Цвет моего сердца — черный

      Сокджина хватает на неделю. Это даже больше, чем Намджун предполагал.       — Прости, мне нужно к нему, — говорит он ему на седьмой день и уходит, забирая с собой уют их когда-то общей квартиры.       После четырех бессонных ночей запах Сокджина почти полностью выветривается из нее, но он все равно есть в каждом уголке, в каждой общей вещи и на поверхности плит. Сокджин как неотъемлемая часть этого места, и это невыносимо.       Намджун переезжает в студию, где каждый день теперь околачивается Юнги, за которым хвостиком бегает Чимин, пока тот его не вышвыривает, чтоб работать не мешал. Юнги хороший друг. Он не задает лишних вопросов, не пытается подбодрить и не говорит каких-либо утешительных сантиментов, от которых блевать тянет. Но с ним действительно легче.       Юнги попал с Чимином по полной. Намджун понимает это на третий день их засиживаний в студии. Понимает неожиданно и как-то растерянно, когда Чимин посмеивается, рассказывая какую-то не особо смешную шутку, а Юнги пялится. Вот прям пялится, зависнув, и взгляд у него такой… хреновый, если честно, пропавший совсем. Словно Чимин его самое прекрасное, но недосягаемое, недоступное. Намджуну интересно, как он раньше на такое внимания не обращал и когда это его крутой собрат по рэпу успел так вляпаться.       Он не устраивает Юнги допрос с пристрастиями – ну не для них это все – и ждет. Юнги пробирает сразу же после него, когда совсем нежданно, даже не после выпивки, Намджун дает слабину – просто, во время прослушки трека его ломает, и он выпаливает все. Про Джина, про Тэхёна, что скучает, переживает, и далее по списку, а Юнги молча слушает, смотря нечитаемо в стену, а после его исповеди тихо, но уверенно заявляет:       — Он мой предназначенный. Чимин. — Он делает выдох слишком слышимый в нависшей тишине, но не помогает – слова вырываются изнутри бессвязным потоком: — Пак, мать его, Чимин, который сохнет по Чонгуку, мой избранный. Это самая, блядь, большая подстава в моей жизни. Меня от него ломает, я думать больше ни о чем не могу, кроме как об этом ничего не замечающем идиоте. И тексты – одна сопливая поебень в голове. Меня так не штормило со времен старшей школы. А он даже нихера не понимает, у него нет ни этого сраного тату, ни боли, ни убивающего желания… Я его так хочу, что готов разложить прямо здесь, на столе с аппаратурой.       — Только не на моей аппаратуре, чувак, — косится на него Намджун, со взглядом прямо говорящим, что если что – убьет.       Но Намджун его понимает, частично, но да. И Сокджина с Тэхёном, и таскающего у него сигареты Чонгука понимает. На своей шкуре знает, каково это – когда мечет и режет на части, что хоть выпиливайся. Ну почему у этой системы все так запутанно и сбои? Намджун злится и все это жуть как ненавидит.       Юнги усмехается, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза. Отпускает немного. Немного, но…       — Он мне нравится.       Теперь точно все.       — Пиздец, — мрачно резюмирует Намджун.       Услышать такое от Юнги – все равно что выиграть в лажовую лотерею из миллиарда пустышек. Только приз сомнительный и радости не вызывает. «Мне нравится» Юнги намного глубже всяких меток и значимей всех этих соулмейтовских заморочек. Юнги заботит. Не в первый раз, конечно.       Во второй.       И заботит, похоже, на уровни повыше, а хуже все оттого, что тогда была надежда на то, что пройдет и уладится, время поможет и прочее. Чимин же не пройдет. И вряд ли уладится. Чимин – на всю жизнь, выжженный буквально на его теле.       И все это слишком грустно, но Намджун ничего не может. Судьба, мать ее, бессердечная сука.       А Чимин совсем некстати решил принести хёнам кофе.

***

      Мама Тэхёна смотрит на него с лёгким недоверием и волнением. Она, похоже, знает или догадывается, что перед ней причина того, почему ее сын теперь валяется сутками в кровати, болеет сильно и ничего не говорит. Сокджин мнется и улыбается неловко, пока сердце грохочет в груди громко, истерично. Мама Тэхёна добрая и пропускает. Сокджин отстраненно думает, что если бы нет — окно четвертого этажа не так уж и невозможно.       У Тэхёна красные глаза и совершенно забитый вид. Он смотрит на Сокджина, как загнанный зверек, и тому больно буквально физически — как от удара резкого под дых. Ему Тэхёна обнять хочется и плакать почему-то тоже. Во втором подозревает чертову душевную связь и осторожно садится на край кровати. Тэхён отодвигается, и, кажется, одно резкое движение — и вскочит, убежит, возможно, даже в окно, возможно, и спрячется, но от Сокджина скроется в любом случае.       Тэхён его... боится?       Предположение внезапно так звенит в голове, оглушает и прочие мысли выносит оттуда напрочь. Тэхён его боится. Сокджина, который о нем, как мать или, на крайний случай, брат родной, заботился, боится.       Джин протягивает руку осторожно, максимально медленно, и напряжение между ними в этот момент, вероятно, можно даже измерить. Он мягко касается пальцами щеки Тэхёна, и тот дергается, но не отстраняется. Прижимается и к ладони льнет. Что-то в его глазах меняется, вспыхивая на секунду искрой, но так быстро, что и заметить сложно. А в следующее мгновение Джин судорожно выдыхает, заваливаясь на спину под весом чужого тела.       Тэхён обнимает его крепко, сжимая пальцы плотно на плечах, и лицо прячет на его груди. Спокойствие мягко обволакивает каждую частичку тела Сокджина, когда он обнимает Тэхёна в ответ.       Тэхён, кажется, плачет. Сокджину не хочется, но в глазах все мутнеет, пятнами расплываясь.

***

      Он не может заснуть, на часах почти три, а с утра пары, что в сочетании не дает ничего хорошего. Кажется, поднимается температура, а на голову давит, как в вакууме, больше – давят хаотичные обрывочные мысли. Воздух кажется кипятком, обжигающим легкие, но телу холодно до дрожи и завертывания в пуховое одеяло.       Слова Юнги звучат в голове на бесконечном повторе, отдаются эхом в сознании. Если бы Чимин мог — с радостью стер бы из памяти, чтоб так не мучало, не выкручивало изнутри противоречивыми чувствами.       Он всегда ждал и хотел. С самого рождения видя все не так, как положено, он догадывался, что с ним что-то не так, и даже слышал, что тату может проявиться не сразу (Тэхён с Сокджином наглядный пример). Но Чимин надеялся. Он искреннее надеялся с первой встречи, что избранным его будет Чонгук.       «Он мне нравится... Я его так хочу...»       Чимин прячет лицо в ладонях, беспомощно простонав. От этих мыслей и голоса Юнги, от его слов, запомненных наизусть, щеки горят и сердце стучит бешено.       Юнги хороший хён, но именно, что только «хён». Классный хён, читающий крутой рэп и мило ворчащий под нос, как старик. Хён, способный взглядом приморозить и до нервного тика довести, но мягко треплющий его по волосам — что в привычку уже вошло — и всегда платящий за них в кафе.       Чимину странно. Так жутко странно и невозможно представить его как своего избранного. Еще трудней — объятия Юнги совсем не дружеские и его губы на своих собственных...       Чимин представляет. И в мыслях его далеко не только невинные поцелуи. Становится еще жарче, казалось бы, невозможно уже. По телу бьет мурашками, а в животе все скручивается в узел. Чимин жалобно скулит, с ужасом осознавая, что начинает возбуждаться.       Выбравшись из кровати, он плетется на кухню, стараясь избавиться от чертовых навязчивых картинок перед глазами и этого заевшего хриплого голоса, от которого ком вины в горле.       В полумраке он наощупь находит раскрытую уже пачку снотворного и большой стакан ледяной воды, хватая его первым, готовый опустошить тот в один глоток. Он мельком бросает взгляд на окно, на своё отражение, и пальцы слабеют тут же, выпуская кружку и позволяя той разлететься на осколки. Чимин даже не слышит и не реагирует.       Он не может вдохнуть, словно весь воздух выбили изнутри. Дрожащей рукой он тянется к оголенной коже под ключицей и тут же одёргивается: жжется. Ослепительным золотом там горит имя Юнги с небольшой бабочкой рядом.       Мир вокруг расплывается и мутнеет, после резко ударяя в глаза привычными цветными красками, но ярче, отчетливей и больше. Чимин зажмуривается и чувствует, как подкашиваются коленки, а по телу ударяет внезапная слабость вперемешку с болью. Последнее, что он видит, — как мир покрывается черным. Беспросветным, сжирающим реальность черным.

***

      Дверь разрывает от частых ударов, и, кажется, еще чуть-чуть – и не выдержит. С той стороны доносятся невнятный крик и грязные, повторяющиеся через слово ругательства. Вокруг снуют взрослые, спорят, переговариваются и приближаются к всеобщему нервному срыву. Чонгук слышит все где-то на периферии сознания и смотрит лишь на брата.       Хосок сидит у стены, поджав колени к груди и уткнувшись в них лицом. Он не плачет, но по пальцам видно: дрожит, пока до белых костяшек не сжимает в ладонях ткань джинсов. Хосок старше, и это внезапно ощущается по-настоящему.       Чонгуку семь, все это впервые, и он совсем не понимает, куда пропала привычная яркая улыбка брата и его болтливость. Хосок сжимается сильнее, прячет голову в руки, не улыбается, и от этой картинки, навсегда засевшей в голове, Чонгуку режет больно слева. Он хочет подойти и утешить, но не может двинуться с места. Хочет позвать его, но слова застревают в горле, а тело не слушается, как бы он ни пытался.       Беспомощность.       Охватывает полностью, ломая по кусочкам жестоко.       Он судорожно распахивает глаза, встречаясь с темнотой и тяжело дыша. Солнце еще и не думало вставать, а значит время не больше трех. Впервые за несколько лет привычный сон сменился на что-то другое. И нисколько не лучше. Снова воспоминания, что новыми не закроешь: слишком темный слой краски не перекрыть белилами.       Чонгук на автомате проверяет телефон: от Хосока ничего. Значит, все действительно дерьмово. У Хосока ведь замашки братские, ему знать надо где, когда и с кем, а если еще и далеко – жди под сотню сообщений каждый час и два звонка в день как минимум. Но со дня его отъезда прошла почти неделя – они говорили лишь пару раз и то недолго, а списывались и то реже, и Чонгуку даже не верится, что по его собственной инициативе.       У Хосока сильное чувство ответственности старшего и потребность о Чонгуке заботиться двадцать четыре на семь. А еще у него отец, стабильно уходящий в адские запои с промежутками в пару – четыре редкий максимум – лет, и мать-наркоманка на лечении. Когда Чонгуку было почти тринадцать, Хосок стал жить с ними, потому что тех родительских прав лишили, и Чонгук искренне верил, что с того дня все будет хорошо. Тогда он еще не знал, что проблемы мира взрослых не решаются так легко.       Чонгук ненавидит. Дядю-алкоголика, белесые несходящие шрамы на теле брата, гребанную несправедливость и когда Хосок ему не улыбается. Своих правильных на всю голову интеллигентов родителей, когда те Хосока ему в пример всю жизнь ставят, а на деле как персональную няню для любимого сыночка используют. Он ненавидит расстояние от Сеула до Пусана, неизвестность и молчащий телефон. А больше всего – свою беспомощность.

***

      Чонгук не понимает, отчего сигареты после секса считаются какими-то особенными, затягивается, и лишь дым привычно щекочет внутри, гоняя жидким спокойствием по мышцам, — ничего нового. Не понимает он, и что такого классного в самом сексе, потому что чувствует себя отстраненно, никак, лишь слабость приятная в теле — прокатиться на байке было в разы круче, и там реально звезды в глазах, и ощущения бьют ключом. Здесь же — больше неловкости и напряжения.       Самое непонятное — почему девчонка, что бегала за ним больше года и не раз предлагала отношения без обязательств, теперь, получив свое, тихо плачет, отвернувшись от него, и почему он сам все время их близости посматривал на валяющийся на тумбе телефон и думал совсем о другом, а в голове тихий голос Хосока что-то бормотал ему о моралях.       Чонгук убеждается, что секс — ни черта не круто и не помогает и что повторять не хочется. Быстрей бы только уйти и принять душ. И он точно не спросит, почему она плачет. Утешение никогда не было его специализацией, даже с близкими не выходит, не то что с прочими, и ему просто все равно. Даже не бесит, как бывает обычно, вообще не волнует никак.       Это немного странно — ощущать все эмоции и чувства их почти пустыми фантомами, словно отголосками полного, которого не вернуть. Но он уже привык.       — Оппа, — тихо зовет она, когда он, уже одетый, собирается уходить, — скажи, если бы у тебя был человек, которого ты любишь настолько сильно, что готов сделать для него все что угодно, но при этом, что бы ты ни делал, это создает ему еще больше проблем, как бы ты поступил? Если даже твое существование было бы для него проблемой... Ты бы оставил его, зная, что так для него будет лучше?       Чонгук уходит, не оборачиваясь и ничего не сказав. Хочется побыстрей покинуть дешевый лав-отель со смесью дрянных парфюмов, втершихся в стены, помыться и поесть, меньше всего — разбираться в чьих-то проблемах и философских пустых разговорах участвовать. И он уверен, что причина не в нем, — он лишь то, чем эту причину заглушить хотелось, но не вышло, похоже. У Чонгука тоже не вышло.       Но слова те почему-то оседают в голове.

***

      Чимин на него не смотрит. Юнги больше не чувствует на себе его искрящегося восхищенного взгляда преданного щеночка и даже просто обычного взгляда нормального парня, что редко когда бывает, но все же. Чимин прячет глаза под челкой и смотрит на все что угодно, только не на него, и примерно между этим и дерганным движением пролитым кофе – Чимин случайно коснулся его пальцев, когда забирал свой стакан – Юнги напрягается.       — Просто у тебя пальцы холодные, — говорит он, посмеиваясь тем самым смехом, от которого за милю неловкостью сквозит, и Юнги понимает сразу: пиздит.       И делает это очень палевно, что и идиоту понятно было бы. Но это ведь Чимин – у него на лице все написано и врать получается из рук вон плохо, как и притворяться. Ничего удивительного.       Юнги в горле скребет одно предположение хреновое, по вискам давит аж истерично. И взгляд сразу к толстовке Чимина цепляется – не футболке привычной с блядским вырезом чуть ли не по самые соски, а толстовке – и предположение все больше надвигается с транспарантом, где ярким таким и кратким «Пиздец» светит. Юнги хочется сдернуть с Чимина гребанную кофту, чтобы точно убедиться, но он решает поступить иначе и достает из кармана наушники.       — Я сделал демо аранжировки для песни, на, послушай, — говорит, как обычно, тоном «твое мнение катится к черту» и наклоняется, перегибаясь черед стол, к Чимину. Быстро, чтобы сообразить не успел.       Чимин вздрагивает и дёргается от Юнги, ровно настолько, сколько тому не помеха, и на рефлексе хватает чужую руку, уже рядом с собственным ухом. И не отпускает ровно ту минуту сорок секунд, пока в наушниках играет грустная красивая мелодия, которую он не слышит практически.       Юнги очень близко и смотрит прямо. Чимин откровенно подвисает и отвернуться не может. Его пальцы действительно холодные, ледяные почти, но от соприкосновения с ними собственные горят огнем, кажется, и сам он весь горит изнутри. До боли – под ключицей, там, где плотной тканью скрыты черные буквы.       У Чимина красные щеки в секунду, и это очень, очень заметно. Юнги буквально слышит его рваный выдох и то, что тот на полминуты перестает дышать вообще. У Чимина в глазах бездонные дыры и доля страха, а пальцы на пальцах Юнги непроизвольно сжимаются. Юнги отчего-то знает, что его бешено вдруг загрохотавшее сердце – зеркало того, что напротив.       Желтая лилия вспыхивает перед глазами.       Юнги все понимает.

***

      Юнги только переводится в старшую школу, когда в жизни все внезапно становится очень дерьмово. Вернее, в самой жизни меняется мало что. Родители его никогда не являли собой пример счастливой семьи, потому развод и дележка — исход логичный и вовсе не непредсказуемый. И общительным и социально-активным Юнги никогда не был, так что и отсутствие друзей вовсе не удивительно, как и проблемы с учёбой при условии, что все уроки просиживаешь в наушниках и с блокнотом в руке, где далеко не конспекты, а первые шаги в андеграунд.       Ничего не меняется. Значительно больше проблем в жизни Юнги не появляется, просто они вдруг становятся ощутимыми. И дерьмо из рутинного «плохо, конечно, но да пофиг, хочу пожрать» становится действительно дерьмом. Настолько, что самое важное в жизни Юнги — музыка — перестает приносить хоть какие-то эмоции, слова в строчки складываться не хотят, заставляя негодование переходить в злость. Один раз — до нервного срыва.       Апогея своего дерьмо достигает, когда Юнги не вылезает с кровати несколько дней подряд. Все теряет значимость: от любимых треков тошнит, не хочется ни есть, ни пить. Не хочется даже шевелиться, не то что вставать. По честному — хочется утопиться или вены перерезать, так картинно и типично под образ истеричного подростка, что тошно аж. Хочется сдохнуть, но настолько хреново, что и это сделать сил не хватает.       Когда его наконец находят родители, которым, сюрприз, оказывается, не совсем плевать, то ведут в богомерзкие больницы, где Юнги узнает, что у него депрессия. Не такая, когда грустные песенки на подоконнике, статусы-цитатки о несправедливости жизни и во все черное. Такая, что длинными заумными строчками в истории болезни и когда плевать совсем. Даже на факт этой самой болезни плевать.       Юнги прописывают кучу таблеток, что он под надзором пьет по графику, и через энное число серой массы дней все становится немного лучше.       С того момента когда Юнги перестает хотеть вздернуться и с полок наконец исчезают опостылевшие белые банки, проходит много времени.       И Юнги искренне верил, что ему больше никогда не придется это делать, но вот он снова открывает упаковку антидепрессантов. Потому что Чимин на него больше не смотрит. Чимин ему не улыбается искренне. Для него у Чимина теперь лишь одна ложь, и от этого сдохнуть хочется неимоверно.

***

      Все уроки в этот день отменяют. Потому что девчонка, с которой у Чонгука было первое и не совсем удачное, прыгает с крыши. Прыгает во время обеденного перерыва, на глазах у всей школы и Чонгука, конечно же, тоже.       На секунду после жуткого глухого хлопка ему кажется, что все снова становится блеклым, бесцветным. Кроме красного. Красный такой яркий, что слепит. Две замершие, словно в стоп-кадре, картинки сливаются в глазах: одна из прошлого, другая в настоящем. Чонгука ведет.       Он сбегает. От Тэхёна, от толпы вопящих подростков, от чертового красного и старых шрамов. От воспоминаний, перекликающихся в голове в каком-то безумном калейдоскопе, где все пестрит алыми пятнами. От себя сбежать пытается, но тщетно.       Бобби находит его блюющим в школьном туалете на втором этаже. Он ничего не спрашивает, не говорит вообще и даже не усмехается, хотя Чонгуку думается, что усмешка с его лица не сползает даже во сне. Бобби треплет его по плечу легко, держит в руках его брошенную сумку и подвозит домой на своем байке, разгоняясь насколько позволяют правила – словно и не плевать ему вовсе на них когда-то было. За все время они не говорят друг другу ни слова, и Чонгук отчего-то чувствует, что не должен ему никаких «спасибо», а когда уже уходит, Бобби зачем-то приобнимает его за плечи, похлопывая по спине.       Дома Чонгук находит в кармане куртки знакомый пакетик с уже другими таблетками. В сообщении от Бобби – время и адрес с припиской «Завтра. Приходи, будет круто». И он Бобби ничего не рассказывал вообще-то – потому что не Тэхён, не доверяет – но такое чувство, что тот знает все и даже то, что знать не должен.       Где-то между кухней и коридором Чонгук понимает, что впервые за две недели оказался дома. Он проходит мимо приоткрытой двери в комнату брата и пытается представить, что той не существует.

***

      Наутро Чонгук обнаруживает себя в кровати Хосока, хотя засыпал в своей. И Чонгук не лунатик, он отстраненно помнит, как оказался в ней, после пустых часов разглядывания поочерёдно не менее пустого потолка и дисплея телефона, где цифры плавно двигались к шести. Чонгук списывает на то, что у Хосока просто кровать всегда была удобнее.       Хосок не берет трубку. Больше – его телефон отключен. На этом моменте Чонгук как-то на фоне думает, что день выдастся неудачным. Чонгук вообще не помнит, какой день в последний раз называл удачным. Он звонит родителям, через силу, ведь час расспросов и дотошные ниочемные вопросы и это, конечно, очень важно, мам, какой у меня балл по естествознанию, но где там Хосок и что с ним за херня творится вообще.       Хосок оказывается в больнице, и на этой маминой фразе желудок скручивает и пробирает холодом до пальцев. А потом она добавляет, что в больнице тот караулит спившегося в край папашу, у которого печень уже не переваривает того дерьма, что он в себя заливает, и Чонгук еле сдерживается, чтобы не начать материться в голос. И выдыхает облегченно. Потом спрашивает, почему тот телефон не берет, и получает в ответ, что дядюшка его перед больницей побунтовать успел и телефон Хосока временно в непригодном состоянии. Чонгук все же матерится, предварительно сбросив вызов.       Он смотрит на кружку с кофе в своей руке и испытывает жгучее желание раздолбать ту об стену. С чувством так, красиво, как в фильме каком-нибудь. Но кофе ничего такой, оттирать его от обоев не хочется, и кружка эта Хосока, вряд ли ему такое понравится. Последний аргумент почему-то перевешивает.       Вечером Чонгук вспоминает, что сегодня суббота. В квартире так тихо, что включить телик – необходимость, иначе и с ума сойти недолго. На фоне играет какой-то музыкальный канал с сахарно-приставучей песенкой, Чонгук листает бездумно инстаграм, пока не натыкается на фото Тэхёна, где тот в кино с Сокджином. Он немного подвисает, и вовсе не из-за того, что не в курсе их свидания — Тэхён его сообщениями успел уже закидать. Чонгук как-то заторможенно переводит взгляд на телевизор, потом снова на телефон и понимает. Почему так не по себе и не хватает чего-то.       Суббота. В субботу они с Хосоком всегда смотрят кино. Всегда, даже если ссорились до этого. Субботняя киношка — дело святое.       На столе возле телевизора большая банка из-под печенья — туда они бросают бумажки с названиями фильмов, чтобы не спорить подолгу, чей смотреть. Что-то вроде маленькой традиции, сложившейся еще со времен Пусана, хосоковой старшей школы и чонгуковского переходного.       С незнакомого номера ему приходит сообщение: «Это я». А потом сразу же «Ты покушал?». И если Чонгук еще сомневался насчет первого, то после этого уверенно вбивает номер в телефон под именем «Хён», старый хосоковский удаляя. Вообще-то, у Чонгука много хёнов, больше – все в его окружении старше, но даже Намджун там просто «Намджун». Пусть и глупо, но Чонгуку это слово кажется принадлежащим только Хосоку, привычка или нет, но ассоциация сильная.       «Помнишь про сегодня? Ты проштрафился», — пишет Чонгук позже, но Хосок не отвечает ни через минуту, ни через десять. И трубку не берет. Опять.       Чонгук чувствует пустоту. Которую шумом телика или чем-то иным не заполнить. Въедливую такую, приставучую и как по нервам пилящую. Внезапно и заставленная вроде вполне уютная квартира кажется пустой. Он открывает чат с Тэхёном, вбивает что-то бессмысленное и тут же стирает все к черту. Не поможет.       А пустота все давит, до ноющей боли сжимая в тиски. Чонгуку нужно бежать. Куда угодно, лишь бы подальше от этой квартиры, где все абсолютно не так, как должно быть.       Хосок отвечает ему через несколько часов.       «Буду должен. Фильм на твой выбор. Веди себя хорошо и не попадай в передряги, пожалуйста», — пишет он.       Чонгук в это время в клубе, с громкой музыкой и неоновым хаосом, валяется на плече у Бобби и смеется. И ему очень хорошо, легко и больше не давит.

***

      Намджун удивлен. Есть, конечно, такое, что мир тесен и все дела, но он действительно удивлен. А вот девушка напротив него в лице не меняется, и на секунду Намджун сомневается: не обознался ли? Но сложно не узнать своего избранного, особенно если с этим избранным когда-то тяжело расстался.       — Привет, — говорит Намджун, голос у него почему-то сиплый, как после сна. – Не ожидал встретить тебя.       — Ага, — лишь сухо отзывается она, копошась в папке с бумагами. – Вот ваши контракты, сейчас я подробно объясню условия и все детали, — ее голос ровный, словно ненастоящий, неестественный совсем. Она раскладывает перед ними документы, и Намджун вглядывается в буквы, стараясь слушать, но получается плохо. Надо же, именно она оказалась менеджером в компании, куда его с Юнги позвали записываться.       Юнги хмурый и серьезный взгляд от Намджуна не отводит. Тот думает – надеется, вообще-то — что Юнги все уловит и запомнит, потому что ему самому вдруг становится слишком сложно мыслить и информацию воспринимать.       Она как неживая. Словно кукла в человеческом теле. Абсолютно никаких эмоций, нет даже их следов на лице и в голосе. Никаких намеков на то, что она способна их испытывать. А её глаза... Таких пустых глаз он еще никогда не видел. Они мертвые.       У Чонгука в сравнении просто яркость на пестроте и искры через край. Чонгук сломанный, но живой, а она…       Намджун вспоминает ее улыбку, ее когда-то весёлый смех, и ему становится не по себе, аж до мурашек и дрожи в коленях. Вспоминает и ее слезы, ее отчаянные слезы, когда она говорит, что ненавидит его, но не может терпеть расстояния. Не может быть вместе и не может отпустить.       Но все-таки нашла способ. Намджун слышал об этом – выжигание. Когда татуировку с тела напрямую выжигают вместе с кожей, и связь разрывается. Радикальный такой метод для тех, кто с судьбой не согласен напрочь. Очень опасный и жутко болезненный. А еще как результат можно лишиться всех чувств вообще.       Намджуну плохо. Он рефлекторно касается чужого, почти блеклого, словно шрам, имени на ладони. Он видит пустые глаза и девушку, от которой только оболочка осталась, и в памяти возникает образ Джина. Уставшего, измученного, с кругами под глазами, который предлагает это, потому что уже больше не может, а Намджуна любит сильно.       Намджуна от мысли, что с Сокджином могло получиться вот так, холодом пробивает. И, черт, как же он рад, что не согласился и даже думать Джину о таком запретил. Пусть лучше не с ним, но счастлив, чем так, с вечной пустотой и совсем померкшими красками.