Цвет моего сердца — черный

      — Не кури, — он это говорит просто потому, что не знает, что еще сказать. — Это плохо, — о, еще хуже. Ничего более нелепого и придумать нельзя, но это же Чимин — с неловкими ситуациями дружу и даже сплю по выходным. Неловкие ситуации и Чимин — эдакие друзья с привилегией и налетом френдзоны в сторону последнего.       Вообще, это просто Чонгук красивый. По всем критериям «идеального бойфренда» у Чимина проходит. Тот и так не особо коммуникабельный, а тут еще и внезапно, прямо в точку. Чонгук словно со страниц его дневника детских грез сошел и стоит весь такой отрешенный, курит. Потаенная фантазия. Бэд бой во всей красе, с закатанными по локоть рукавами строгой рубашки. Пак теряется.       — Не хуже, чем лезть в чужие дела, малыш, — его смех сквозит усталой наигранностью.       По самому больному проезжается, говнюк. Чимин хмурится, смущается еще больше. Случайно цепляется взглядом за эмблему на брошенной у стены сумке и закипает. Школьник. Его сейчас прищучил чертов старшеклассник.       — Эй, я вообще-то хён!       — Это как-то меняет то, что ты малыш? — Чонгук усмехается. Проходит мимо, потрепав его по голове, как ребенка.       Не то чтобы это сильно бьет по самооценке… Бьет. В нокаут выводит. Мелкий оборзевший засранец. Где-то в этот момент Чимин понимает, что добиться внимания этого засранца — одна из его жизненных целей, причем приоритетная, в первых пунктах.       Чимин ловит каждый его взгляд, каждое движение, каждое слово запоминает. И все это пропускает через призму желаний и вероятностей. Ну, ведь возможно же, что и у Чонгука то же? Что там, за холодной маской безразличия скрывается нерешительность и чувства схожие. Чимин в это порой искренне верит, особенно когда Чонгук в кои-то веки обращает на него внимание. Правда, подколы о росте и полное игнорирование всех рамок отношений «хён-донсэн» сложно назвать чем-то романтичным, но ведь что-то же! Тычки в бок и попытки отмахнуться почти грубые, но ведь уже что-то… Лучше, чем ничего.       Чимин всегда старается мыслить позитивно, но в моменты особого отчаяния и вселенской хандры накрывает. У всех, кто есть у Чимина, непременно есть кто-то ближе. У Чонгука ближе абсолютно все, кроме него. Чимин как за стеной, отделяющей от прочих. Порой эта стена становится настолько плотной, что он чувствует себя отвратительно ненужным.       У Чонгука ближе всего Хосок, которому он позволяет все и за которого без сомнения порвет в клочья любого. Дальше него никто уже не проберется точно. Это можно принять, потому что братья, родная кровиночка и все такое. Но еще у Чонгука есть Тэхён, который лучший друг, игры в приставку, парта по соседству и пачка чипсов пополам, всю ночь за скучным фильмом и болтовней о великом, ну и о ерунде всякой, куда без этого. И это действительно достижение, дружить так с Чонгуком и уметь вывести на разговор дальше трех фраз, Тэхён заслуживает награды не ниже дэсана или, как минимум, шоколадки с орешками.       Еще у Чонгука есть Юнги, крутой и понимающий хён, с которым можно молчать и который никогда не будет задавать ненужных вопросов и сделает все, что попросишь, если это не противоречит его внутреннему кодексу чести. И Намджун, который тоже классный и все понимает, дает тырить свои сигареты и мудро делится советами обо всем на свете, но лекции читать тоже умеет. И Чонгук их уважает по-настоящему, у него с ними шутки четко на грани доступного и вот уж где точно все по канону «хён-донсэн». Еще есть Сокджин, который вроде бы и дальше всех, а моментами почти как Хосок, но с другого бока. Чонгук к нему с тем же уважением, но совсем таким спокойным и домашним. Там не то что шутки приличные — их вообще нет. Там «Сокджин-хён», формально-неформальное общение, без официозности и рамок, но и без намека на разлад. И даже так, без откровенных разговоров и общих взглядов, Сокджин все равно близко. В отличие от Чимина, что ни под одну категорию не попадает и вообще за кадром. Потому что Чимин для Чонгука просто никто. Может пошутить по настроению и поговорить недолго на отвлеченные темы, когда не лень, а так — игнор, да и только. Чимин бы и по безнадежности френдзоны потоптаться был бы рад, но для этого надо быть хотя бы френд, а он даже не рядом, и это безнадежность, помноженная на сотню.       У Чимина много друзей, взаимопонимание с Тэхёном, тисканья с Хосоком, не напрягающие и близко не из разряда романтичного, абсолютно души в нем не чающие Намджун и Сокджин и совершенно безответный во всех смыслах Чонгук. А еще у Чимина Юнги. И тут все куда сложнее.       Юнги бойкотирует его и весь мир. Сбрасывает звонки, не отвечает на сообщения, к домофону не подходит. Через неделю Намджун берет все в свои руки и тащится к нему сам, прихватив с собой Чимина с Хосоком. Чимина, потому что напросился, Хосока, потому что если что успокоить сможет. У Юнги и Намджуна всегда было какое-то особое взаимопонимание, потому в подъезд заходят без проблем, а возможно Юнги бойкотирует лишь Чимина. Намджун открывает дверь сам, у него оказывается даже ключ есть, «для особых случаев». Звучит как-то не обнадеживающе, поэтому Чимин даже не хочет уточнять, для каких именно.       Он мнется на пороге, пока Хосок и Джун проходят в комнату, уже начиная свои вещания на тему «быть хикки – не круто». В квартире Юнги затхлый воздух, словно все окна на засов пожизненно, и жутко воняет сигаретами. Чимин радуется, что хоть не спиртом. Он уже видел однажды подвыпившего Юнги, слишком уставшего и с болью наружу, без сдерживающих ограждений, и больше как-то не хочется. Сердце стучит как бешеное, он с трудом пересиливает себя, направляясь по темному коридору к полосе света из комнаты — ребята включили, а так вообще тьма была кромешная. Чимин запинается у порога, все еще не показываясь, когда слышит тихий, хрипловатый голос Юнги. Сердце заходится в два раза быстрее, волнение вопит изнутри. Но хуже всего — предательски загоревшаяся татуировка, которая в секунду забирает у него силы и способность мыслить здраво.       — Он здесь, да?       Чимина, как ушатом ледяной воды, сразу в реальность выбрасывает. Голос Юнги запускает паническое понимание: это работает в оба конца.       Разум в ужасе велит ему трусливо бежать, ноги с ним полностью солидарны и уже несут к выходу, да вот только Юнги выскакивает из комнаты раньше, и тут Чимина пришибает к полу порядочно. Пришибает взглядом Юнги, колючим и холодным, отчасти даже злым.       Он хмурится, подходя ближе, и Пак отстраненно понимает, что не может пошевелиться. Он никогда не видел Юнги таким, никогда не чувствовал этой отчужденности. К Чимину вообще редко кто бывает недоброжелателен, у него ненавистников нет и не было, потому что как хамелеон под всех подстроиться умеет, потому что девиз по жизни «сначала все остальные, а я в конце», а на ангелов и злиться ведь не получается – стыдно.       Юнги, его хён-хён, который терпеливый и под крылом у себя держал, который ерошил его волосы как младшему брату и исполнял все прихоти, который разрешал к себе липнуть постоянно как никому другому, сейчас смотрит на него, как на надоедливую дворовую шавку, испоганившую его чистые брюки. У Чимина от этого все внутри сжимается болезненно и тянет куда-то вниз, на дно. Он даже не сопротивляется, когда Юнги оказывается совсем близко и грубо дергает ворот футболки, открывая черную татуировку под ключицей. Смотрит на нее нечитаемо с секунду, словно уверяясь в чем-то, и отпускает.       — Как давно она у тебя? — голос у него — лед с вкраплением стали, невольно ежишься.       — Хён…       — Я спросил «как давно она у тебя?».       — Около месяца, — Чимин сглатывает, его пробивает дрожь, и дело даже не в метке. Напряжение, которое он еще никогда не испытывал рядом с Юнги, давит, ровно как пронизывающий взгляд его пугающе темных глаз. Появление за спиной Хосока и Намджуна не улучшает ситуации, Юнги, похоже, и дела до них нет.       — Ясно, — подтверждает что-то для себя и уходит обратно в комнату. Чимин не успевает выдохнуть, о том, чтобы расслабиться и речь не идет, когда Юнги возвращается. Сует ему в руки потрепанную флэшку и буквально выталкивает из квартиры. Это совсем не составляет труда — Чимин не сопротивляется.       — Твоя песня, как обещал. Больше нас с тобой ничего не связывает, — он говорит это без злобы, не цедит сквозь зубы, а выдыхает спокойно, размеренно, будто не раз уже у себя в голове прокрутил, подготовился. — Закончим все просто: ты держишься подальше от меня, а я от тебя. Не звони мне, не пиши, не приближайся, можешь даже не здороваться, если встретишь где, мне плевать, лучше пройди мимо. Занимайся своей жизнью, Пак Чимин, просто забудь, что мы вообще когда-то были знакомы.       Это не предложение, а констатация факта, приказ. Юнги не ждет от него никакой реакции, захлопывает дверь, ставя жирную точку. Его слова смешиваются с громким хлопком, очертившим линию между ними, и эхом отдаются в голове.

***

      — Домой не собираешься? — Юнги не отрывается от экрана, кожей чувствует взгляд Хосока. Им всегда было комфортно друг с другом, но не когда он эту молчаливую грызню включает, ничего не говорит, но осуждение так и прет.       — Гостеприимный, как всегда, — слегка усмехается Чон, не отводя взгляд, что можно расценивать как однозначное «нет, обойдешься».       Намджун свалил уже давно, сразу как убедился, что Юнги тут не валяется бренной тушей во внеочередном наплыве депрессии и не морит себя голодом, ибо тот сразу объяснил, что все, чем он себя эту неделю морил – работа. Не то чтобы Намджуну это нравилось, но лучше предполагаемого, потому лишь немного ворчит, для вида. За Чимина не отчитывает ни он, ни Хосок, потому что знают, что тут все только их касается и у каждого по-разному, но взгляды эти многозначительные отпускают оба.       Юнги переключает ноутбук на спящий режим, встает из-за стола и разминает затекшие конечности. На его рабочем месте никогда не было особого порядка, но сейчас все завалено грязными кружками, пачками из-под всяких снэков, исчерканными листами и прочим мусором. За эту неделю он превысил лимит своих возможностей раз так в пять. Работа может засосать полностью и скрыть от всех метаний реальности, особенно если эта работа — смысл жизни. Юнги это вполне устраивает, и новых не надо.       Он усаживается на пол рядом с Хосоком, облокачивается на кровать и тянется за сигаретами. Голые лодыжки лижет холод, заставляя плотнее укутаться в растянутый почти как мантия длинный кардиган — Хосок все же открыл окно. Чон тянется и щелкает зажигалкой, которую до этого вертел в руках, рассматривая уже в тысячный раз тисненый рисунок на позолоте, изображающий дракона. Красивая вещица, совсем не в стиле Юнги, просто когда-то Хосок сам ее подарил. Он не любит сигареты, не любит запах дыма почти так же, как алкоголь, но не морщится и не возмущается, когда Юнги закуривает. С Хосоком вообще очень легко, и дело даже не в том, что он умеет подстраиваться под всех получше того же Чимина, просто у Юнги с ним какое-то особое взаимопонимание, на ментальном и физическом. Они улавливают настроение друг друга, и чаще всего у обоих оно совпадает, хотя казалось бы, они такие разные. Вот Юнги даже с Намджуном не так спокойно, не так в своей тарелке, чтобы делать все, что делал бы наедине с самим собой.       А с Хосоком так. Настолько «так», что даже мокрые поцелуи по пьяни. Настолько, что вполне себе трезвый секс пару раз, без обязательств, просто потому что для первого раза лучше никого не найти.       Юнги снова задумывается о бессмысленности работы всей этой системы и ее непонятных критериях распределения. Ведь вот уж кто действительно подходит на роль его родственной души, а не этот дурацкий Пак Чимин… О котором Юнги не собирается думать. Забыть, забыть, забыть. В самый дальний ящик памяти, под замок и ключ выбросить, чтоб вообще соблазна не возникало. Только все это на словах проще, чем в реальности. Тут у Юнги в одиночку шансы малы, особенно когда беспрерывно жжёт изнутри, само тело сопротивляется.       Юнги скользит взглядом по профилю Хосока. По нему можно сказать, что он расслаблен и спокоен, и ничего не выдает неладного, но на это поведется кто угодно, кроме Юнги.       — В чем дело? — прямо спрашивает Мин, уверенный, что Хосок поймет, о чем речь. Тот сначала удивляется ненатурально от слова «совсем», а затем, усмехнувшись, говорит в полголоса:       — У меня как бы отец умер недавно, если ты не забыл, — в этом вообще нет ни капли яда или упрека.       — Кончай, а. Я прекрасно знаю, как тебя на самом деле это заботит, — Юнги никогда не был тактичным, да и не видит смысла сопли растирать. Они слишком давно друг друга знают, здесь нет места наигранности и лицемерию.       — Я просто... — взгляд у него растерянный и какой-то измученный. — В последнее время слишком много думаю… не о том.       — Хочешь отвлечься, но не можешь выбросить из головы? — Юнги правда не собирается спрашивать, о чем «не том» думает Хосок. Если бы захотел, сам бы сказал. Значит, не может.       — Хочу… — Хосок сглатывает и произносит это почти не слышно, благо они сидят близко. Юнги тушит сигарету о набитую пепельницу и поворачивается, тут же ловя его потемневший взгляд. — Отвлечься.       Хосок тянется к нему первый, за момент до того, как Юнги сам собирается это сделать. Целует сразу же глубоко, напористо, не зажимается. Юнги запускает руки под его футболку и думает, что с ним сейчас целоваться — все равно что пепельницу вылизывать, но младшего это, похоже, совсем не волнует.

***

      Во время обеденного перерыва его снова выворачивает наизнанку, несмотря на то, что единственная еда за сегодня — газировка из автомата. Рвать уже, кажется, нечем, но Чонгук думает, что такими темпами скоро начнет выблевывать собственные внутренности. Он выходит из кабинки, едва стоя на ногах и, пошатываясь, добирается до раковины. Пока умывается, расцарапанные костяшки отдают шипящей болью — вчера он снова сцепился с Чживоном. Они знатно повздорили, с криками, взаимными оскорблениями и неизбежной взбучкой, после чего Бобби, придерживая лед на уже дважды разбитом носе, признал, что был не прав.       — Но я ведь не знал, что ты такой, — оправдание на фоне произошедшего звучит слабовато. Но правда.       Чонгук действительно «такой». Уже без надежд на будущее, со сломанной деталью в механизме или вернее будет сказать «недостающей»? Уничтоженной? Навсегда исчезнувшей? Как ни назови, но суть одна. На таких, как Чонгук, безобидные таблетки, вызывающие чувства близости соулмейта, действуют не без последствий. Самое глупое, что Чонгук не уверен: если бы даже знал о них заранее, смог бы отказаться? Есть в этом что-то мазохистское, но даже весь ураган боли, появляющийся после спада эйфории куда лучше, чем серая склизкая паутина безразличия, облепившая его с тех времен, как мир, в противовес, запестрил красками. Но Чонгук решает бросить. Он должен. Не себе, так брату, которому уж точно это не понравится.       Он держится уже три дня и на самом деле это очень много, учитывая, что он как чертова жертва булимии не может нормально запихать в себя ни крошки. Кости выкручивает, как канаты, мигрень поселилась в голове и не собирается съезжать, выгрызая мозги круглосуточно, а настроение скачет просто люто. В основном в диапазоне от «агрессивно все ненавижу» до «агрессивно все ненавижу и хочу убивать».       Чонгук поднимает голову и смотрит на свое отражение в зеркале. С носа медленно стекает красная капля. Он не сразу соображает со все еще гудящей головой, поэтому та успевает запачкать белую форменную рубашку. Не проходит и секунды, как кровь начинает течь, словно вода из недавно закрытого крана. Это его тело отвергает неположенное.       Тэхён ничего не замечает, он там, в своих мыслях, задумчивый и серьезный. Это херово и эгоистично, но Чонгук рад, что он своим счастьем не отсвечивает и копает что-то в себе так увлеченно, что не в состоянии догадаться о неладном. Чонгуку бы спросить, что его гложет, проявить участие и, может, чем помочь — так делают лучшие друзья. Но друг из него, похоже, совсем никакой, как и человек, поэтому он делает вид, что все нормально, нутром чуя, что Тэхён и сам этих разговоров не жаждет.       С Хосоком сложнее. Мало того, что живут вместе, так тот еще жутко проницательный и чуткий к другим, особенно к Чонгуку — как облупленного знает ведь. Чонгук старается не избегать его слишком явно, чтобы не заподозрил, и вроде пока получается, но с Хосоком никогда не знаешь, где прочует. Слишком он внимательный до мелочей.       Чонгук приходит домой под вечер, старательно прикрывает не отмывшееся красное пятно на рубашке пиджаком, проходя в гостиную, но с удивлением обнаруживает, что брат еще не дома. Он точно помнит, что сегодня у Хосока нет пар и смена в магазине заканчивается в три, а о том, что задержится, тот не предупреждал. Это может показаться незначительным, но Чонгук знает, как сильно брат помешан на контроле и как любит продумывать наперед, чтобы избежать любых, даже самых маломальских конфликтов.       Хосок появляется скоро, не больше чем через полчаса после того, как Чонгук отправляет ему рядовое «я дома». За это время младший успевает пожевать скудные остатки вчерашнего ужина и в очередной раз пообниматься с унитазом.       Хён привычно расспрашивает его о прошедшем дне, пока на скорую руку что-то готовит. Из телевизора доносятся песенки девчачьих групп, которым он местами активно подпевает, успевая печатать кому-то сообщения в телефоне. И вроде бы все как обычно. Но. Одно массивное «но» все перекрывает.       Хосок на него не смотрит. Старательно избегает контакта. А еще он весь такой рассеянный и потрепанный, у него подрагивают пальцы и буквально все валится из рук. Это очень заметно. Даже Чонгуку, что едва ли сейчас может думать о чем-то, кроме грызни под кожей и активно подступающей тошноты, вызванной запахом свежего ужина. Словно уловив эту мысль, Хосок поднимает на него взгляд в этот же момент, они смотрят друг на друга с пару секунд, пока Хосок не дергает нервно уголком губ в каком-то отдаленном подобии улыбки и не говорит мягко:       — Я был у Юнги, — видимо, вопрос в глазах Чонгука читается слишком явно или это Хосок так глубоко умеет всматриваться. Младший больше склоняется ко второму, это все же что-то интуитивное.       — Он в порядке? — Чонгук не видел мрачного хёна уже давно, а зная, как Хосок любит ограждать его от всяких потрясений (серьезно, этот комплекс опекуна — дело страшное), невольно закрадываются подозрения.       — Просто прилив затворничества и трудовой запой, — голос привычный, не отдает фальшью, и Чонгук расслабляется, насколько это вообще возможно при условии постоянного ощущения чужеродности собственного тела. — Ты же знаешь, ему иногда требуется отдых от «раздражающих людишек», — Хосок имитирует ворчание Мина.       Это было бы забавно, но Чонгуку почему-то совершенно не нравится, как при этом улыбается хён. Он не знает, почему, просто от этого как-то неприятно покалывает легкие. Ему отдаленно знакомо это едкое чувство, и как только воспоминание о его истоках начинает размыто маячить на горизонте, он тут же грубо запихивает его обратно в глубины памяти, прерывая любую возможность пробраться ближе.       — Есть будешь?       Чонгука тянет блевать от одного только вопроса. Он отрицательно качает головой и поспешно уходит к себе под предлогом домашки. Уж вид жующего Хосока он точно не выдержит.       Ночью становится понятно, что к списку нелицеприятных последствий «заменителей» прибавляется еще и бессонница. Плетясь на кухню, Чонгук мрачно подмечает, что не привыкать, ненамного хуже бесконечных кошмаров из одних вечно повторяющихся дублей.       От мыслей отвлекает шум воды. Время уже около двух, но Хосок предпочитает ночной образ жизни, каким-то волшебством при этом умудряясь вставать с утра поразительно бодрым, поэтому ночной душ особо не удивителен. Привычно и то, что Хосок забывает запереть дверь, оставляя ее немного приоткрытой, так что в темный коридор падает ровная полоса света. И Чонгуку бы просто пройти мимо, прямо к кухне, попить воды и вернуться обратно, как и планировалось сначала. Но нет же, он зачем-то останавливается, зачем-то еще и голову поворачивает.       Хосок стоит к нему спиной и за прозрачной задвижкой душевой легко просматривается подтянутое тело. Чонгук утыкается взглядом в спину, внимательно следит за вырисовывающимися от движений брата крыльями лопаток. Он не знает, почему все еще стоит на месте и почему тело странным образом отзывается на все это – кожу покалывает приятно, а живот заполняет что-то теплое, с каждой секундой становясь все горячее, так, что в определенный момент пар достигает легких, мешая дышать ровно.       Такого с ним никогда не было, он даже не знает, на какую эмоцию это ощущение можно списать. Просто стоит и смотрит, пока необъяснимый жар не достигает лица, и ноги в этот же момент, будто по инстинкту самозащиты, возвращаются к прежнему прямому маршруту «комната-кухня». От чего защита, правда, тоже непонятно, но интуиция его редко подводит.

***

      Сокджин запускает пальцы в волосы, сжимая их почти до боли. Голую спину холодит сквозняком с приоткрытого окна. Он слышит, как Тэхён отодвигается ближе к стене, им обоим жутко неловко, и он не имеет ни малейшего понятия, что надо делать в такой ситуации.       — Прости, хён.       Если бы в комнате не стояла такая плотная тишина, с жалким вкраплением тиканья будильника, Джин бы его и не услышал. Тэхён плотно завернут в кокон из одеяла, лишь одна макушка и торчит, а басовитый голос теряет всю свою громкость, снизившись до почти неразборчивого шепота. Возможно, если он продолжит говорить, может и вовсе разреветься. Понимание этого внезапно четко настигает Сокджина, и он незамедлительно дергается в сторону младшего, аккуратно проводя по спутанным волосам.       — Все нормально, — абсолютная ложь, и он это знает.       Нет, у них с Тэхёном нет ничего нормального, с самого начала не было. Они просто не подходят друг другу, как две совершенно разные детали мозаики, у них нет и единой точки соприкосновения. И если раньше это было не так заметно, то сейчас, когда дело дошло до кровати и жалкой попытки перейти на «новый уровень», все стало слишком очевидным. Сокджину сразу не понравилась эта идея, но кто же знал, что все может получиться настолько плохо.       Вся решимость Тэхёна улетучивается, стоит старшему его раздеть. Он отбрыкивается и краснеет, прикрывается одеялом, прячется под него с головой, не в силах посмотреть на Джина, пусть единственное, что отсутствует на нем из одежды — скинутая на пол футболка. Не может и все, смущается невыносимо.       Сокджин же не может, потому что аморально. Не воспринимает он его в таком плане, ну никак. Тэхён — он же ребенок еще, не просто официально мелкий и разница в возрасте, а лично для Сокджина дите. У него к Тэхёну забота-забота, все самое светлое и «ты ведь покушал?», ночи с зубрежкой перед экзаменом, ведь он же хороший хён, который не может отказать в помощи любимому донсэну. Он себя чувствует мерзким педофилом от одной только мысли. Но Тэхёну это все важно, он хочет, чтобы было идеально, чтобы самые лучшие отношения по всем канонам. А так не получается. И это его грызет, буквально съедает, не давая думать о чем-то другом.       Сокджин постоянно сравнивает. Не хочет, но это происходит автоматически. Он сравнивает Тэхёна и Намджуна, хотя настолько разных сравнивать должно быть запрещено. То, что происходит с первым, и то, что было со вторым — разные полюса, если не планеты.       С Намджуном не было никаких уровней, которые нужно было проходить, все шло само собой, им всегда было комфортно друг с другом, и никто не задавался вопросами о правильности отношений и о самих отношениях как таковых. Они даже съехались незаметно, не обсуждали, просто само так вышло.       С Тэхёном же каждое действие приходится продумывать, словно проходишь какой-то квест. И вечно некая неопределенность: не знаешь, что будет ни в конце, ни на следующем этапе. Не знаешь даже, будет ли этот этап вообще. А вариантов ответа катастрофически не хватает, превращая все в выматывающую игру с иллюзией выбора. На самом же деле право выбирать у них отсутствует по умолчанию. Таковы правила.       — Все в порядке, — повторяет старший, притягивает к себе Тэхёна, обнимая и успокаивающе гладя по спине, действительно как ребенка. – Нам не обязательно торопиться, подождем, когда оба будем готовы, хорошо?       Звучит как убогое клише, и Сокджин сам себе не верит, но Тэхён слабо кивает, неуверенно обнимая его в ответ.

***

      Хосок и вправду стал рассеянным. Вечно чем-то загружен, с привычного ритма идеального старшего сбивается. Чонгук видит, что он забыл обед на столе, и в нем просыпается эдакий хороший младший брат.       Хосок работает на полставки в небольшом продуктовом, совсем недалеко от дома. Чонгуку полезно прогуляться и в принципе занять себя чем-нибудь, чтобы не было времени думать о боли. На восьмой день та уже начинает притупляться, сдавая позиции, так что да, Чонгук как пай мальчик несет Хосоку его обед. За кассой того, правда, не обнаруживается.       Ответственного и правильного Хосока нет на рабочем месте, это почти феномен. Чонгук уже тянется к телефону, как слышит приглушенные голоса за стеллажами, скрывающими подсобку. Непонятно, какой черт дергает его туда заглянуть, но он явно не хотел видеть этого.       Вот ни при каких обстоятельствах он бы не хотел видеть своего брата, яро сосущегося с Юнги и стягивающего с него одежду. Вообще. Никогда.       Черт.       Даже самый большой неудачник из всех самых именитых неудачников не мог бы прийти так вовремя.       Выходя из магазина, он проявляет чудеса самообладания, не хлопнув посильнее дверью и не сдав себя. Это ведь было бы так по-детски и в духе всяких второсортных дорам. Однако же, как по канону, он взбешен. Не знает, почему, из-за чего, как, когда и прочие причинно-следственные. Просто его это бесит. Не важно, почему. Бесит и все. Словно опять за стеклом оказался — с его стороны не слышно, но видно. И все там что-то свое обсуждают, но никто не считает нужным включить кнопку звука. И вообще. Хосок. Юнги. Руки Хосока под кофтой Юнги. Лапищи Юнги, прижимающие его хёна к себе. Губы Юнги и губы Хосока…       Да, бесит. Это стремно и противно, будто не вовремя зашел в родительскую спальню. Аж тошнит. А если прибавить к тому, что итак мучает постоянная качка без волн, можно множить на двое. Он сейчас заводится с пол-оборота, а то и быстрее, так что настроение резко пробивает установленный ранее лимит «агрессивно все ненавижу и хочу убивать». Желание выплеснуть эту злость буквально оседает на коже, толкает на что-то безумное. Сдержаться удается с трудом, но только потому, что еще не накопилось достаточно для взрыва такого масштаба.       Точка кипения наступает вечером, когда, просадив все карманные в автоматы, он возвращается домой. Хосок только привычно кидает пару слов за грязные ботинки по ковру и все. Извержение. Чонгук вспыхивает в секунду, все скопившееся раздражение в ядовитых фразах вываливает. Хосок тут же подхватывает, хоть и не понимает такой бурной реакции, ведь все у них было тихо-мирно.       Из бытовой перепалки, что у них, к слову, бывают реже, чем никогда, все быстро перерастает в настоящий такой скандал с припоминанием все грешков и криками. Еще можно спасти положение и списать все на подростковые выходки, только вот:       — Иди и ебись со своим Юнги!       Глупо. Не к месту. Совершенно по-идиотски, но Чонгуку плевать. У него в крови бушует замес посильнее всяких гормонов.       Лицо Хосока из рассерженного сразу преображается в изумленное, и пока он теряется, не найдя слов, Чонгук быстро ретируется в свою комнату, закрываясь на замок. Брат что-то говорит ему вслед, но уже не разобрать. Он дрожащими от злости пальцами вбивает в поиске подборку самой тяжелой музыки из разряда хардкорного месива, врубает динамики на полную. Хосок, наверное, стучит в дверь, но не слышно ничего. Пусть думает, что подростковое, что истерики и гормоны. Так лучше. Потому что, если бы он увидел, как Чонгука скручивает на полу, как он кричит и вцепляется со всей силы в собственную кожу на плечах, он бы сразу понял, что все не так тривиально.       Внутри горит, вгрызается в плоть и разъедает одновременно, заставляя тело биться в невыносимой агонии. Кожа кажется чужой, сковывает, как сети колючей проволоки, ее хочется разодрать, рвать кусками, только бы сбросить. Из горла вырывается скрипучий, режущий кашель, прерывая болезненные стоны, заполняя рот чем-то мерзко соленым, словно ржавое железо. Чонгук подносит руку к губам и выплевывает сгусток темной крови. Это отрезвляет, но не сильно, пугает больше. Он находит в себе силы вскочить на ноги, вытирает руку о первую попавшуюся футболку.       Его трясет от злости и захлестывающих эмоций. Они противоречивые и их слишком много, набрасываются в один момент, будто до этого сдерживались мощной дамбой, но скопились в таком количестве и такие мощные, что даже та не выдержала и дала брешь, выпуская на него всю эту убийственную лавину в одночасье. Он лихорадочно мечется взглядом по комнате, натыкается на заваленный учебниками и всяким хламом стол и подлетает к нему, сметая одним движением практически все. Хватает каждую книжку и со всей силы бросает в противоположную стену. Не то. Не помогает. Ему нужно что-то другое, чтобы выплеснуть всю эту безумную бурю съедающих чувств.       Он смотрит на свои руки и понимает, что они буквально зудят, требуя еще больше боли. Чонгук решает дать ее себе, решает, что, возможно, физическое сможет перекрыть эмоциональное. Алая пелена ярости застилает глаза, когда он подходит к стене и начинает беспорядочно колотить ее руками. Слепо, без остановки, со всей отдачей и нисколько не жалея себя. От оглушительной музыки голова раскалывается еще больше, но то только подначивает. С каждой новой волной боли, проносящейся по костям дальше, внутреннее адское пекло постепенно отходит на задний план, остывая и притупляясь. Он бьет до тех пор, пока мир не расплывается перед глазами, медленно темнея и утягивая за собой все силы.       Очнувшись, Чонгук обнаруживает себя у кровати, свернувшимся и сжимающим в пальцах сползшее на пол одеяло. За окном темно, но рассвет близится, музыка уже давно не гремит – плэйлист закончился. Пустота, спокойная, как тишина в разрухе комнаты, и по-настоящему блаженная обволакивает изнутри. Он не чувствует ничего, кроме ноющей усталости и пульсирующей боли в руках.       Плетется в ванную, безотчетно, на одних рефлексах смывает запекшуюся кровь и обрабатывает раны. Произошедшее кажется таким далеким, словно прошел не один год, да и реальность воспринимается смутно, как после медленно отпускающего наркоза. В измученном и утомленном сознании нет и единой мысли. Он осторожно открывает незапертую дверь комнаты брата, интуитивно в темноте находит кровать и ложится рядом. Обнимает и в уже привычном между ними жесте утыкается в затылок.       Хочется верить, что Хосок спит, но выдает неровное дыхание и пальцы, аккуратно касающиеся бинтов на костяшках. Касающиеся нежно и еле ощутимо, после незаметно переплетающиеся с собственными.       Удивительно. Чонгук никогда не извиняется — не умеет, но Хосок всегда умудряется прощать.