3 Я разбиваю стекла, вне зависимости от чувств
27 декабря 2016 г., 16:58
Не проходит и нескольких дней, чтобы они не собрались все всемером у Намджуна с Сокджином, маясь совершенно бесполезными вещами. Кажется, так было всегда. Просто в какой-то момент эти двое съехались и стали тащить к себе всех остальных.
— Вы похожи на семейную парочку, — заявляет Чонгук в первый раз, пока Джин ворчит на Тэхена за пролитое на ковер молоко, размахивая черпаком, и, как всегда, при своем верном розовом фартуке, а Намджун притворяется мебелью, поддакивая время от времени. — На парочку пенсионеров, — заканчивает он и огребает подзатыльник от Намджуна.
Тэхён улыбается, вспоминая тот случай. Он с Чонгуком согласен полностью: хёны идеальные, пусть и не избранные друг другу, но можно не сомневаться – любящие и проживут вместе до самой старости. Они и не ссорились никогда, что поразительно, даже по мелочам, и Тэхёну тоже хочется, чтобы у него вот так – тепло и уютно, по-родному с кем-то. Лучше, конечно, именно с тем самым, единственным человеком. Он невольно касается живота сквозь кофту. Татуировка так и осталась недописанной с одной лишь буквой, хотя прошла уже почти неделя. Он проверяет её чуть ли не каждую минуту, сгорая от нетерпения и все никак не отпускающего приятного волнения.
Интересно, кто же он? Виделись ли они уже? А если увидятся, что он должен будет сделать? Ему ведь даже посоветоваться не с кем, никто из его друзей, кроме одной девушки, с которой он общается в сети, не встречается со своими избранными, а у той он спросить как-то не решается.
— Не-е-т, — плаксиво тянет в своей манере Чимин, и Тэхён переводит внимание на друзей. — Как ты это делаешь, хён?! — он цепляется за рукав толстовки Юнги, повиснув на нем и донимая того о секрете его очередной победы в какой-то старой настольной японской игре, что Сокджин откопал в чулане.
Тэхён думает, что Чимин явно ходит по краю, ведь надо быть совсем ебанутым, чтобы так нагло нарушать личное пространство Шуги-хёна, но, к его удивлению, тот не то что не кроет мелкого матом – даже не отодвигается, не одергивает руку, только кидает какой-то короткий взгляд и продолжает играть дальше. Тэхён в откровенном шоке и собирается при первой же возможности выпытать у Чимина все.
Чонгук шикает на Чимина, чтобы тот не мешал хёну. Его редко что-то интересует, но азартные игры — одно из исключений, особенно если новое, что еще не пробовал. Он сосредоточенно передвигает странное подобие фишек, не отрывая глаз от доски. Хосок сидит на диване за его спиной и дает иногда советы, которые никто не слушает: знают, хреновый из него игрок. Он держит ладонь на шее брата, легко поглаживая пальцами за ухом, никто не замечает этого, да и не придал бы значения, но Тэхёну этот жест внезапно кажется таким интимным, что становится неловко. Скорее даже от того, как в это время смотрит на Чонгука старший – больно то напоминает ему взгляд Сокджина, обращенный к Намджуну – слишком нежный.
Тэхён отводит взгляд смущенно, почувствовав себя подглядывающим, и тут же натыкается на переплетенные пальцы Намджуна и Сокджина. Вдвойне неловко. Он внезапно чувствует себя лишним, с удивлением осознавая, что что-то не так. Сокджин, словно ощутив это, переводит на него вопрошающий взгляд — и тут его накрывает.
Внезапно накатывает тошнота, скручивает живот, и он сбегает на кухню, стараясь не подать виду. В полумраке хватает со стола бутылку пива, начиная пить большими глотками, но становится только хуже, и вот он уже сгибается над раковиной. Его выворачивает недавним бургером из макдака, он чувствует себя как никогда гадко, умывая лицо, пока отпускает немного.
На кухню кто-то заходит, он слышит взволнованный голос Джина, но не успевает разобрать: штормит по новой. Живот обдает жгучим огнем, а по голове словно бьют чем-то увесистым, лишая равновесия. Колени сами подгибаются, встречаясь с полом, и из груди вырывается сдавленное мычание. Хён трясет его за плечи, пока Тэхён отчаянно, сквозь боль все пытается поднять край футболки. И когда ему все же удается, а перед глазами надпись перестает расплываться, позволяя прочесть аккуратно выведенное имя, все прекращается.
Абсолютно все.
«Этого не может быть», — крутится средь множества других мечущихся мыслей. Сокджин больше не дергает его за плечи, но его замершие на них ладони внезапно становятся Тэхёну жутко горячими, обжигая кожу даже сквозь слои одежды, и хочется дернуться прочь.
Тэхён поднимает на старшего растерянные, повлажневшие глаза в надежде, что тот, как обычно, все решит, но сталкивается с такими же испуганными глазами хёна. Он слышит оглушающий звук бьющегося стекла, и дело не только в скатившейся со стола бутылке, — так, расползаясь уродливыми трещинами, рушится привычный уклад его жизни. Треща звонко, с каждой секундой выбиваясь новыми дырами в ранее идеальной поверхности, ломается его мир и мечты. Надежды на счастье и любовь, о которой так грезилось ночами. Все превращается в изуродованное нечто.
Остатки обломанных кусков сметает окончательно появление пришедшего на шум Намджуна.
Намджуна, что всегда заботился о нем. Того самого хёна, что договорился с директором, когда он крупно вляпался, почти до исключения, и того, кто утирал его сопли на пару с Джином, пока он неделю валялся с воспалением легких. Валялся у них дома, с едой три раза в день по расписанию и теплым одеялом. Намджун, который никогда не делал ему больно.
Тэхён срывается в коридор, чуть не снеся по дороге охреневшего Чонгука, хватает куртку и, нацепив кеды, убегает, игнорируя голоса друзей.
— Что случилось? — спрашивает Намджун, предчувствуя что-то серьезнее неподелённой последней бутылки. — Джин?
Его бьет холодом под кожей, когда Сокджин медленно задирает свитер, обнажая живот, где, словно выжженный, горит свежий темно-розовый рисунок и почти неразборчивое «Ким Тэхён».
***
— Что это? — Чонгук без интереса рассматривает пакетик с несколькими белыми таблетками. — Аскорбинки, конечно же, — закатывает глаза Бобби. — Тебе же не пять лет, не делай вид, что не понимаешь, — он щурит свои и без того маленькие глаза, доедая обед, один из тех, что ему надавали поклонники и поклонницы. Чонгук их никогда не принимает. — И где ты их достал? — Спёр, естественно. У того ушастого уебана с команды пловцов, — лениво тянет Бобби, выуживая из кармана пачку сигарет и закуривая. Чонгук не знает никого из команды пловцов, но в курсе, что Бобби зовет уебанами всех спортсменов, кто не входит в его баскетбольную команду. Он перевелся к ним совсем недавно, приехав из солнечной Калифорнии, и как-то так получилось, что они с Чонгуком сошлись, имея в наличии скудные пару общих тем, но больше, конечно, замешана способность класть хер на школьные правила, умение взламывать замок на крыше и сигареты. В этой частной школе, где слишком много правильных деток, он как аляповатое пятно на чисто белой выглаженной рубашке их директора. Красное, вызывающее. У Бобби, который на самом деле Дживон, но Чонгук это имя слишком скучным для него считает, все еще красуется широкий пластырь на носу. Потому что в их первую встречу в хип-хоперском клубе тот сказал, что Джей-Хоуп читает слабовато, а Чонгук ему этот нос сломал. И кто бы мог подумать, что чуть позже они будут зависать вместе на школьной крыше, выкуривая пачку настоящих американских сигарет и честно прогуливая вторую пару. Возможно, это из-за того, что Тэхён заперся в своей квартире и уже почти неделю не отвечает на звонки и сообщения, но Чонгук об этом думать не хочет. Он смотрит на таблетки в руке, и внезапно острое желание забыться накрывает тянущей по венам необходимостью, пальцы уже раскрывают пакетик, как перед глазами появляется лицо брата, потрёпанного и уставшего, замазывающего мазью его разбитую губу и просящего не делать глупости. И видение это настолько явное и четкое, что невольно что-то колет под грудью, и он, сам не зная почему, отдергивается, запечатывает пакетик и кидает его другу: — Я тебе не торчок какой-то. Бобби смеется хрипло, говоря уже привычное «Расслабься, это несерьезно». Для него все несерьезно. Чонгуку казалось, что и ему тоже, но теперь смеяться совсем не хочется, а пальцы все еще подрагивают от секундного пьянящего помутнения.***
Он не может решиться четыре дня, за которые Чимин знатно и с завидным постоянством проебывает ему мозг со своими сообщениями по двадцать штук в минуту и как под копирку с утра: «Ты уже прочел, хён?». «Нет, не уже, и отъебись, я не готов к этой эмоциональной мясорубке», — думает Юнги и отправляет лишь первое слово. Откуда в нем внезапно появляется сосуд терпения тянь-шаньского монаха, он не в курсе, но что-то заставляет стирать красноречивое «да пошел ты нахуй, Пак Чимин», молясь, чтобы хоть раз да случайно отправилось. В первый раз он решает немного выпить – скорее, для смелости, чем чтоб не так крошило – но «немного» плавно переходит в две, а потом и три бутылки, он нажирается в хлам, в итоге уснув на злосчастном дневнике, только открыв первую страницу. Второй раз он решает, что не тряпка, собирает сопли в кулак и прочитывает залпом все. Как когда лекарство гадкое глотаешь за раз, чтобы прошло быстрее, ведь надо, пусть и не хочется. Все выходит хуже: боль, как то и положено, сильнее и отчетливей, отчего хоть волком вой. Но быстрее не прогорает. Засиживается внутри, теперь надолго, чтобы, когда особенно тяжко вылезти и заныть по новой, напоминая. Только одно смягчает. «Сегодня познакомился с Юнги-хёном. Он классный». В дневнике Чимина все о Чонгуке, тысячами слов, ни о ком больше, и только о Юнги всего два предложения, что всю тысячу перекрывают. От них током до самых кончиков пальцев и приятно так, до дрожи. Чимин не пишет имени Чонгука, в противном случае ни за что бы не отдал, наверное. Юнги искренне считает, что Пак просто кретин, если думает, что никто не замечает. Потому что замечают и понимают все, и задолбались строить непонимающих уже тоже все. Он, конечно, знает, что Чимин наивный, но чтобы настолько… Чонгук у Чимина милый, прелестный ребенок, хороший, замечательный и прочее, затраченное на абзацы. Чонгук у Чимина почти запредельный, принц, предел мечтаний. И Юнги со всем не согласен. Чонгук, которого он знает, и Чонгук Чимина – разные даже не по пунктам, вообще рядом не стояли. И Юнги на все сто и тысячи процентов уверен, что Чонгук Чимина – его чёртова выдуманная иллюзия. Чонгук, которого знает Юнги, не хороший, не любящий всех вокруг, не заботливый и не самоотверженный. Он эгоистичный, резкий в словах, не жалящий сарказмом только по праздникам и то не всегда. И любит он прожигать время, заливая в себя всякую дрянь, чтоб адреналин в крови чем похлеще, так чувствуется хоть что-то и жизнь не кажется совсем уж дном, да и вздернуться уже не так тянет. Но Чимин свято верит, что в душе, где-то там глубоко — где, Юнги так и не понял — Чонгук обиженный жизнью ребенок. И что он ему поможет, он его исправит и вылечит от ран, нанесённых жестоким миром. Юнги даже усмехается, полагая, что Чимин явно в детстве пересмотрел «Красавицу и Чудовище», а позже начитался всяких днищенских абьюзных романчиков. Только вот усмехается горько. Это могло бы быть смешно, если бы не было так печально. Чонгук заваливается к нему после нескольких выкуренных и на втором куплете, перечеркнутым зло ручкой: не то. Он пьяный, хорошо, хоть не в хлам, с разбитым напрочь лицом и оторванным рукавом, неумело обмотанным на кровоточащей руке. И это иронично до черта и нихрена не смешно. Но он странно счастливый и ржет, как обкурившийся, Юнги даже устраивать ему разнос за наркоту готов, когда тот говорит, что ничего не принимал, и он ему верит на слово без вопросов – Чонгук бы ему врать не стал, незачем. Он просто впервые в жизни прокатился на байке. На крутом байке своего нового дружка Бобби и впервые же с него на скорости слетел, проскользив по асфальту пару метров и содрав всю кожу на руке ко всем чертям. Зато счастливый. — Должен ли я тебе въебать? – шипит Юнги, подхватывая завалившегося на него Гука, который, зараза, тяжелый вообще-то. – Ты нахера приперся-то? Чонгук лыбится, как идиот, и бормочет, сбиваясь, пока его на кухню волочат: — Ну, хён… Куда я еще мог пойти? Намджун меня прибьет, да и не до этого ему сейчас. Тэхён игнорит, и никто не говорит мне почему, блядь! А Хосок если меня увидит таким… Ну, мы с ним еще поссорились вчера немного… На этом моменте Юнги напрягается, у мелкого голос внезапно тихий, словно хочет, чтобы и не слышно. У них ведь если «немного», то точно дохрена. У них слова «ссориться» по определению быть не может, пусть Чонгук и засранец, а Хосок иногда истерит. Но друг с другом принципы не срабатывают и все иначе, совсем иначе. Значит, точно какой-то пиздец. — Из-за чего? — Я тесты провалил, по алгебре и по чему-то там еще, похер. Ну и за Тэхёна еще, он к нему вчера ходил, но мне ничего так и не сказал, — Чонгук воротит губы от ваты, Юнги его за подбородок хватает крепко — не вырвешься — и пол банки перекиси выливает. Тот шипит, ногтями в кожу цепляясь, за что старший ему по голове заезжает. – Ты-то мне расскажешь, что с ним за херня творится? Юнги рассказывает то, что со слов Намджуна понял, потому что, в отличие от других, он не считает Чонгука впечатлительным ребенком, чью психику беречь надо. Серьезно, Чонгука, блять, подростка-переростка, наверняка специально слетевшего с байка и от этого же прущегося. Из него ребенок как из Юнги диснеевская принцесса. — Эй. Как вы с Чимином познакомились? — спрашивает Юнги, когда довольный Чонгук уже в его чистой футболке и с перебинтованной по инструкции в интернете рукой валяется на кровати, доедая остатки вчерашней пиццы. Которую, не спрашивая, взял. На его, Юнги, кровати. Будь кто другой — точно бы убил, безжалостно и, возможно, с пытками, но это Чон-чертов-мелкий-засранец-пожизненная-заноза-в-заднице-Чонгук, он по квартире Юнги как по своей шастает. Чонгук щурится хитро, с этой своей ухмылкой дурацкой, но отвечает без едкостей, замечая, что настроение у хёна паршивое – и вправду въебать может: — Это было где-то полгода назад. Мы тогда с Тэхёном ходили на мини-экскурсию в его универ, думали поступить туда после школы. Ну, пока Тэхён там музыкальные классы смотрел, я курить захотел, что пиздец аж, а он меня в туалете застукал, — Чонгук усмехается, вспоминая про себя. — Знаешь, что он мне сказал? «Не кури, это плохо». С таким еще лицом дурацким, что вместо того, чтобы послать его, я заржал. Ты бы его только видел. Этот Чимин… — он запинается, пытаясь подобрать подходящее слово. – Такой Чимин. Как ни странно, Юнги его понимает. Да, этот Пак Чимин именно такой. Глупый немного, наивный, несуразный совсем. А еще добрый, красивый, талантливый, замечательный… Чёрт. Юнги роняет голову в ладони согнутых на столе рук, сжимая волосы до боли. Не отпускает. И не отпустит уже. — Если сломаешь его, я тебе все зубы выбью, — тихо, но четко выговаривает он. Чонгук смотрит с секунду удивленно: еще бы, редко такое увидишь – чтобы Юнги так заботило. Потом понимает, в чем дело — Юнги знает, что слишком умный засранец, чтобы не понять. Но, к удивлению Юнги, Чонгук не усмехается привычно и не ржет, у него лицо каменное, и он спрашивает серьезно: — Настолько плохо? Спина Юнги с выведенными острыми лопатками вздымается прерывисто. Он, скорчившийся над столом, словно пытается загнуться сильнее, спрятаться, закрывшись от всего, как будто это поможет. Тут и отвечать не надо. — Блять, — выдыхает Чонгук, падая лицом в подушку. Только этого не хватало.***
После звонка Хосок появляется в его квартире спустя неполные восемь минут, весь красный и запыхавшийся, сжимающий в руке телефон. Время близится к двум, Чонгук уже спит, а Юнги выбросил двадцать с лишним исчёрканных глупыми строчками листов. Больше не прет. — Где он? — голос у Хосока отдает нотками истерики, и Юнги себе мысленно подзатыльник дает: надо было догадаться позвонить. Хосок его отталкивает, буквально влетая в комнату. Юнги застает его с открытым ртом, видимо, он уже собирался начать орать, но что-то помешало… или кто-то. Юнги следит за его взглядом и понимает: Чонгук же весь перебинтованный и пусть и обработанным кое-как, но все с таким же разбитым лицом. — Какого хуя? Хосок не матерится. Матерится только Джей-Хоуп, когда зачитывает на сцене свой рэп. И это он, определенно, — уставший, злой и взвинченный, но собирающий по крупицам терпение. Он всегда такой, когда мелкий что-то вытворяет. Потому что должен — старший же. У Юнги уходит десять минут и один ромашковый — потому что Хосок алкоголь не любит — чтобы убедить его, что все нормально, ну, или не совсем, но жить Чонгук будет. — Отдашь ему, опять он их забыл, — он кладёт на стол ключи, где брелок с железным человеком, и сразу понятно чьи — Чонгук такое обожает. — Присмотри за ним, пожалуйста, — последнее, что говорит Хосок, перед тем как свалить. В Пусан. Юнги немного (много) прихерел, когда тот ему про рейс через полчаса сказал, но у Хосока проблемы, вернее, у семьи, и ему надо вот срочно, а Юнги, конечно, присмотрит. Как сможет, но присмотрит. Дети всегда были не по его части, особенно паршиво, что Чонгук уже не ребенок и выходки у него тоже недетские. Это тебе не испоганенные маркером обои — так легко не отделаешься.***
Чимин ходит за Юнги хвостиком, со своим этим «хён», бьющим куда-то в печень. Очень больно, кстати. Ему не хватает Тэхёна и Хосока, Чонгук его по обыкновению игнорит, а Юнги... Внезапно терпеливый. Он даже его любовь делать селфи всегда и везде принял, и шуточки его на самом деле не так плохи. Чимин вообще весёлый, просто Юнги не привык смеяться. Пак приходит к нему после пар, и Юнги не дурак, но искренне хочет верить, что дело не только в ошивающемся постоянно у него Чонгуке. Тот, кстати, оказывается не таким уж мудлом и сваливает почти сразу же. Он говорит, это потому, что он «Шугу-хёна любит», и смеется гаденько. Может, и правда, а может, просто он не такой терпеливый, как Юнги. Иногда Мин приходит к Чимину сам, если узнает, что у него последними танцы. Когда Чимин смотрит удивленно, он отмахивается холодным «Устал тебя ждать», а Чимин расплывается в улыбке слишком искренней, все, похоже, понимая. Юнги в такие моменты хочется выпрыгнуть в окно. Он смотрит, как Чимин танцует. Это похоже на зависимость, потому что слишком странное чувство щекочет живот и хочется еще. Юнги думает, что это просто Чимин так хорошо танцует, но татуировка жжёт и он почти задыхается от такого вот Чимина — вспотевшего, разгорячённого и очень счастливого. — Как тебе, хён? — всегда спрашивает тот после, словно ему действительно важно знать. — Нормально, — сипло отвечает Юнги, сглатывая, пока внутри взрываются маленькие бомбочки. «Ты охуенен, Пак Чимин», — остается в мыслях. Они все еще собираются вместе, но теперь это не кажется такой уж чудной перспективой. Наркоманских песен Тэхёна и его вечных дурацких игр с постоянными обнимашками внезапно не хватает, как и громкого Хосока, стабильно продувающего в карты. Намджун какой-то дерганый, весь на иголках и на Джина все поглядывающий. Тот же, кажется, не изменился. Кажется. Юнги со временем привык к присутствию Чимина, смирился, и терпеть его близость уже стало легче. Но у Сокджина все оказывается куда хреновей. Он признается ему, как его ломает, и в каждом слове Юнги узнает себя, но потом старший рассказывает, с трудом и краснея жутко, отводя взгляд, что ночью возбуждение накатывает, такое, что невыносимо терпеть и хочется секса до одури. — У тебя такого нет? — удивленно спрашивает он, все еще с пунцовыми щеками. Юнги отвечает, что нет, у него такого, слава богу, нет, и ему сложно представить, как это: чтобы так сильно хотеть, что даже не соображать, что делаешь. И, как по закону, мать ее, подлости, в эту же ночь его накрывает. Он просыпается весь мокрый, чувствуя, словно под кожей течет лава, прожигая все внутренности и скапливаясь вязко горячим узлом внизу живота. Его лихорадит, все тело ломает, прося о прикосновениях, а хуже всего стоящий колом член, болезненно сжатый тканью трусов, и стоит только пошевелиться, как боль импульсом проходит по всему телу. Он порывисто стягивает шорты вместе с бельем, перед глазами все плывет, когда грубая ткань проходится по чувствительной плоти, и он грязно матерится, шипя и обхватывая ноющий член пальцами, надрачивая размашистыми движениями. Так сильно, что даже больно. Теперь он понимает, что это значит. В мыслях только Чимин, Чимин, Чимин... И он там вовсе не на гитаре играет. Чимин выгибается в спине, на его бронзовой идеальной коже блестят капли пота, он подается бедрами навстречу Юнги и смотрит затуманенным взглядом через плечо, прося его еще, еще и еще. Умоляя Юнги не останавливаться. Картинка в воображении настолько живая и яркая, что Юнги, кажется, буквально слышит чужие сладостные стоны знакомым медовым голосом, где между мелькает его имя. Граница реальности стирается, расплываясь пятнами в периферии сознания, и Мин сам протяжно стонет, крепче сжимая пальцы на члене. Он бы прямо сейчас побежал к Чимину, плевать на ночь, Чонгука, разделяющие кварталы. Плевать на все, даже на то, что сделает Чимин. Он бы просто вцепился в него, грубо, нежно или вовсе жалко, умоляя. Все равно. Но даже если бы ему удалось встать на ноги, он не смог бы и до двери доползти на дрожащих конечностях и потерявшем все силы теле. Дрочка не особо помогает. Боль смешивается с частичкой приятного удовлетворения во время быстро настигающего оргазма — Юнги не уверен, что это можно им назвать — но возбуждение почти сразу же возвращается снова. Наутро, стоя у зеркала в ванной, он замечает, что рядом с именем Чимина теперь ровным контуром изображенная желтая лилия. Юнги почему-то уверен, что это начало очередного пиздеца в его и без того поганой жизни.***
В очередной раз он просыпается от горячих влажных ладоней Джина, скользящих по животу. Шеи касается рваными выдохами обжигающее дыхание, а после губами вниз череда коротких поцелуев. Намджун устал. У него две смены допоздна, нервы, недостача и пьяный дебош в клубе. Но Сокджин прижимается к нему крепко, он горячий, как печка, похабно просит его выебать, и когда он начинает тереться о его бедро своим стояком, Намджун не выдерживает. Даже в темноте он видит, как лихорадочно блестят глаза Сокджина и горит красным кожа на лице и шее. Он целует его влажно в припухшие губы, которые обожает до фанючного визга, они охрененные ведь, эти сокджиновы целовательные губы. Волосы Джина мокрые, он только из душа и не удосуживается натянуть хотя бы полотенце. От него пахнет шампунем с яблоками, которые он так любит, а пальцы теряются в Намджуновых волосах, притягивая к себе, чтобы близко и касаться кончиками носов за долгую секунду до очередного глубокого поцелуя. Все это Намджуну знакомое, такое родное, что сердце щемит невольно. Он привык к Сокджину так сильно, пристрастился к его присутствию в своей жизни так безнадежно, что и мысль о том, что его в ней может не быть, кажется сумасшествием. Сокджин громко стонет, хотя обычно сдерживается, все равно краснея порой перед соседями. Но сейчас ему плевать, а Намджуна вообще не заботило никогда. Голос Джина, охрипший от страсти и ниже привычного, с каждым стоном гонит стаи мурашек по телу. Он цепляется дрожащими сильно руками за завязки спальных штанов Намджуна и стягивает их вместе с трусами, обхватывает вялый член и проводит рвано по всей длине, прося быстрее. Когда Намджун делает то же самое, у Джина вырывается особенно громкий полустон-полукрик, он вздрагивает, стоит пальцам коснуться чувствительной красной головки, и выгибается всем телом. Хватает нескольких движений, чтобы испачкать недавно поменянную простынь. Веки Намджуна все еще слипаются, он хочет спать и думает, что Сокджин промочил невысушенными волосами уже всю его подушку, а еще что он особенно красивый, когда так наклоняет голову, что пряди челки спадают хаотично на его глаза и алеющие щеки. Джин даже не успевает привести дыхание в норму, как сознание плывет. Пока Намджун его растягивает — недолго, ведь теперь у них каждую ночь так — он успевает возбудиться снова, обхватывает ногами его пояс, притягивая к себе вплотную. Он горячий настолько, что крышу сносит, стоит только войти. Намджун стонет в чужие губы, прижимаясь грудью, чтоб кожа к коже. Безумно горячий. Безумно страстный. Запредельный. Такой, о каком он и мечтать не мог. Намджун все еще в их первую встречу понял. Они не избранные, не те, кому предначертано любить друг друга больше, чем кого-либо или что-либо на свете, но пропадают сразу же, с первого и отправного, пусть и без тату, звезд в глазах и чего-то занебесного. Намджуну на это все плевать. У него к Сокджину теплое и вечное, он это и без всяких закорючек знает. У них простое и тихое, без кричащих ссор, огромных различий и сумасшедших выходок, но не менее сильное и крепкое. Сокджин сжимает его внутри до кругов перед глазами, подаваясь навстречу, он до одури прекрасный и оставляет засосы на шее — знает, что это у Намджуна слабое место. Сокджин морщится каждый раз, когда Ким, лаская его, задевает живот. Татуировка словно жидкий металл, что, кажется, можно и обжечься. Намджун на нее не смотрит и, честно, старается не думать, выбросить из головы. Чертовски сложно. Когда он чувствует, что Джин уже на грани, он целует его долго и глубоко, не только потому, что у него такие охрененые, созданные для поцелуев губы. Просто больше всего Намджун боится, что с этих губ сорвется не его имя. На часах пять сорок, Сокджин может встать и даже натянуть первую попавшуюся футболку. Намджун спит очень крепко, вымотанный и буквально вытраханный, хоть трахали и не его. Сокджин виновато оглядывает его расцарапанную спину, накрывает спавшим одеялом — утром холод, а Намджун его не выносит — и как можно тише выходит из комнаты. Большая железная банка кофе обнаруживается почти пустой. Они нечасто его пьют, она была куплена уже год как и почти не открывалась до этой недели, за которую у Джина появились круги под глазами, осунувшиеся плечи и первые признаки депрессивного расстройства. Когда он включает телефон, все внутренности моментально скручивает в узел и хочется исчезнуть. Там сообщение от Тэхёна всего в одно единственное «пожалуйста».
