7 Начало и Конец
12 апреля 2018 г., 00:22
Эта песня прекрасна. От нее сердце сжимается тисками и хочется заслушаться до смерти, в одиночестве, и чтобы никаких более звуков. Это именно та песня, что каждым словом пробирает до мурашек по коже, та, на которую все внутри отзывается и трепещет. Это — песня Юнги.
Не Чимина. И уж точно не Чонгука. Она – это Юнги и вся его боль, замаскированная абстрактными выражениями. Все его чувства, открытые, незащищенные, совсем голые. Чимин считает, что она — лучшее, что когда-либо создавал Юнги. Он сказал, что написал ее из-за «долга», но Чимин сразу же, с первых слов, произнесенных проникновенным полушепотом, понимает, что в этом нет и доли правды. Потому что там – не о Чимине и не о его чувствах к Чонгуку. Даже язык не повернется такое сказать. По сравнению с пропитанными отчаянной и безвыходной печалью строчками, его слепое обожание к Чонгуку выглядит каким-то нелепым и детским даже для него самого. В любом случае, он все равно не собирается ее петь – совесть не позволит.
Для концерта он разучивает простенькое танцевальное выступление, чтобы успеть за несколько дней. В отличие от пения, здесь он может отключиться и сделать все «на автомате». В последнее время он все больше ощущает себя дешевой игрушкой из зоомагазина: каждое утро приходится по новой себя заводить, а энергии куда меньше положенного. Источается почти сразу.
С того дня, как в последний раз видел Юнги, Чимин чувствует себя так, словно кто-то вынул изнутри батарейки, а место пустое осталось. Батарейки-то вроде небольшие, а пустота мертвенной ямой чувствуется, расползлась, как черная дыра, и черт знает, что теперь с ней делать. Реальней ощущается лишь горящая как в огне татуировка, не давая забыть о Юнги ни на секунду. Иногда она раздирает кожу, словно ожог, иногда отдает острой болью, как от лезвия ножа, воткнутого до кости, порой Чимин зажмуривается до белых пятен, сворачиваясь вдвое и выжидая, когда перестанет тянуть, а бывает просто тупая постоянная боль, как от удара. Во всех случаях из Чимина словно высасывают душу, оставляя лишь серую безликую оболочку.
Ничего не хочется, но Чимин уже по привычке находит силы идти дальше. Он убежден, что если просто лежать и страдать, варясь в этом состоянии уныния, лучше уж точно не станет, скорее появится больше проблем и невыполненных дел.
Он пишет Чонгуку в ночь понедельника, перед концертом, и все же зовет прийти. Совершенно стихийно и на приливе смелости. Просто чувствует, что ему нужно разобраться хоть с этим. Уже отправив сообщение, понимает, что завтра будний день и учебу с утра школьникам никто не отменял. Хочет было написать, что ошибся, но приходит короткое «Ок», и всего на одно короткое мгновение сердце Чимина замирает, словно тогда, в день их первой встречи. Сейчас его чувства притупленные, будто размазанные по поверхности, но они все равно никуда не делись.
Чимин не смотрит в зал, не знает, там ли Чонгук, лишь отрешенно показывает отработанные до автоматизма движения. Выступление чистый среднячок – не хорошо, но и недостаточно плохо, чтобы волноваться.
Чонгук подходит к нему в коридоре, когда все уже покидают зал.
— Красивый танец, — говорит он. При этом выражение его лица такое же холодное, как и обычно.
Чимин может только натянуто улыбнуться. Раньше от этих слов Чона он бы расплылся, как мороженое в жаркий день, и еще пару недель (а на самом деле месяцев) ходил бы вприпрыжку, отсвечивая счастьем за километры. Но он смотрит на безразличное лицо Чонгука и впервые не чувствует ничего, кроме тяжести в животе. И в то же время ему никогда еще не было так легко рядом с ним.
— Нам нужно поговорить, — Чимин отводит их в пустую аудиторию. Ему кажется, что если он не сделает этого сейчас, то уже не сделает никогда. А ему это нужно. Необходимо, по правде говоря. И не будет лучшего времени, чем сейчас, когда от одного вида Чонгука не дрожат предательски колени.
Чимин аккуратно поправляет воротник: ткань касается татуировки, которая горит сильнее обычного. Смотрит на Чонгука неуверенно, подбирая слова. По виду младшего кажется, что он догадывается или уже знает, а может ему и вовсе плевать, что вероятнее. Пак уверен, что он даже и танец его особо не смотрел, а пришел… от скуки? Чтобы прогулять уроки? Просто так? Да черт его знает! Уж явно не из-за высоких чувств. Но…
Это же Чонгук.
Сердце Чимина от одного его имени ноет, наружу просится и кричит привычным «люби меня, люби».
— Что такое? – голос Чонгука отдается сильнее от стен пустой комнаты.
В ушах Чимина набатом начинает греметь «First Love» Юнги и его хриплый низкий голос шепотом распространяется по телу словами-пытками. Он решается еще секунду, заглатывает воздуха побольше и выдает все на выдохе. «Ты мне нравишься», произнесенное вслух, звучит ужасно по-дурацки и нелепо, совсем не так, как представлялось в мечтах. Но внезапно вместе с окончанием фразы в воздухе тает и тяжесть, давая место небывалому облегчению. Всего на мгновение Чимин вдыхает свободно, даже прикрывает глаза, забываясь.
А потом Чонгук припечатывает его к стенке. Он ничего не успевает сообразить, не замечает, как привычно отстраненный взгляд сменяется вспышкой ярости, а младший оказывается рядом так быстро.
Чонгук хмурится и сильно сжимает его плечи. Это почти сравнимо с разъедающим жаром под ключицей. Но Чимин даже рта открыть не может, даже звука издать, не то что слов. Он ожидал какой угодно реакции, но такое и представить не мог.
— Посмотри мне в глаза, — приказывает Чон, наклоняясь ближе.
— Чонг…
— Посмотри в них! – от его крика Чимина потряхивает, и тело начинает дрожать вовсе не от обожания. Он никогда не видел Чонгука таким злым, никогда еще тот не терял перед ним контроль вот так. – Смотри! Внимательно смотри!
Чимин смотрит. Зрачки Чонгука заметно подрагивают от ярости, окруженные красными нитями полопавшихся мелких сосудов.
Чимин видит.
Чонгук не принц, не идеал и никогда им не был. Из-за него у Чимина нет и не было «на куски разлетевшегося сердца, что воет о тебе отчаянно». Никаких «с тобой до конца и только» при первой встрече. Чонгук никогда даже своим самым холодным взглядом не мог бы прожечь в нем эти так мучительно кровоточащие черные дыры. Своих – больше.
Чимин не спрашивал у своего любимого принца, что там творится в его королевстве, как он живет в нем, чем дышит. Почему у принца столько отвращения к жизни в каждом жесте и что же он вообще любит.
У Принца безнадежно черные глаза. Мгла без намека на просвет.
Черные, как чертовы дыры и мертвые океаны.
Черные.
Чимин смотрит на Чонгука и понимает, что не знал его вовсе.
Но больно все равно.
***
День не задается с самого утра. Чонгук просыпается взмокший и окутанный жаром, словно под тремя одеялами. Этот странный сон снится ему уже второй раз с того дня: голая спина Хосока со стекающими каплями воды по коже и вздымающимися от движений пальцев в волосах лопатки. И он сам, смотрящий на это все с темноты коридора. Один этот фрагмент, ощущающийся точь-в-точь как в реальности. Он не понимает, почему именно его постигла эта дурацкая участь либо не видеть сны вообще, либо видеть вот эти чертовы отрывки воспоминаний, из-за которых после пробуждения еще какое-то время нужно приходить в себя. От этого сна разум словно в тумане, все мысли размыты и тело плавится непривычно. Но, надо признать, из всех предыдущих ночных кошмаров этот еще нормальный. Собираясь, Чонгук раздумывает, зачем вообще согласился на это. Что поделать, внезапно взыгравшая совесть и сочувствие (Хосок рассказал ему, как Юнги «ласково» с Чимином обошелся), да и все эти дурацкие скачки настроения еще не до конца стихли. Но по сравнению с тем, как было раньше, это все цветочки, после знаменательного нервного срыва пришел мирный штиль с редким проходом волн. На кухне его встречает тишина и очередная записка от Хосока. С того дня они так и не говорили нормально обо всем и вряд ли будут, но надо же пройти через фазу неловкости и нисшедшей полностью обиды. Поэтому Хосок уходит раньше, оставив завтрак в холодильнике и записку на нем же, мол, да, он там, поешь, хорошо учись, не балуйся и заметь, я тебя вовсе не избегаю, ага. Чонгук фыркает, комкая и выбрасывая раздражающий яркий стикер в окно. Он немного опаздывает, запутавшись в бесконечных коридорах (и как он вообще сможет тут учиться?), но к выступлению Чимина все же успевает. В зале полно народу и шума. Еще недостаток кислорода, что не может не раздражать, но на уроке химии первой парой вряд ли было бы куда приятней. Чонгука особо не интересуют танцы, он ничего в них не смыслит, поэтому не может судить о правильности и сложности. Чимин танцует красиво, это да. Его движения уверенные и проработанные до рефлексов. Но во всем этом самого Чимина и на сотую долю процента нет. Никаких чувств ни на его лице, ни от его танца. Как только Чимин закрывает дверь, и они остаются одни всего во второй раз со дня знакомства, которое таковым сложно назвать, Чонгук понимает, что он собирается сделать. Не догадаться, что Чимин к нему неровно дышит с самого начала, просто невозможно, даже если в этом полный профан. Это банально и до глупого очевидно, для всех, кроме Чимина, совсем не умеющего скрывать свои чувства. Но Чонгук удивлен, что он все же решается – думал, тот даже под угрозой лишения жизни не сможет признаться. Но признается. Смотрит на Чонгука устало и выдает свое «Ты мне нравишься». И когда он это говорит, жаркая волна злости внезапно подступает к горлу, распространяется вспышкой так быстро, что остановить невозможно. Чонгук сам от себя не ожидает такой реакции. Его раздражает весь из себя печальный Чимин. Бесит до ужаса один только его вид, его глупые проблемы неразделенной, черт ее дери, любви, из которой он делает драму века, бесят его якобы сильные и глубокие чувства, при которых он даже такой очевидной вещи в нем, Чонгуке, не рассмотрел. Раздражают его бессмысленные сообщения с тоннами смайликов и вечное жужжание под ухом, лезущие куда не надо руки, не имеющие и малейшего представления о личном пространстве. Его бесит, что все, включая Хосока, к Чимину с самого начала такие добрые и милуются с ним, как с ребенком общим. Бесит, что даже Юнги, его крутого хёна Юнги, от которого и лишнего доброго слова не дождешься, тоже не обошла стороной эта участь. Задела больше всех. Смела буквально метеоритом под названием «Пак Чимин». Чонгук вспоминает согнувшегося над столом Юнги, его выпирающие лопатки, опущенные плечи и впившиеся в волосы пальцы. Вспоминает его безнадежный, сломанный (об Чимина сломанный) взгляд и вот из-за этого злости больше всего. Он еле сдерживается, чтобы напуганного Пака не задушить прямо тут. У него есть все: талант, цель в жизни, хорошая семья, друзья, перспективы на будущее и родственная душа — рядом, живая, дышит, всегда примет и поймет. У него, блять, есть Юнги, что еще нужно-то? У Чонгука этого нет и уже не будет. И как же его выбешивает это все. Сначала он требует посмотреть себе в глаза, потом, когда на лице Чимина наконец-то проступает понимание, высказывает ему все, что думает. Каждое слово ядом жжется на языке, но остановиться невозможно, да и не хочется. Даже когда на побледневшем каменном лице не остается ни одной эмоции, кроме боли, даже когда на нем появляются несдерживаемые мокрые дорожки, что удивительно: Чимин, кажется, даже не моргает. Он оставляет его там одного, не дожидаясь никакого ответа, да и вряд ли бы тот у Чимина нашелся. В школу приходит чисто для того, чтобы Хосоку не звонили за очередной прогул. Он все еще заведенный, налетает на какого-то парня в коридоре и с типичной словесной баталии в духе «cмотри, куда прешь» все чуть не перетекает в настоящую драку, благо Тэхён оказывается рядом и успевает предотвратить взрыв. Чонгука трясет, и Ким, быстро соображая, тащит его в ближайший туалет, заставляя умыться. Он смотрит ошарашенно, хмурится, когда начинает рот открывать — Чонгук его одергивает (грубее чем стоило бы), но это лучше еще одной ненужной ссоры. А Чонгук чувствует, что если Тэхён начнет задавать вопросы, избежать ее точно не получится. Он его сейчас тоже знатно бесит. Все буквально как один большой раздражитель и Чонгук бессилен перед этой эмоциональной вспышкой (наивный, думал, прошло уже все). На уроках получается немного остыть, влившись в учебный процесс. Оказывается, это действительно отвлекает, если сосредоточиться. На протяжении двух пар он чувствует на себе хмурые взгляды Тэхёна, но тот по-прежнему молчит. После обеда шкафчик встречает Чонгука развороченным, с испорченными тетрадями, вываленными на пол вещами и свежими надписями на дверце. Надо же, как быстро. С ним не случалось такого раньше, но это совсем не становится неожиданностью. Что примечательно, такое вроде должно разозлить сильнее, но все это так тупо и по-детски для него, что вызывает лишь легкое раздражение. — Придурки, — только и выдает Чонгук, сгребая в охапку весь мусор и запихивая его обратно. Убирать это сейчас нет ни сил, ни желания. А вот Тэхён к этому относится с меньшим пофигизмом. Так разгорается возмущениями и злится, что кажется, словно они телами махнуться непонятно когда успели. На выходе из школы они видят того дерзкого паренька с его компанией на другой стороне двора. Заметив тупую ухмылку, Чонгук все же шлет ему дружественный жест средним пальцем. Так, приличия ради. Настроение все еще балансирует на грани нейтрального и омерзительного, да так и норовит соскочить в сторону осточертевшего «ненавижу все и хочу убивать» Ему удается застать Хосока дома, у того сегодня выходной, и он, похоже, слишком устал, чтобы снова куда-то сбегать. Обычно это «куда-то» — квартира Юнги, но, зная брата, Чонгук подозревает, что он ее терпеть не может. Юнги – очень даже, а вот его затхлую нору трудоголика – нет. Не с такой восприимчивостью к запахам и любовью к чистоте. Чонгук заходит в комнату бесшумно, какое-то время сомнения держат на месте, не давая ступить дальше порога. Хосок сидит на кровати, смотрит что-то в ноутбуке, кажется, сериал, и Чонгука не замечает. Вид у него растрепанный и уставший, словно недавно только проснулся, что, впрочем, не исключено, учитывая, что со своим безумным графиком поспать на неделе он успевает буквально пару часов. Когда Чонгук все же подходит, Хосок поднимает на него растерянный взгляд, хочет что-то спросить, но смотрит в глаза и сразу же губы смыкает. Для Чонгука это как зеленый свет. Он забирается на кровать и сразу же укладывает голову на колени хёна, пока тот убирает ноутбук в сторону. Кто бы сейчас из старых знакомых увидел – не поверил бы собственным глазам и усомнился в реальности происходящего. Чон Чонгук и такие нежности. Безумие. Хосок не удивляется ни на йоту. Знает: в определенный момент Чонгук просто нуждается в этом. Настоящий кот, который, несмотря на свою гордость и статус одиночки, порой ластится и под бок лезет. К тому, кто ближе всего. Когда он был еще совсем мелким инициатива потискать да приласкать как котенка всегда исходила от Хосока, а сам он мог лишь возмущаться, что все это «не по-мужицки» и безрезультатно пытаться вырваться из объятий. Хосок – худой-прехудой, не такой, как Юнги, конечно, но все же. Руки у него тонкие, как половина чонгуковых, но объятия жуть какие крепкие. Сейчас Чонгуку совсем плевать, что там кто подумает про «по-мужицки». Ему нравится эта близость, удивительным образом приносящая с собой покой и тепло. Ему это физически необходимо. — Злишься на меня? – Хосок улыбается одними уголками губ, совсем не весело. Чонгук может лишь отрицательно мотать головой – вина решетками сковывает горло. Он поражается, как Хосок всегда умудряется переложить ответственность на себя, даже здесь, где любому понятно, кто прав, кто виноват. А еще… почему такой проницательный и внимательный к мелочам, он до сих пор не заметил… всего. — Все нормально? – вопрос следует прямиком за мыслью, и на секунду Чонгук теряется, смотря, как усталость на лице брата сменяется явной обеспокоенностью, и он хмурится. Это уже даже не смешно. Иногда он действительно будто считывает мысли. — Да, — еле хрипит в ответ Чонгук (в горле совсем пересохло), спешно прикрывая глаза и хватаясь привычно за его руку. Хосок не должен увидеть его глаз, не должен догадаться. — Если что-то не так, скажи мне, хорошо? – тихий голос достигает сознания одновременно с пальцами хёна, касающимися волос. Чонгук коротко мычит, подставляя голову под приятные ласки. Хосок всего лишь перебирает его волосы и позволяет за руку держать. Такая, казалось бы, мелочь, а действует лучше любого успокоительного.***
Чимин появляется на его пороге в час тридцать ночи. Юнги не планирует открывать, но после двадцати минут долбежки, когда кажется, что его звонок уже скоро сам взорвется от собственной раздражающей трели, даже у него сдают нервы. А Юнги тот еще образец терпения. Чимин бухой в ничто. Он едва ли не расшибается об пол, вваливаясь в квартиру, когда Юнги резко распахивает дверь. Мин не успевает даже начать материться, вынужденный ловить этого несносного мальчишку. Который чертовски тяжелый и от которого убойно несет спиртным. Юнги пинком захлопывает дверь за спиной, пытается скинуть с себя Пака, но тот наваливается лишь сильнее, придавливая его к этой самой двери. Вырываться Юнги перестает, когда руки Чимина вполне целенаправленно смыкаются у него на поясе. — Отпусти меня. Чимин на это только жмется ближе, лицом утыкается в шею и вроде бы даже пытается головой махнуть. Юнги выдыхает и мысленно отсчитывает до десяти, чтобы не придушить его на месте. Чимин опережает его и нападает первым. Сначала что-то не разборчиво хрипит ему куда-то в ключицы, а затем вскидывает голову, смотрит мутно с секунду… и целует. Смертельное попадание. Губы Чимина сухие и обкусанные, прижимаются к его, Юнги, губам и это что-то на грани безумия. Губы Чимина горячие и совершенно точно способны сжечь его заживо. Даже несмотря на то, что целоваться он, откровенно говоря, совсем не умеет. Юнги совершает одну из глупейших ошибок в своей жизни. Он отвечает. Знает, что непременно пожалеет об этом, но отвечает. Оттолкнуть Чимина, когда он так близко, когда такой горячий и родной прижимается всем телом так, что все внутри отзывается, словно оживая от мертвого сна – невозможно. Это выше его сил. Руки сами тянутся к родственной душе, обнимая и притягивая ближе за шею. То, что Чимин неумелый и что разит от него алкоголем знатно, совсем не имеет значения. Потому что «свой». Потому что чувство от этой близости никакими красивыми строчками в песни не вложишь, и слов, чтобы описать его правильно, не найдется. Это не какая-то там разновидность «хорошо» или «приятно». Юнги ощущает себя целым, пусть никогда и не думал об обратном. В себя он приходит, когда руки Чимина оказываются под его футболкой. Помогает моментный шок, иначе бы так и не смог остановиться. Толкает он Чимина резче, чем стоило бы, и тот ударяется о стену, сразу же по ней съезжая с обрывистым стоном. Он и близко не в состоянии удерживать вертикальное положение, поэтому Юнги отходит еще на шаг назад, урывая несколько минут на отдышку. «Какого хера, Пак Чимин?» — хочется спросить, да «ка» застревает в горле. Чимин поднимает голову и упирается в него взглядом. Мрачным, словно не своим, спокойным взглядом. Юнги затыкается, сразу распознавая причину всего. Чонгук. Ну, конечно, кто же еще. Вместе с этим пониманием сразу же возвращается и самообладание. Сердце перестает дико биться в висках, легкие снова начинают функционировать в обычном рабочем режиме. Юнги делает последний глубокий вдох, за время которого решает, что делать дальше, и снова ощущает себя хозяином собственного тела и разума (хотя со вторым все пока шатко, но все же). Юнги отрубает все ментальное, все чувства глушит и на полную выкручивает режим заботливого хёна, у которого на полу валяется бухой тонсен. План по ближайшим действиям выстраивается в голове и своей главной целью Юнги определяет выполнить все четко по пунктам и без отхождений на всякие вольности. Это как задача по физике, никакого творчества, лишь сухие расчеты. Так проще. Первым в списке душ. Холодный такой, чтоб мозги мелкому вправить. Юнги делает это совершенно безжалостно и беспристрастно. Раздевает, запихивает в ванную и обливает ледяной водой, игнорируя вялые вопли. Правда, пытается не смотреть ни вперед, ни тем более вниз, и минимально прикасаться к телу, пока стягивает с него вещи. Благо, Чимину хватает совести оголить самое сокровенное самостоятельно, ибо такого Юнги бы точно не вынес. Голый Пак Чимин в его ванной – это и так уже слишком и за гранью. Юнги приносит ему чистую одежду и принимается сам вытирать волосы. Настолько хёном он себя еще никогда не чувствовал, но в какой-то степени это даже приятно. Чимин сидит все так же, обхватив колени, дрожа и пустым взглядом смотря перед собой. Но можно заметить, что взгляд этот отдает уже большей осознанностью, пусть все еще непривычно темный. От этого не по себе и колет противно под ключицей. Все же так странно, видеть этого мальчишку таким подавленным. — Чимин? – срывается с губ само по себе. Просто кажется, что он уже совсем куда-то выпал из реальности. От тихого вопроса Пак вздрагивает крупно, как от хлопка выстрела, смотрит на Юнги растерянно и перехватывает полотенце из его рук, всем видом показывая: «я сам». Похоже, вся ситуация наконец начинает доходить до него. В обычном состоянии Чимин бы уже в обморок грохнулся. Утрированно, конечно, но в глаза Юнги точно не смог бы смотреть до конца дней своих. Чимин вытирается рваными движениями, все еще не поднимаясь с места. Он прячет лицо, но Юнги замечает выступающие красные пятна на шее и выходит, чтобы не смущать его еще больше. Дверь не закрывает только, на всякий случай. И оказывается прав. Не успевает нормально о стенку облокотиться, как слышит грохот – Чимин падает, пытаясь натянуть на себя штаны. Тихо матерясь себе под нос, он помогает ему встать и одеться. Дальше – чай. Крепкий, сладкий, с тремя ложками сахара, одним словом — отрава. Юнги сам морщится, когда Чимин отпивает глоток, а тому хоть бы хны. Цедит, словно ничего особенного. Все же они как с разных планет. Чимин сидит, завернутый в плед, пьет свою слащавую дрянь, пока Юнги сушит ему волосы феном. Вот правда: стоит и сушит его волосы, перебирая их руками, и не знает, делал ли в жизни что-то еще более странное и несвойственное. За все время они и словом не обмениваются. Когда Чимин отставляет в сторону пустую кружку, все еще ничего не говоря, Юнги делает кое-что еще более дикое. Он укладывает Чимина спать. В самом прямом смысле: ведет за собой в комнату (свою неприкосновенную комнату), к кровати подводит (к своей любимой кровати) и кивает на нее, подталкивая со спины. Разве что одеялом не накрывает, да в лобик не целует. Вот это уже была бы совсем клиника. Чимин не противится ни разу, молча и послушно все выполняет. И Юнги от этого нисколько не легче. Ни ментально, ни физически. И если ментальное пока глушит осмысление реальности, то с физическим дела обстоят куда хуже. Физически его мечет в разные стороны, колотит все тело, а татуировка пульсирует, как с кожи слезть хочет, будто тянет сама в сторону Чимина. Еще немного – не выдержит и сбежит к своей истинной любви. Юнги бы усмехнулся этой бредовой мысли, но сил совсем нет. Он падает в кресло на другой стороне комнаты, прямо напротив кровати, и расслабляет все мышцы, не планируя и пальцем шевелить в ближайшую бесконечность. Вряд ли получится уснуть, когда тут Чимин валяется в коконе из одеяла на его кровати. Можно было бы поработать, отвлечься, но Юнги терпеть не может делать это при ком-то, даже если этот кто-то не смотрит. Да и не хочется светить монитором. Вообще, по сути, жить не хочется. Даже наушники нацепить и подключить к телефону кажется невыполнимой задачей. Сидел бы так вечность, серьезно. Вот только судьба в очередной раз не на стороне Юнги, что уже, в общем-то, не удивительно, он всегда знал, что явно не в любимчиках. Но когда Чимин поворачивается к нему и вдруг смотрит в глаза совершенно незнакомым Юнги томным взглядом, он понимает, что судьба его похоже вовсе ненавидит. Когда Чимин выдыхает совсем непривычное хриплое «хён», Юнги думает, что какие бы у него там не были грешки, это слишком жестоко. Взгляд Чимина затуманенный, в глазах – ноль процентов понимания и осознанности. Только желание. Только инстинкты. Определенно его накрыло. Как всегда, предназначение срабатывает «очень вовремя». Юнги хочет оказаться где угодно, но только не здесь. Чимин откидывает одеяло, медленно выгибается в спине и тянет к нему руку, повторяя свое «хён» уже громче и протяжней. Юнги следит за каждым его движением, как завороженный. Едва успокоившийся внутри раздрай возвращается с новой силой. Юнги пытается дышать глубже и сохранять спокойствие. Проваливается по всем пунктам, когда по комнате стоном проносится его имя. Резко выдыхает сквозь зубы, почти выругавшись: тело отзывается мгновенно, обдавая волной жара. Сознание плывет, но он все еще держится, оставаясь на месте. И мысленно молится всему, что только можно, чтобы и Чимин оставался на своем. Тот вполне может встать и приблизиться за считанные секунды, ведь их отделяет всего пара метров, и это сейчас – главный страх Юнги, ведь тогда он уж точно не сможет сопротивляться. Но Чимин только зовет его к себе, не пытаясь пока «напасть» напрямую. И на том спасибо. Хуже всего становится, когда уставший звать его Чимин начинает себя трогать. Закусывает губу, все смотрит просяще прямо в глаза, а руками водит по телу, ласкает себя через одежду, тихо постанывая и звучно выдыхая сквозь приоткрытые губы. Юнги ведет. Становится горячо до ужаса, а желание накатывает все больше, буквально бьет по вискам, мешая мыслить здраво. Это какое-то безумие. Причем Юнги не уверен, кто именно бредит – он, что видит все это, или Чимин, которого конкретно лихорадит. Младший мечется, сбивая в ничто простыни под собой, изгибается и просит, просит, просит. Умоляет Юнги «взять его», прямо как в одной из его влажных фантазий. Юнги не отрывает от него глаз, дышит так, что в пору и умереть, но не шевелится. Сидит на том же месте, вцепившись со всей силы в кожаные подлокотники, как прикованный к ним ремнями. Он знает, что находится словно на минном поле, а Чимин — та самая смертельная точка, после которой уже нет шанса на возвращение. Если Юнги его коснется — сгорит. Уже не сможет остановиться, не сможет спасти ни себя, ни его. Жар поглощает все сильнее, возбуждение покалывает в каждой клетке, все в нем тянется к Чимину. Но он лишь сильнее сжимает пальцы.***
Говорят, утро не бывает добрым. Утро Чонгука уж точно. Все начинается прекрасно. Сон – в кои-то веки не очередной кошмар с призраками прошлого. Его даже сном в привычном понимании сложно назвать. Перед глазами темнота, все на одних ощущениях, таких реальных, что в происходящее сложно не поверить. И в то же время отголоски сознания твердят, что подобного в жизни быть просто не может. Ему очень хорошо. Физически. Все тело словно окутывает что-то теплое и приятное, нежнее любой существующей материи. Что-то неосязаемое, но при этом ощутимое каждой клеточкой. Постепенно оно становится все сильнее, приобретая более конкретные формы, до тех пор, пока не превращается в очертание чьих-то рук. Те проходятся по коже ласково и осторожно, касаются невесомо, но это отдается волнением по всему телу, так, что дыхание неизбежно сбивается. Сердце начинает колотиться почти до боли в груди. С очередным коротким вдохом его настигает запах. Он вдыхает глубже, пытаясь определить, где чувствовал его раньше. Пахнет только что испеченным хлебом, кружкой свежезаваренного кофе, воскресным солнечным утром, раскаленным песком пляжа. Так пахнет тепло. Так пахнет… Темнота рассеивается в момент прихода осознания, сменяясь улыбающимся лицом Хосока, и Чонгук резко распахивает глаза. Он обнаруживает себя в кровати брата, с прилипшей к взмокшему телу одеждой и тяжелой головой. Чонгук сразу догадывается, что с ним, но все же привстает и сбрасывает сбившееся одело, просто чтобы убедиться. На спальных светлых штанах красуется темное пятно и Чонгук со вздохом заваливается обратно. Последний раз он просыпался от влажных снов лет в четырнадцать, когда гормоны активно бушевали в организме, и то было подобное лишь пару раз. Брата нет рядом, и это радует как никогда. Похоже, тот уже встал, что дает возможность незаметно проскользнуть в душ и расправиться со всеми следами и собственным не спавшим возбуждением. Холодная вода приводит разум в порядок. Чонгук не дает и малейшей возможности пробраться в него мыслям о недавнем «сне», списывая все на место пробуждения – все-таки это кровать Хосока, логично, что она вся пропитана его запахом. И таблетки. Точно, просто еще не отошел от этой дряни. Побочка, не более. Утро не бывает добрым. Хосок заканчивает говорить с кем-то по телефону, когда Чонгук появляется на кухне, и по его взгляду сразу становится понятно, что «доброе» произносить будет уже неуместно. — Снова они, да? – вопрос скорее чисто для галочки. Он уже наизусть выучил эти выражения лица у Хосока. Родители. Старший хмурится и в противовес этому ставит перед ним тарелку с завтраком. Следующие пятнадцать минут Чонгук терпеливо выслушивает, в чем провинился на этот раз, без особого желания пережевывая свои тосты – от еды еще подташнивает. — Тетушка получила твой бланк баллов за семестр и опять обзвонила учителей, ничего нового с прошлого раза она, как ты понимаешь, не услышала, — Хосок тяжело вздыхает, отпивая свой кофе и морщась: остыл, пока он в очередной раз выслушивал завуалированные под негодование нотации. В эти моменты он чувствует себя прямо как родитель в кабинете директора. — Но мои оценки стали лучше, и я больше не пропускаю… — Чонгук, — опять этот спокойный, но уверенный тон, заставляющий в секунду прикусить язык. Опять этот прямой взгляд Хосока, делающий его действительно старшим, и иначе как «хён» его и не назовешь. – Ты ведь понимаешь, что пара пересданных зачетов не исправит дело? Твой балл все еще ниже среднего. С такими результатами тебе закрыта дорога в любой нормальный университет. И дело не в том, что былого не вернешь, нет, ты просто не стараешься и тебе самому это прекрасно известно. Я знаю твой потенциал и возможности, тебе достаточно приложить совсем немного усилий, и ты уже сможешь добиться результатов, которых остальные не достигают и годами зубрежки. Но ты просто не хочешь даже чуть-чуть постараться. «Не вижу в этом смысла», — честно хочет признаться Чонгук, но от того, как в следующий момент меняется взгляд брата, ком стает в горле и все тело моментально сковывает. — Ты особенный, Чонгук, — он улыбается еле заметно, но так мягко и тепло, что в груди от этого что-то болезненно сжимается. – Ты в буквальном смысле одаренный. И даже не отрицай, это правда, так было с самого детства – все, за чтобы ты ни брался, получалось с первой попытки. У тебя действительно огромный потенциал. Меня не волнуют твои отметки в школе, в отличие от родителей, меня волнует то, что ты можешь просто растратить этот потенциал. Потому что я знаю, что, живя с этим чувством нереализованности, ты никогда не сможешь быть счастлив, — тень мелькает в его глазах на секунду, но Чонгуку этого хватает, чтобы впиться пальцами в деревянную поверхность стола. – Я просто хочу, чтобы ты подумал об этом. Подумал о своем будущем. — Хён… тебе не кажется, что ты слишком драматизируешь? Совсем загнул, — ему требуется минут десять напряженной тишины, чтобы подобрать эти слова, но они все равно звучат ужасно по-идиотски. Он пытается усмехнуться, дабы развеять всю эту гнетущую атмосферу, но на лице Хосока в ответ не дергается ни один мускул. Его взгляд снова мрачнеет, сменяясь на серьезный, и он приколачивает его к стулу одной фразой: — Если ничего не изменится, они заберут тебя домой.***
— Я рассказал директору, — Тэхён встречает его у ворот, вид у него не то чтобы радостный, скорее удовлетворенный. — Что? — Про твой шкафчик. Они проверили запись с камер, и это оказался тот придурок, с которым ты недавно сцепился. Его наказали и его дружков тоже, — он говорит это без намека на злорадство, совершенно спокойно. — Делать тебе нечего. Забей, это ерунда. — И вовсе не ерунда, — Ким хмурится, поднимая взгляд от телефона. – Если не обращать на это внимание и спускать с рук, они привыкнут, что за свое дерьмо остаются безнаказанными. И дальше будут делать вещи еще хуже, думая, что это нормально. Чонгук не спорит. Нет ни сил, ни желания, да и знает он, что у Тэхёна обостренное чувство справедливости, к некоторым вещам прямо-таки очень обостренное. Он ненавидит травлю в любом виде и всякого рода дискриминацию кого бы то ни было, вспылить из-за этого может в секунду, а злится он вообще редко. Чонгуку же все равно, пока это не касается кого-то близкого и ограничивается подобным мелким вредительством. Даже голову забивать не хочется, та и так уже по швам трещит. Пары проносятся мимо одной сплошной глухой массой. Чонгук честно пытается сосредоточиться, но в голове то и дело крутятся слова Хосока, эхом отдаются в сознании и не желают покидать его измученный разум. «В средней школе ты был круглым отличником, здесь же твои показатели резко упали, и теперь ты в числе отстающих. Сам подумай. Разве не логично предположить, что это моя вина? Что я не справляюсь…» Карандаш в руке издает жалобный хруст и Чонгук чертыхается, забрасывая непригодную уже принадлежность в сумку. Его просто разрывает от злости на самого себя и этой дурацкой беспомощности. Лучше бы Хосок на него накричал, разозлился или вовсе ударил. Лучше поссориться в пух и прах, чем вот этот его уставший голос и разочарование во взгляде. Чонгуку хотелось бы прервать его, хотелось встать и закричать, что это не так, что он, черт возьми, ни в чем не виноват, что дело вообще не в нем и справляется он лучше, чем кто бы то ни был. Ему хотелось больше всего на свете рассказать Хосоку обо всем, ведь раньше он делился с ним каждой мелочью. Но сейчас нельзя. Хосок не должен знать. Не должен жалеть его и беспокоиться еще больше. Не должен еще больше в нем разочаровываться. Что угодно, только не это. Во время перерывов Чонгук обходит всех учителей, по предметам которых у него все хуже, чем плохо. Берет кучу дополнительных заданий, терпеливо выслушивает бурчание и изо всех сил давит улыбку, чтобы договориться. Благо, с ним под ручку таскается Тэхён. Улыбка у него не такая агрессивная, и учителя от него почему-то в жутком восторге, хотя тот не прилежный ученик от слова совсем. Магия квадратной улыбки, не иначе. Последним у них физра, и Тэхён уверенно решает на нее не идти, потому что «настроение не то». Настроение у него часто «не то», что еще раз заставляет задуматься, как он в любимчики учителям сумел записаться. Как настоящий лучший друг, он обещает дождаться, чтобы вместе пойти домой, и даже (вот это да) не сбежать к Сокджину по первому зову. — Достойно восхищения и награды за выдержку, не иначе, — лениво сарказмирует Чонгук, оставляя друга наедине с телефоном и весомой целью поднятия на новый уровень в игре. Находит он его, к сожалению, уже не в этой скромной компании. Вокруг Тэхёна столпилась кучка смутно знакомых на лица парней, кажется, первогодок. А во главе — тот самый уже надоевший пацан, удивительно упорно нарывающийся на неприятности. Чонгук, еще заприметив их издалека, сразу же смекает, в чем дело. Эти школьные драмы и попытки играть в крутых выглядят до тошноты уныло. Он выдыхает, подходя ближе, и почти закатывает глаза, слыша со стороны бэдбоя отборные матюки с жутко наигранным пусанским налетом. Чонгук уже открывает рот, чтобы выдать что-то из разряда «разбежались, малышня», но в все меняется в секунду. Он не улавливает, что говорит совершенно спокойный Тэхён, но словно в замедленной съемке видит, как приходится кулак о его щеку. Как он хватается за нее на рефлексах, отшатываясь, не осознавая еще произошедшее, и как этот мелкий ублюдок сразу же заносит руку для очередного удара… который не достигает цели, ведь в следующий момент он уже сам вопит от боли. Чонгук не осознает, как оказывается рядом так быстро, как выкручивает руку пацану до самого хруста без каких-либо колебаний. Пелена ярости, как по щелчку зажигалки в заполненной газом комнате, застилает глаза, покрывает все слои восприятия и безуспешный зов разума. Он просто бьет. Дико, беспорядочно, без остановки и со всей силы. Выпуская наружу всю скопившуюся за долгое время злость. Чонгук привык, что есть люди, которые по разным причинам (чаще всего из банальной зависти) могут невзлюбить его. Их косые и полные презрения взгляды преследуют его всю жизнь, уже воспринимаясь как нечто само собой разумеющееся. И Чонгуку никогда не было до этого особого дела. Пока это касалось только его одного. Возможно, скорее наверняка, снова виноваты треклятые таблетки, возможно, его организм уже просто не выдерживает таких сильных эмоциональных скачков, возможно он сам по себе такой вспыльчивый, но в любом случае, он перестает себя контролировать. Ничего не видит, кроме зависшего перед глазами кадра удара, ничего не слышит, кроме его громкого хлопка. Его пытаются оттащить, все пятеро друзей уже не сопротивляющегося мелкого накидываются разом, но он бьет одного за другим без разбора. До тех пор, пока не ударяет самого Тэхёна в живот, когда тот пытается оттащить за пояс. Его сорвавшийся на вскрик голос отрезвляет лучше любой боли, что постепенно начинает ощущаться по всему телу, огнем опаляя прежде всего руки. Чонгук находит себя сидящим на асфальте недалеко от пацаненка, вокруг которого столпились его друзья. Он смотрит на свои руки. На разбитых костяшках чужая кровь перемешана с собственной. Пугающий холод сжимает все внутри, а в голове шумом сломанного приемника беспорядочно жужжат сотни обрывочных мыслей. Он поворачивается к Тэхену, ловит в его глазах ту же растерянность и испуг, а потом замечает, что рядом с ними собрались перешептывающиеся ученики. Панически быстро приходит и понимание дальнейшего развития событий. Они на школьном дворе, уже конец смены, они привлекли кучу внимание. Наверняка в этой толпе нашлись приверженцы правил вроде Тэхёна, и кто-то из них в скором времени приведет кого-то из учителей. Он избил этого парня почти до потери сознания, все это видели, не отвертеться – это исключение, как минимум. Они позвонят его родителям. И… позвонят Хосоку. Тот сорвется с учебы и будет здесь меньше чем за пятнадцать минут. Исход ясен и неотвратим, как бы ни хотелось другого. Из всего потока мыслей ярче всего в гудящей голове звенит одна, совершенно нелогичная: «бежать». Надо бежать. Не важно куда и насколько, просто бежать. Сознание вопит об этом, но тело не двигается, не поддается. В момент, когда паника от осознания своей беспомощности достигает критической точки и он чувствует, что еще немного и истерический крик вырвется из раздираемого горла, кто-то хватает его за руку, грубо таща за собой. И Чонгук повинуется.***
Утром Юнги просыпается в пустой квартире. Он с трудом поднимает веки, ощущая тяжесть и сковывающую боль во всем теле. Трель разбудившего звонка выплясывает на подкорке мозга. Еще до осознания, что нужно встать и открыть, в ноющей голове возникает первая мысль: «Чимина нет». За ней кинолентой загружаются воспоминания прошедшей ночи. Жить не хочется больше обычного. Дверь открыта, но Тэхён за ней не утруждается это проверить, навалившись на звонок. Юнги не успевает и шикнуть, тот как торнадо выдает ему на скорости «Чимин попросил передать, опаздываю, надо бежать» и впихивает в руки флешку, ту самую, которую он Чимину отдал. — Он домой уехал, не сказал, когда вернется, — говорит Тэхён с лестницы. Юнги уже знает. Под ключицей больше не жжет – тянет. Все жизненные соки высасывает, оставляя лишь серую хмурь, противней и хуже любой черноты – к той он хотя бы привык. На одной из разбросанных по столу бумажек спешно нацарапано «Прости. Я больше не побеспокою тебя». Умом Юнги понимает, что не сделал ничего предосудительного, что не воспользовался Чимином, хоть и мог, и вообще в такой ситуации максимально проявил себя как заботливый старший. Но почему-то вина все равно давит на горло и так хреново, что от самого себя тошнит. Он не помнит, как заснул, все произошедшее после того, как он «уложил спать» Чимина вообще видится каким-то смутным и размытым, но одна вещь отпечатывается в сознании очень четко. Тот момент, когда глаза Чимина, сменив желание, наполнила боль вперемешку с разочарованием. Еще хуже, чем было до этого. Делать что-то нет совсем никаких сил, поэтому Юнги планирует весь оставшийся день отсыпаться. Если вчера он и хотел сходить надрать зад Чонгуку (а он уверен, что именно Чонгук во всей этой херне с Чимином виноват), то сейчас, единственное, чего он хочет – это зарыться в одеяло и забыть о реальном мире с его нерешенными проблемами. Но перед этим нужно выпить дневную дозу антидепрессантов, иначе под вечер его уже будет совсем не собрать во что-то похожее на живого человека. Закручивая крышку, он замечает что-то странное. Баночка слишком легкая. Пересчитывает таблетки – не хватает одиннадцати штук. Юнги точно знает, сколько их было и должно быть, еще с прошлого раза взял в привычку записывать все приемы, чтобы не забыть. В голове возникает совсем не радужная догадка, но тут же оказывается отброшенной в сторону – не сейчас, он подумает об этом позже. Хосок звонит, когда за окном уже темнеет. Юнги слышит не сразу и не понимает, что происходит. Пока в полумраке комнаты и со слипающимися веками находит телефон, пропускает еще два звонка. На дисплее высвечиваются шесть пропущенных от Хосока, от чего всю сонливость сбивает тут же. Юнги хмурится и перезванивает. Хосок не возмущается, что трубку долго не брал, не спрашивает почему, не говорит никаких «привет» и Юнги не дает это сделать. Говорит прямо: — Чонгук подрался в школе и куда-то сбежал, — голос у него ровный, спокойный, но это напрягает только сильнее. Юнги прекрасно знает этот его «режим», что переклинивает защитной реакцией, когда истерику давит чувство ответственности. – Поможешь найти? — Жди. Юнги догадывается, где нужно искать. Вычисляет даже быстрее, чем предполагал – всего с третьего звонка, потому что нет в этом городе такого клуба, где бы его не знали и где бы он не имел пару хороших связей после стольких лет андеграунда. Знакомый бармен даже к столику его проводит, только вот Чонгука на месте нет, зато есть его друг. Мин как-то интуитивно понимает, что это тот самый Бобби, про которого мелкий ему рассказывал. «Вечно ухмылистая рожа» — так он его описывал, и это определение действительно подходит как ничто лучше. Бобби тоже оказывается достаточно догадливым и без пререканий и лишних вопросов машет рукой в нужную сторону. Чонгук курит в окно туалета, и Юнги раздражается мгновенно, понимая, что он уже конкретно так нажрался (на реальную злость, увы, сил нет). Младший наверняка не успевает и заметить его, прежде чем оказывается на полу с буквально выбитой изо рта сигаретой. У Юнги горят костяшки. — Это за Чимина, я предупреждал, — Чонгук смотрит на него снизу вверх расфокусированным взглядом, усмехается криво, стирая рукой кровь с разбитой губы. Когда пытается встать – Юнги бьет снова, уже слабее, потому что тот и так заметно потрепанный. – А это за то, что спер таблетки. Пользоваться моим доверием как-то по-мудацки, не находишь? Юнги ждет хоть какого-то ответа, но Чонгук молчит, опустив голову, выглядит при этом действительно как нашкодивший ребенок, но реалист в Юнги топит за то, что того тупо тошнит. — В какую херню ты вляпался на этот раз? – получив в ответ все ту же тишину, Юнги наклоняется, хватая Чонгука за ворот рубашки и хорошенько встряхивает. – Выкладывай давай, придурок! Он начинает кричать, сам того не замечая, пока голос не срываете на полуслове, стоит Чонгуку посмотреть ему в глаза. Его взгляд, все еще мутный, но с явно читающейся беспомощностью и болью, режет, как лезвие ножа. Он бы никогда не хотел увидеть Чонгука, почти родного младшего брата, таким разбитым. Это физически больно. — Хён… — голос у младшего осипший и, кажется, дело вовсе не в сигаретах. А потом Чонгук делает то, что Юнги вот никак не мог от него ожидать. Он обнимает его за пояс стремительно, вцепившись в куртку и пряча голову на груди. Не контролируя себя, наваливается всем весом так, что Юнги не удерживается на ногах и уже сам заваливается на пол. Чонгук не шевелится, дышит тяжело и все так же упирается лбом ему в грудь. Юнги готов поклясться, что его сердце пропускает пару ударов, стоит услышать первый заглушенный всхлип. Это просто не может быть правдой, но несменная боль во всем теле опровергает надежду на слишком реалистичный сон. — Я облажался, хён. Я так облажался... Он повторяет это всю дорогу до дома. В машине Бобби, не отлипая от плеча Юнги, он шепчет это заплетающимся языком, вперемешку с какими-то неразборчивыми бредом. — Не говори ему про таблетки, пожалуйста. Не говори, — последнее, что разбирает старший, когда вытаскивает его из машины. Чонгук замолкает как по щелчку, когда они затаскивают его в подъезд, словно смирившийся пленник, которого ведут на казнь. От дурацкой ассоциации Юнги передергивает. За короткий путь до пятого на лифте они с Чживоном чуть было не ссорятся. — Просто чтоб ты знал, ты мне не нравишься, — шипит Юнги, скашивая на него глаза. В нем кричит уверенность в том, что этот тип как-то причастен к тому, что происходит с Чонгуком. — Просто чтоб ты знал, мне насрать, — не остается в долгу Бобби, как всегда ухмыляясь. Бесит, говнюк. – Но треки у тебя классные, это да. — Откуда знаешь? — Да этот Рембо недоделанный давал послушать, — он машет на Чонгука, удобнее перехватывая его за пояс. Тот, похоже, их даже не слушает и скоро вовсе отключится, судя по тому, как тяжелее стало его нести. – У тебя правда крутая читка и тексты очень, ммм… пробирающие? Вроде того. Юнги не говорит «спасибо», только хмыкает в ответ, но задушить Чживона хочется уже меньше. Немного. Они открывают дверь ключами, нашаренными в карманах Чонгуковой куртки, но в коридоре их уже ждет Хосок. Он такой бледный, что Мин сразу напрягается, чувствуя, как проходится недобрый холодок по коже, а пальцы Чонгука сильнее впиваются в плечо. Слева тихо чертыхается Чживон и, проследив за его взглядом, Юнги замечает в руке у Хосока пакет с какими-то синими пилюлями, и он может уверенно сказать, что эти точно не из его банки. Кажется, что хуже быть уже не может, но… Юнги однажды уже видел родителей Чонгука, мельком, роясь в телефоне Хосока, но даже без этого он узнал бы их в вышедших из комнаты Чонгука людях. Все же гены в этой семье – это вам не шутки. Чонгук смотрит не на них, а на Хосока, и по его взгляду Юнги понимает, что все более чем хреново.
