не знает, что еще сделать. Если это так, мне понятны ее чувства. — По крайней мере, они не отсеяли Коула. Коул должен был покинуть клан, но уход Коллинза спас его. Эбигейл решили допустить его к следующей ступени. — Кто еще отсеялся? — спрашиваю я. Калисто снова пожимает плечами. — Два прирожденных эбигейла. Я не помню их имен. Я киваю и смотрю на классную доску. Кто-то зачеркнул имена Коллинза и Грейс и переправил номера рядом с именами остальных. Теперь Кристиан первый. Чарли второй. Я пятая. Перед началом первой ступени нас было девять. Теперь осталось семь.