Цвет моего сердца — черный

      У Хосока мягкие и теплые губы. Юнги целует его и не чувствует ничего, кроме холода под кожей. Только татуировка неустанно жжётся в отместку.       Хосок, в отличие от Чимина, прекрасно знает, что делает. Его губы приятной лаской ощущаются на коже, именно так, как нужно, чтобы доставить удовольствие. Но все внутри Юнги на это молчит, не отзывается. Еще хуже — его начинает воротить.       Он отстраняется, давая понять, что не в настроении, сползает с кровати, берет почти пустую пачку сигарет со стола и закуривает, выдыхая дым в приоткрытое окно. С улицы доносятся звуки машин и дождя, утренний ветер лижет кожу. Хосок ежится, но не сдвигается с места, уставившись в потолок. Его взгляд серее промокшего асфальта и тяжелее застеливших все небо туч.       — Говори, — Юнги поворачивается к нему, предчувствуя, что здесь понадобится его дружеское плечо, умение выслушать и понять.       — Знаешь, хён…       О, дела плохи. Юнги тут же напрягается всем телом, направляя все внимание на Хосока, но тот все так же расфокусированно смотрит куда-то перед собой. Если он обращается к нему так, значит, все серьезно.       — Чонгук-и был еще совсем маленьким, и я постоянно оставался ночевать у него, практически жил, когда отец уходил в жесткие запои. Оставался так часто, что в комнате у Чонгука уже тогда было две кровати. И… у нас с ним была своя небольшая традиция, — он неуверенно закусывает губу и хмурится. — Знаешь, мама и папа ведь часто целуют детей перед сном?       Юнги кивает, хотя Хосок не ждет его ответа. Тревога подбирается все ближе, уже расползаясь по нервам неприятным холодком.       — Моя мама всегда так делала. А вот родители Чонгука – нет. Никогда не приходили. И я тогда подумал, что если уж не они, то кто-то ведь должен. Я тоже был еще сопляком, не таким наивным, как он, конечно, но… Я целовал его. В губы. Каждый день.       В комнате повисает тишина. Мин не замечает, как сигарета в руке стремительно сгорает до самого фильтра, напрочь забыв о ней, пока та не жжет пальцы. Он чертыхается, туша ее о заполненную доверха пепельницу и давая себе тем самым несколько минут заминки, за которые все равно не придумывает, как на такое реагировать.       — А… А разве они не…       — Узнали, — выдыхает Хосок раньше, чем Юнги успевает осмыслить, что вообще собирается сказать. — Чонгук сам им рассказал, так, ни к чему. Он воспринимал это как что-то само собой разумеющееся. Они, конечно, были в шоке, но спустили все на тормозах, мол, ну дети же еще. Провели воспитательную беседу, сказали, что то, что мы делаем — неправильно, что так нельзя. Но вот только не объяснили, почему. А дети такие, им нужно знать причину, чтобы все объяснили на пальцах… В общем, я перестал это делать и какое-то время все было нормально, но однажды Чонгук сам попросил меня поцеловать его на ночь, сказал, что ему это нравится и так он лучше засыпает. И я не смог ему отказать. Никогда не мог. На самом деле даже сейчас, мне кажется, если он попросит меня о чем-то совершенно безумном, что бы это ни было, я все равно из кожи вон вылезу, но сделаю, если его это осчастливит, — Хосок сглатывает, с трудом произнося следующие слова. — Сам того не замечая со временем я стал делать это не только перед сном. Я… это было приятно и казалось чем-то классным, как когда вместе с братом играешь в приставку или учишь его кататься на велосипеде — просто часть отношений между родственниками. — Он закрывает глаза, полностью погружаясь в воспоминания. Юнги думает, что так ему легче рассказать. Он не уверен, что сам смог бы поделиться с кем-то подобным.       — Так… Что было потом? — после затянувшейся паузы спрашивает Юнги.       Хосок скашивает на него глаза, словно только вспоминая о его присутствии, и, тяжело выдохнув, продолжает:       — Я вырос. И все уже виделось в другом свете. Перестал, как только понял, что на самом деле творю. Чонгуку отказывал, и после пары попыток он перестал спрашивать. Потому что тоже вырос.       — Вы говорили об этом?       — Нет. К счастью, он и не помнит ничего. Все забыл, — Хосок тихо смеется, но в его голосе трудно распознать облегчение.       Первый раз в жизни Юнги не знает, что ему сказать. С одной стороны, он не чувствует никакого отвращения или неприязни, возможно, потому что в принципе не особо воспринимает их как родственников, с другой же – эта ситуация все равно странная. Хотя, может, он просто не так его понял, и это на самом деле обычная история из детства, оставшаяся в нем же…       — Юнги, — Хосок прерывает его поток мыслей. Он садится на кровати и смотрит на него прямо. Выглядит серьезнее, чем до этого, и в то же время абсолютно беспомощно. — Когда мне было пятнадцать, у меня впервые появилась девушка, Хёрим. Она была очень классной и действительно мне нравилась, у нас все было замечательно, но…       — Но?.. — теперь голос хрипит уже у него. В горле пересыхает от непонятной тревоги и хочется просто уйти, избавиться от этой напряженной атмосферы.       — Каждый раз, когда я целовал ее, я неосознанно, всего на секунду, но вспоминал об этом. О том, как целовал его. И это было… ощущение было тем же, — наконец выдавливает Хосок и замолкает, зарываясь пальцами волосы. — Я не могу перестать об этом думать. Не могу просто забыть, как бы ни пытался.       Вот сейчас у Юнги точно нет подходящих слов. И даже смутного понятия, что здесь вообще будет «подходящим».       — Тебе кажется, что ты воспринимаешь его в этом плане? — он намеренно не говорит «любишь» или «нравится» потому что чувствует, как Хосок сам этого избегает.       — Мне не кажется, Юнги.       В безысходной смиренности его голоса можно задохнуться. Юнги не хочет видеть его таким, не хочет видеть, как неконтролируемые чувства разрывают его лучшего друга. Неназванного соулмейта. И если бы только в его власти было забрать у Хосока эту дурацкую черту характера — всегда все брать на себя. Он бы многое отдал за это.       — Это не твоя вина. Все это — не твоя вина, — единственные нужные слова. Юнги очень хочется, чтобы они дошли до него, чтобы хоть немного, но помогли осознать.       Хосок запоздало и как-то растерянно кивает. Юнги не оптимист от слова «совсем», но хочется верить, что это не пустой жест.       Какое-то время они сидят в тишине. Хосок неотрывно смотрит в окно, на светлеющее все больше и больше рассветное небо. Мин делает то же самое, но только тупо упирается взглядом в одну точку и по сути не видит ничего. В голове — пустота. На фоне отдается белый шум из обрывочных мыслей. Основа у них схожая, у каждого о том, что все как-то слишком херово и так вроде быть не должно. Для Юнги «херово» – привычное состояние по жизни, но, когда с другими такое происходит, становится как-то не до самоиронии и сарказма.       Хосок как-то незаметно уходит (сбегает) в душ, Юнги же за время его отсутствия планирует докурить эту пачку.       А потом вспоминает Чонгука. Вспоминает его отчаянное «только не говори ему про таблетки», в котором подразумевался несомненно только один человек. И его взгляд, там, в квартире, когда он понял, что Хосок уже знает. И то, как он всегда непривычно для себя злился и расстраивался, если они с братом ссорились — приходил к нему, Юнги, баррикадироваться, и хоть он пытался скрыть, все было слишком очевидно. Очень четко он помнит и его красные ободранные руки, разбитую губу и мрачный взгляд, когда подрался тогда в клубе. Из-за Хосока подрался. Мелкие отрывки воспоминаний как кусочки пазла вспыхивают в голове один за одним. И все уже кажется намного сложнее. Юнги цепляется за каждый, и кое-что, раньше совсем незаметное, теперь привлекает внимание.       — Ты вроде говорил, что вы с мелким поссорились, когда он узнал про нас, да? — спрашивает он у уже вытирающего волосы Хосока.       — Ну, да, — Хосок хмурится. Он явно не хочет больше возвращаться к этой теме и скорее всего уже пожалел, что выдал все вот так стихийно. — Он просто взбесился и психанул.       — Вот как, — догадка все сильней скребет по нервам, Юнги чувствует, что не хочет додумывать, но вопрос сам срывается с губ. — А из-за чего конкретно не сказал?       — Нет, — Хосок тяжело выдыхает. — Цитирую: «иди и ебись со своим Юнги». И демонстративная истерика. Не знаю, что на него нашло, наверное, разозлился, что ему не сказали, а может все дело в той дряни, которую он жрал.       Юнги хмыкает, но не соглашается. Догадка перерастает в слишком очевидную истину, и он удивляется даже, как раньше не замечал.       Он не уверен на все сто, но по большей части — да. Процентов под восемьдесят уж точно. Мешает сказать Хосоку что-то вроде «братья так не делают» только осознание, что лучше от этого никому не станет.

***

      За две прошедшие недели Чонгук понимает и принимает две вещи: Пусан уже не такой классный, каким был до переезда, и что все к лучшему. Правда, не для него, но к лучшему.       Каждый божий день он вспоминает этот переломный момент, когда все окончательно развалилось. Вспоминает бледное, ничего не выражающее лицо Хосока, его погасший темный взгляд — почти такой же, как у его матери, вспоминает явно читающееся в нем разочарование и понимает — да, к лучшему. Для Хосока, потому что чего Чонгук точно не может допустить — это продолжать отравлять ему жизнь.       Драку ему спускают. Родители решают все между собой, договариваясь замять и обойтись без судебных разбирательств. Чонгука спасает то, что первым с кулаками накинулся не он. Это в общем-то единственное, в чем ему везет.       В старших школах любят сплетни, а в старших школах Пусана ими живут. Все его помнят, обсуждают и пускают всякие идиотские слухи, от абсурдности некоторых глаза сами собой закатываются. Удивительным образом всем есть до него дело, вот только это не взаимно.       Взамен клиник и профессионально лечения (а он и этого ожидал) родители обязуют его ходить на анонимные собрания наркоманов и алкоголиков в центр, которым заведуют их знакомые. Потому что не могут допустить, чтобы кто-то узнал, потому что это слишком большое пятно на их репутации.       Чонгук не перечит и соглашается, пусть воротит и хочется сказать, что ему не место среди этих отбросов. Он не должен здесь быть, среди этих потерянных и совершенно безнадежных людей, дошедших до самого дна. Он ведь не такой, он…       — Именно такой. Такой же, как и все здесь присутствующие, — их куратор смотрит прямо на него, и это абсолютно сбивает с толку, потому что Чонгук ничего не говорил. Потому что это их первая встреча и до этой фразы он даже и не вслушивался в его скучную приветственную речь. — Так что будь добр, находись с нами во время собраний, — он улыбается и весело подмигивает, но его взгляд… есть в нем что-то такое, что заставляет Чонгука кивнуть вместо так и просящейся грубости.       Его зовут Пак Чанёль, и помимо обязанностей куратора он теперь еще и его личный психотерапевт. Он не нравится Чонгуку с самого начала. Слишком неловкий, слишком беззаботный, разговаривающий со всеми так нарочито дружелюбно, словно знаком уже кучу лет. Простак на первый взгляд, но он видит, что это не так. Если не всматриваться еще можно поверить. Но Чонгук не сводит с него взгляда все собрание и, черт, он буквально чувствует, что Чанёль знает об этом.       Он одет «с иголочки», в идеально отглаженную голубую рубашку и строгие брюки, на руке дорогущие часы — Чонгук знает, потому что его отец носит такие же. Но при этом он не выглядит так же серьезно и вообще оставляет впечатление только приехавшего в город провинциала.       Самое важное, что замечает Чонгук, это то, что он всегда смотрит прямо в глаза, когда говорит с тобой. Это сложно распознать, но он не делает лишних движений. Вообще. Эта мысль отчасти безумная, но чем больше Чонгук думает об этом, тем больше убеждается в своей правоте — Пак Чанёль контролирует каждое свое слово и каждый, даже незначительный жест.       И все это в нем ужасно напрягает, а сознание кричит, что его стоит остерегаться. А вот все остальные сразу проникаются к нему доверием, и Чонгук думает, что он просто из тех людей, которые умеют ко всем найти подход. Как Хосок… Только тот делает это не намеренно.       Кстати, все присутствующие на собрании выглядят неожиданно нормальными. Совсем не такие, какими он их себе представлял. Никаких безбожно худых бледных оболочек, спрятанных за длинными рукавами синяков, грязных вещей и перекрывающих друг друга резких запахов. Просто… обычные люди. Такие же подростки и студенты, примерно одного с ним возраста. Если бы не знал, даже и не подумал бы, что они зависимые.       — В твоей группе нет тяжелых пациентов. Мы вообще не работаем с такими, это не в нашей компетенции, – Чанёль опять отвечает на еще не заданный вопрос.       Сразу после собрания они поднимаются в его кабинет для первого сеанса. Наедине с ним Чонгук отчего-то чувствует себя куда уверенней. Хотя не по себе все равно.       — Ты телепат? — не оборачиваясь спрашивает Чонгук. Он рассматривает книжные полки, но не находит ничего особо интересного.       — Психолог.       — Разве не психотерапевт?       — Два в одном, — Пак подмигивает ему, широко улыбаясь. Чонгук чувствует, что эта улыбка искренняя, и напряжение внутри немного спадает. Кажется, он стал слишком недоверчивым. Так и до паранойи недалеко.       — А в чем разница?       — Это не принципиально, тебе в любом случае повезло, что я именно «два в одном». Давай лучше начнем, садись, где хочешь, — Чанёль легко запрыгивает прямо на стол, сгребая оттуда какие-то бумаги, и вот это совсем не вписывается в представление Чонгука о профессиональном мозгоправе.       Последующий сеанс вообще расходится со всеми ожиданиями. К счастью, ведь те были далеко не оптимистичными. Чонгук, на самом деле, даже не замечает, как быстро проходит время. Все это не похоже на привычный прием у врача, никаких обязательных вопросов и процедур, никаких ощутимых границ «врач/пациент», больше смахивает на самый обычный разговор двух малознакомых людей. Чанёль не давит: если видит, что Чонгук не хочет отвечать на какой-то вопрос — быстро меняет тему. Заметно, что он не придерживается какого-то заранее подготовленного плана, а старается подстроиться под него, и это… Чонгук не будет врать, такое доверие располагает. И да, он ясно понимает: это только потому, что Чанёль действительно хороший психолог.       Он правда удивляется, когда таймер звенит, оповещая, что положенный час подошел к концу. В отличие от начала, у него нет никаких неприятных эмоций по завершении. Не сказать, что он чувствует себя как-то кардинально по-другому или что-то значительно меняется, но не хуже — и то хорошо.       Единственно, чем реально загружает его Чанёль, это так называемая «домашняя работа».       — Заполни эту анкету, — он дает ему разлинованный лист с несколькими пустыми колонками и на вопросительный взгляд поясняет. — С одной стороны напиши любимые вещи, а рядом те, которые ненавидишь. Это может быть что угодно, хобби, предпочтения, даже необычные привычки или пристрастия, вроде любви к соленному чаю или что-то в этом роде.       — Вам нравится соленый чай? — он перебивает неосознанно, но Чанёль не злится.       — Да! Мы как-нибудь потом обсудим этот прекрасный напиток богов, — усмехается он, снова обращая внимание на листок. — Смотри, с обратной стороны напиши мне то, ради чего, по твоему мнению, стоит жить. Только подумай хорошо. Здесь можно не ограничивать себе и не уходить в философию и вечное — на самом деле я ненавижу эти скучные предсказуемые ответы — ты можешь указать просто какие-то вещи, которыми тебе особенно нравится заниматься. Это было бы просто отлично. Все понятно?       Чонгук кивает, но глядя на ту же анкету уже вечером, осознает, что это куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.       Чонгуку сложно сказать, что его вообще интересует. В плане жизни все уже по режиму: надо сделать то и вот это, а еще вот это вот, не потому что так хочется, а потому что так надо. В плане эмоций все то же самое, непонятное. Серо-фиолетовое, без особых скачков. Но все же есть кое-что. Одно чувство, что не покидает с самого приезда, плотно впитавшееся в душу и ничем не сводимое.       Тоска. Серая, ноющая тоска, везде сопутствующая безмолвной тенью. Не только по Хосоку и уже ставшему настоящим дому. По всему и всем сразу. По Сеулу, где непрекращающееся движение, вечный поток иностранцев и не так много косых взглядов. По Намджуну и Сокджину с их удивительной способностью создавать вместе что-то безумно уютное, их квартире, из которой не хочется уходить, даже если не любитель всякого рода посиделок. Тэхёну и его своеобразным привычкам, молчаливому взаимопониманию и странным разговорам ни о чем. Хоть они и общаются в скайпе постоянно, это все равно не то. И по Чживону тоже. Он тот еще безбашенный засранец, но веселиться умеет и настолько независим от чужого мнения, что просто находясь рядом с ним ощущаешь себя таким свободным. Не достает ворчания Юнги, его хмурого взгляда и спертого запаха в наполненной особой атмосферой покоя студии. Да даже Чимина, с его глазами-сердечками и режимом «большой-маленький хён» не хватает.       Это тоска не такая, когда волком выть хочется и на стены лезть. Эта тоска ест тебя маленькими ложками, опустошая мучительно медленно.

***

      Юнги гладит его по волосам. Очень неаккуратно и по-своему лениво. Чимин знает, что это он, даже с закрытыми глазами — чувства тепла, спокойствия и защищенности говорят сами за себя. Это точно Юнги. Его крутой хен Юнги. Его родственная душа, к которой он всю жизнь стремился.       Яркий свет слепит, когда он все же открывает глаза, но сквозь, пусть и размыто, виднеется безмятежно улыбающееся лицо Юнги. Чимин моргает и всматривается, не может оторвать взгляд, словно не человек перед ним, а божество какое. Больший эффект придают выделяющиеся, почти выбеленные серые волосы и Чимин подсознательно думает, что Юнги так очень идет.       Старший смотрит тепло, от чего губы сами растягиваются в ответной улыбке и Чимин почти неосознанно тянется вперед, желая прикоснуться. Но стоит ему это сделать, как взгляд Юнги меняется, он хмурится и его холодные слова тысячами льдинок в мгновение впиваются в кожу:       — Ты правда думаешь, что кому-то нужен?       Чимин резко просыпается, сжимая до боли ворот футболки в месте рядом с татуировкой.       В комнате темно и до ужасного тихо, это глубокая ночь. Он не знает, как долго всматривается в черноту перед собой, жадно хватая ртом воздух, пока тело бросает то в жар, то в холод. Он чувствует буквально каждую каплю пота на коже. И еще. Боже, это безумие, но он чувствует это так явно. Прикосновение к своим волосам. Прикосновение Юнги. Это ощущение слишком реальное, словно секунду назад его рука действительно была там.       Чимин зажмуривается, но не может сосредоточиться. Голова гудит. Шум, много шума, но вокруг тишина — мысли разрывают.       Он зажимает уши руками, словно это может как-то помочь.       «Ты мне не нужен. Ты мне не нужен. Ты мне не нужен…»       Кажется, это бесконечно. Чимин хочет стереть эту фразу из памяти, не знать этих слов и звука до дрожи холодного и жестокого голоса. Это сводит его с ума.       Юнги никогда не говорил ему такого в реальности, но, возможно, тогда было бы куда гуманней. Это просто слишком очевидный факт, который ему стоит наконец принять и смириться. Чимин понимает, он все прекрасно понимает, но не может отделаться от этих кошмаров, разъедающих мыслей и обрывков воспоминаний, сменяющих друг друга в безумном калейдоскопе.       — Хён, как думаешь, как выглядит твой соулмейт? — весело басит Тэхён, что-то снова углядев в телефоне и тычет им в Юнги, как в самую ближайшую жертву. — Смотри, я прошел тест и тут сказано, что мой соулмейт похож на эту милую девушку с розовыми волосами! Хочешь пройти?       Юнги закатывает глаза.       —  Мне это не интересно, Тэхён. Моя музыка — мой соулмейт. У нас идеальное взаимопонимание.       Тогда Чимин не обратил особого внимания и лишь посмеялся, потому что «хён такой забавный». Сейчас он вспоминает, каким взглядом посмотрел на него тогда Юнги, и понимает, что в нем не было и намека на шутку. Потому что Юнги говорил всерьез.       И теперь Чимин знает это. Смеяться как-то совсем не тянет, разве что истерично.       Его родственная душа его не хочет.       И он должен принять это, несмотря на то, что рушит привычную картину мира, стирает четкие очертания будущего, в котором Чимин теперь ни капли не уверен.       Его родственная душа — это Юнги.       И Чимин осознает это в полной мере только сейчас, спустя столько времени с тех пор как его имя вечной меткой отпечаталось на коже.       Он лежит так до рассвета, наблюдая, как сквозь шторы медленно просачивается все больше света. Постепенно становится легче. Комната полна старых вещей, тут и там следы его подростковых увлечений и привязанностей. Все это расслабляет и возвращает его в период «до». В точку времени, когда он только закончил старшую школу и весело проводил каждый день, беззаботно общаясь с уже бывшими одноклассниками и мечтая о студенческой жизни и о том, как в крутом и большом Сеуле он встретит своего избранного, и все у него обязательно получится. То время, когда он еще не знал ни Юнги, ни Чонгука. Не знал, как это здорово быть одним из младшеньких в их компании крутых хёнов, среди которых чувствуешь себя своим и как прикольно оказывается, когда Тэхён называет тебя «новым лучшим другом» и делится сладостями. И как больно со всем этим расставаться.       Особенно когда пугающе черные глаза человека, чьего расположения так хотелось завоевать, смотрят на тебя с презрением.       Чимин вздрагивает. Этот момент постоянно маячит у него перед глазами и каждый раз как в первый внутри все сжимается и леденеет. Он помнит каждое слово Чонгука, произнесенное с такой злостью и отвращением, что невольно слезы подступают к горлу. Потому что… неужели он действительно заслужил такого? Неужели Чонгук и правда его ненавидит просто потому что он из кожи вон лез, чтобы ему понравиться?       Это несправедливо — тихо твердит разум. Но Чимин его почти не слышит. С мазохистским удовольствием все прокучивает в голове эти жестокие фразы. И чем больше он это делает, тем больше начинает им верить.       — Идиот, — шепчет он сам себе, резко поднимаясь, подходя к окну и раздвигая шторы. Жмурится от яркого солнца, но подставляет лицо его теплым лучам, вдыхая свежий воздух из приоткрытого окна.       Он любит Пусан, очень. Это место хранит нечто большее чем детские воспоминания — оно хранит частичку его души, способное подарить ей не сравнимый ни с чем другим покой. Именно поэтому он вернулся в надежде, что здесь наконец сможет разобраться в себе и собственных чувствах.

***

      Он начинает к этому привыкать.       Засыпать на крохотном диване студии под самое утро и весь день хмуриться от боли в спине. Спать по несколько часов в день и стабильно выпивать по две-три чашки кофе на завтрак, обед и ужин. Покупать пачками полуфабрикаты на месяц вперед. Работать двадцать шесть часов в сутки, восемь дней в неделю. Работать, работать, работать. Свободное время — лишний элемент.       Он привыкает к плотному графику, в котором нет места лишним мыслям и самоистязанию. Привыкает к темным кругам под глазами, ставшим неотъемлемой частью его лица, к резкому запаху отвратительно желтой приправы в рамёне, к тишине и вечной усталости. Привыкает сбрасывать звонки от друзей, потому что некогда, и забывать перезвонить.       Намджун привыкает к одиночеству.       И осознание этого пугает.       Единственный, с кем он видится почти регулярно, помимо коллег в клубе, это Юнги. Мин приезжает в его студию по выходным, и они всю ночь работают над треками для альбома какой-то новой айдол-группы. Быть официальным продюсером довольно утомительно, но во всей этой рутине только это по-настоящему приносит удовольствие.       Он не знает, придет ли Юнги сегодня, потому что тот снова вернулся в режим заядлого хикки и отказывается принимать факт существования мира вне его квартиры. И да, засранец не берет трубку. Это не впервые, но Намджун все равно загоняется, планируя наведаться к нему лично, если до ночи так и не ответит хотя бы на смс. Способы Юнги вечно бежать от проблемы он не одобряет. Если честно, инертность Юнги его порой откровенно бесит, но при этом он и сам не может сказать, что в чем-то лучше. Наверное, поэтому они так понимают друг друга.       Он в любом случае решает прихватить и для него что-нибудь в круглосуточном. Диета Юнги состоит из той же дряни, что и его, так что с выбором проблем нет. Проблема есть в другом — за каким-то чертом, возвращаясь из клуба, он пошел не в тот магазин, что ближе к дому, а в тот, что по пути. И теперь уже битых десять минут не может найти дурацкий стеллаж с кофе.       Наконец, увидев знакомую упаковку, он тут же подбегает к полке и тянется к ней, но вместо банки сталкивается с чужой рукой.       — Простите, я… — Намджун замирает на полуслове, сталкиваясь с удивленным взглядом, наверняка зеркально отражающим его собственный. — Тэхён?       Плохо. Очень плохо. Они не виделись с того самого дня, когда проявилась метка и он совершенно не знает, что должен делать в такой ситуации.       — Привет, хён, — он натянуто улыбается, убирая руку. Невольно Намджун замечает пакет, который он держит во второй, набитый бутылками с разными йогуртами.       Тэхён не ест их. Намджун точно знает, что у него легкая непереносимость молочки и от всего подобного тошнит. Он сам его отхаживал, когда тот переел мороженного и провалялся весь день в кровати. А еще Тэхён не любит растворимый кофе…       — Идешь к нему, да? — Намджун не успевает прикусить язык и мысленно чертыхается, видя, как расширяются глаза Тэхёна.       — А… д-да, Джин-хён попросил купить, — Ким сглатывает и нервно мечется взглядом по сторонам, лишь бы не смотреть на него.       — Ясно. У тебя все хорошо? — он говорит это в попытке разбавить напряжение, но делает только хуже. Тэхён снова смотрит на него, словно вдруг замечая что-то не то. Намджун улавливает, как растерянность в его взгляде сменяется беспокойством и, кажется, он хочет задать ему тот же вопрос. Но вместо этого лишь кивает, скорее на рефлексе. Намджун пользуется этим.       — Ну, тогда я пойду, мне уже пора.       Он криво улыбается, разворачивает и уже собирается сбежать, напрочь забыв и про несчастный кофе, и вообще про все на свете.       Но.       Тэхён хватает его за край толстовки.       — Хён…       Его голос дрожит. Он держит слабо, одними пальцами, не тянет назад. Но Намджун не двигается с места. Он слышит, как сильно бьется сердце в груди, делает глубокий вдох словно готовясь к прыжку. И оборачивается.       Тэхён смотрит на него взглядом побитого щенка. Его нижняя губа трясется, пальцы заметно подрагивают, все же не выпуская ткань, а в глазах стоят слезы. Он ничего не говорит, просто не может.       «Он сейчас заплачет», — понимает Намджун, и это разбивает ему сердце.       Через несколько часов они сидят на его крохотном и чертовски неудобном диване, Тэхён обнимает его за шею и все повторяет неразборчивые извинения сквозь всхлипы. Намджун гладит его по спине, готовый поклясться, что от сердца у него остались одни только осколки.       Они выпили — он дал Тэхёну совсем немного, чтобы успокоить, но это только развязало ему язык. Он говорит, как сильно скучает и что ему ужасно жаль. Говорит, что больше так не может. И плачет, утыкаясь ему в плечо и хватаясь за него, как за спасательный круг. Еще немного, и Намджун сам не выдержит.       Когда время близится к полуночи, приходит Сокджин, видимо, Тэхён написал ему. У Намджуна все внутри сжимается, стоит тому появиться на пороге. А старший смотрит на них с минуту, тяжело вздыхает, говорит, что принесет им чай, и уходит.       Они сидят с Тэхёном до ночи, пока тот не засыпает, все также обнимая Намджуна за шею. Сокджин делает пахнущий какими-то цветами чай, от которого Тэхён, видимо, и успокаивается. Намджуна от него тоже клонит в сон.       — Эх, этот ребенок, — тихо выдыхает Сокджин. Намджун не сдерживает легкой улыбки, невольно еще раз проводя рукой по спине Тэхёна. Сокджин поворачивается к нему, смотрит в глаза пару секунд и уголки его губ также приподнимаются, немного устало, но копируя его улыбку.       Намджун чувствует, как в этот день что-то в его жизни неотвратимо меняется. И, похоже, к лучшему, пусть в это и верится слабо.       Тэхён спит на его плече. Он совсем не легкий для своих семнадцати, но старший прижимает его ближе, впервые за долгое время свободно выдыхая.