9 В тени твоего света
16 июля 2018 г., 19:12
В его танцевальной школе всегда было светло — окна почти во всю стену выходят на солнечную сторону. Зал небольшой, особенно по сравнению с тем, что в Сеуле, но атмосфера там непередаваемая. Когда танцуешь кажется, что купаешься в этом тепле, но оно не душит, а наоборот — помогает дышать свободно и сливаться с танцем.
Здесь ничего не изменилось: тот же свет, та же легкая атмосфера и приветливые лица. Тот же веселый тренер, те же старые зеркала и обшарпанный паркет. Изменился только Чимин.
Он больше не чувствует себя здесь как дома. Он вообще не уверен, что хоть где-то снова сможет это ощутить. Словно часть его просто отобрали и теперь на месте нее зияет дыра, которую невозможно ничем заполнить.
Чимин не чувствует той легкости и приятного трепета, что всегда давал ему танец. Он старается, тренируется, не давая себе передышки, мышцы ноют, голова уже гудит, отказываясь думать, и он может лишь выдавать заученные до автоматизма движения. Напрасно — это чувство неполноценности не покидает его ни на минуту. Все заканчивается тем, что он лежит, раскинувшись на нагретом полу, с ноющими конечностями и заложенными ушами, в которых явно слышится его сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Он просто лежит, пытаясь восстановить дыхание, пока за окнами небо постепенно окрашивается в глубокий оранжевый. В зале темнеет, закат такой красивый, что не хочется и пальцем шевелить, только остаться в этом мгновении.
Все уже давно ушли и зал скоро закроют. Сознанием-то он понимает, что нужно вставать и собираться, но тело отказывается шевелиться.
— Тебе не говорили, что маленьким нельзя так перенапрягаться?
Чимин медленно поворачивает голову, чувствуя укол под ребрами от этого до боли знакомого голоса.
— Ханбин?.. — тихо спрашивает он, словно самого себя.
— Нет, ДжиДрагон, не видно, что ли?
Чимин не знает, откуда в нем внезапно появляется столько сил, но в следующее мгновение он оказывается у двери, практически вжавшегося в обладателя этого самого голоса, не до конца осознавая происходящее. Он обнимает Ханбина, своего друга детства так крепко, как будто он может исчезнуть. Ханбин кряхтит и смеется, обнимая его в ответ. Они не виделись уже больше трех лет, и Чимину сложно поверить, что вот он — живой, настоящий, смотрит на него не с аватарки контакта.
Он думал, что не увидит его уже никогда.
— Поверить не могу, серьезно… — машинально говорит он, смотря на него снизу вверх (засранец стал еще выше) и ловит теплоту, что наполняет глаза Ханбина. — Охуеть, — неожиданно вырывается у Чимина, и Ханбин перестает улыбаться.
Он смешно хмурится, выпячивает губы, сразу теряя всю свою напускную крутость, и возмущается:
— Кто это научил тебя материться, мелкий?
Чимин заливается смехом. Искренним и звонким, отдающимся от стен пустого зала. Подумать только — он все еще считает его «малышом». Совсем не изменился.
Разве что внешне. Чимин помнит его взбалмошным подростком, в разодранных мешковатых джинсах и огромных толстовках. У него была коллекция кепок, занимающая целую стену в его комнате. Чимин, пусть и не носил подобное, все равно завидовал белой завистью. Потому что Ханбин всегда был крутым хёном и все, что было связано с ним, автоматически становилось крутым. Чимин не подражал ему, не пытался повторять и влиться в его компанию, но хён показывал ему много нового и потому тогда даже мысли о нем сопровождались каким-то благоговейным трепетом.
Чимин с Ханбином жили на одной лестничной площадке, и их родители раньше работали в одной компании, поэтому они часто виделись на общих ужинах. Тогда Чимин не рассчитывал, что они могут подружиться — Ханбин старше на целых два года, учится уже в средней школе, он из «другой лиги». Ну разве станет такой крутой и взрослый таскаться с ним, карапузом, который еще детские игрушки на полках держит? Скорее уж с его старшим братом, но не с ним точно.
Вопреки ожиданиям Чимина, Ханбин стал. Везде ходил за ним, часто наведывался в гости, провожал до школы и как-то незаметно стал лучшим другом, без общения с которым не проходил ни один день. Он относился к Чимину как младшему брату и, возможно, даже посоревновался бы в этом с его настоящим, если бы тому не было плевать.
Чимин почему-то чувствовал себя намного лучше в компании Ханбина и его друзей, чем со своими ровесниками или младшими. У него никогда не было особенно близких отношений с кем-то из одноклассников, да он и не нуждался в них — зачем, когда есть такие классные хёны, которые тайком водят его на закрытые хип-хоп вечеринки (пусть Чимин в этом ни черта и не понимает).
Поэтому Чимину было очень тяжело, когда хён уехал. Это произошло из-за его увлечения хип-хопом и довольно буйно протекающего переходного. Он постоянно ссорился с родителями, которые планировали для него совсем другое будущее. Вместо старшей школы Ханбина отправили учиться в Штаты, в экономический колледж. Из-за непростой учебы и адского расписания он не мог вырваться даже на праздники и должен был остаться работать там же.
А сейчас Ханбин стоит рядом с ним на крыше его дома, куда они часто приходили раньше, и спокойно пьет обычную содовую из банки, жалуясь, что в Америке такую нигде не найдешь. На нем строгий костюм, который сидит как влитой, без намека на порезы и яркие принты (и, о боже, он даже без спущенных штанов). Он стал выше и подкачался, черты лица заметно заострились, но в них до сих пор без труда узнавался пухлогубый и всегда почти серьезный хён. Чимину становится немного грустно, когда он понимает, что позади осталось что-то особенное и родное, что уже не вернуть. А потом опускает взгляд и видит, как из-под строгих отглаженных брюк Ханбина выглядывают красные кроссовки, и ему хочется смеяться опять. Что-то все же остается неизменным.
Ханбин рассказывает много, и Чимин внимательно слушает его. Ему жутко интересно, так и представляется в голове картинками, совмещающими в себе все американские фильмы про подростков, которые он когда-либо видел. Кажется, что все происходит где-то совсем далеко и даже не в привычной реальности, но от этого слушать хочется еще больше. Чимин чувствует себя таким воодушевленным и радостным, каким не чувствовал уже очень давно. Но вот когда приходит его очередь говорить, весь запал пропадает.
— Что у тебя-то нового? Как мажорная жизнь в столице? Нашел уже «того самого»? — говорит Ханбин писклявым голосом и картинно вздыхает, смеясь. Чимин неловко прикусывает губу и пытается улыбнуться, но хён сразу распознает эти потуги, и его собственная улыбка снова исчезает, сменяясь взволнованностью.
— Что такое?
В сиюминутном желании Чимин действительно собирается рассказать ему все. Но «все» сразу проносится перед глазами дикой пестрой кинолентой, и он уже не уверен, что должен. Чимину хотелось бы поделиться тем, что его гложет, возможность рассказать кому-то о своих чувствах видится спасением. Ханбин смотрит на него пристально и с явным беспокойством. Всего минуту назад он ярко улыбался, рассказывая о своих американских приключениях и радуясь возвращению домой. И они смеялись вместе, вспоминая прошлые времена. Так свободно и легко.
Чимин не хочет портить этот момент. Поэтому он, конечно, рассказывает про красивый Сеул и новых друзей. Про свой крутой институт, где много возможностей для творчества и прекрасные условия. Даже про Чонгука и Юнги рассказывает. Про несносного мелкого Чонгука, любящего шутить про его рост, и про крутого хёна Юнги, который пишет классную музыку, учит его играть на пианино и правда заботится о нем. Как и другие его новые хёны, так что Ханбину стоит ему позавидовать или даже приревновать. Чимин говорит:
— Все хорошо, хён.
Ханбин мягко улыбается, и Чимин знает, что он не верит ему ни на секунду.
***
Их четвертый сеанс проходит уже не в привычном кабинете, Чанёль зовет его гулять на свежий воздух. Вообще, слово «сеанс» тут вряд ли применимо. Они просто покупают кофе в Старбаксе и ходят по городу, разговаривая обо всякой ерунде, хотя вполне возможно, что это не так. Черт их поймешь, этих расчетливых «психотерапевтов-психологов». За эти две недели Чонгук привык к обществу Чанёля, поэтому даже не напрягается на этот счет. Они, похоже, общаются даже больше, чем того требует его терапия, учитывая, что Чанёль, как второй Тэхён, постоянно шлет ему в какаоток немного тупенькие мемы и чат с ним открывается не один раз за день. Хотя, опять же, это могло быть частью лечения. Чонгук смотрит на Пака, который, смеясь с собственной шутки, давится латте, и тот пачкает его дорогую голубую рубашку. Хорошо, он не совсем уверен в его суперспособностях. Они приходят в парк, когда уже начинает темнеть, их положенный час давно прошел, так что это уже вовсе не тянет ни на какой «сеанс». — Никогда не думал покраситься в красный? Думаю, тебе пойдет, — внезапно спрашивает старший. — Ненавижу красный, — без задних мыслей отвечает Чонгук. Он уже привык, что Чанёль иногда просто что-то говорит, лишь бы сказать, даже если это какой-то совсем неуместный бред. Но вот от следующих его слов тело охватывает холодом словно от ушата ледяной воды. — Она под браслетом, да? Твоя полоса? Чонгук замирает, понимая, что именно он имеет в виду. Его запястье не видно под рукавом толстовки, но напульсник все еще там, уже ставший неотъемлемой частью его тела. — Что? — лишь ведет плечами Чанёль, выглядя абсолютно спокойным. — Ты думал, что действительно можешь скрыть это от меня? Я понял, что с тобой не так еще в первый день. Не говорить об этом своему врачу немного странно, не считаешь? И кстати, браслет — слишком глупо и очевидно, уже давно для таких как ты придумали скрывающие пластыри. «Таких, как ты». Звучит до тошноты противно. — Я не хочу чтобы меня жалели, всего-то. Так проще. — Чонгук фыркает, отпивая свой кофе и морщится, потому что тот уже успел остыть. — Как ты понял, что это именно полоса? Возможно, там просто имя моего соулмейта, с которым я не хочу иметь ничего общего. Даже избранные могут не сойтись характером, знаешь ли. — Ты не один такой, Чонгук, — его голос, низкий и серьезный, заставляет снова повернуться в его сторону. На лице Чанёля нет и тени былого веселья. — Твой случай вообще не исключительный, серьезно. Это скорее закономерность, чем частность: вероятность заболеть больше, чем девяносто процентов. — «Заболеть?» Так, по-твоему, это называется? — Чонгук знает, что Чанёль не любит, когда его перебивают, но не сдерживается. Его поражает, как просто он говорит об этом. Болезнь. Простая болезнь. Словно это какая-то простуда. Черт, да что он вообще понимает? — Не злись, горячий парень, — Пак отпивает свое кофе и как ни в чем не бывало улыбается, чем бесит еще больше. — Болеть можно по-разному. Не только физически. Кстати, даже физическое чаще начинается с психологического. Твоя же болезнь уже давно изучена, просто о ней почему-то не многие знают. Но, как я сказал, потеря соулмейта в большинстве случаев приводит к атрофии чувств из-за внезапного стресса и слишком сильного скачка гормонов, поэтому происходит сбой. В твоем случае все усугубилось из-за тех таблеток, потому что твой организм просто не смог их правильно переработать. Чонгук злится. Отчасти он понимает, что Чанёль знает об этом всем куда больше него, но почему-то его раздражает. Он вот так рассуждает об этом дерьме, которое буквально сжирает его, о том, из-за чего его жизнь медленно, но верно катится в бездну. Он хочет уйти. Их час терапии подошел к концу, Чонгук имеет полное право на это. Он уже поднимается, когда Чанёль резко тянет его за рукав, прижимая обратно к скамейке. Чонгук собирается возмутиться, но вместо этого просто открывает рот, забывая, что хотел сказать. Чанёль поворачивается к нему спиной и оттягивает воротник рубашки. Раздражение, переходящее в злость, тут же исчезает, словно его никогда и не было. Полоса на затылке Чанёля широкая и большая, тянется от плеча до плеча, чуть длиннее шеи. Черная. Прямо как его собственная, только больше. Он поворачивается, и Чонгук только сейчас замечает: глаза Чанёля такие же черные, как у него самого. — Я полжизни потратил, изучая феномен родственных душ. Поверь, я знаю, о чем говорю. Чонгук кивает, прикусывая губу. У него больше нет желания препираться с Чанёлем, зато появляется тысяча и один вопрос, которые не терпится задать. — Не переживай, все это поправимо. Я тебе помогу, мы вместе вытащим тебя из этого дерьма, — это звучит немного шаблонно и совсем не ободряет, а Чанёль приобнимает его за плечи и улыбается одной из тех улыбочек, которые Чонгука обычно бесят. Но сейчас в нее почему-то хочется искренне верить.***
Хорошо, он бы все равно узнал об этом рано или поздно. Но предпочел бы все же не знать. Они как обычно разговаривают с Хосоком по скайпу. Чимин звонит где-то раз в неделю, узнает, что нового у ребят, и они долго обсуждают всякие популярные сериалы и шоу. Чимин любит общаться с Хосок-хёном, потому что с ним легко и он всегда как-то невзначай умудряется закидать его комплиментами. После этих разговоров Чимин еще долго улыбается и ходит счастливый, получив заряд энергии. Но не в этот раз. Смеясь с очередной шутки хёна, он вдруг слышит на фоне голос, что прошибает его, словно разряд тока. Тихий и хриплый, знакомый до боли. Возможно, будь это кто-то другой, он бы даже не расслышал, но этот голос он узнает где угодно. Тело само реагирует на его звучание — Чимин чувствует, как неконтролируемо быстро заходится его сердце, и пытается успокоить его. Бесполезно. Юнги. — Ты… Вы сейчас в студии? — спрашивает Пак, на самом деле уже заранее зная ответ. Хосок оборачивается в сторону коридора, Чимин только сейчас замечает непривычную обстановку. Разглядеть получше мешает полумрак в помещении, хотя это точно не комната Хосока. Но место ему определенно знакомо. — Эм, нет. Я у Юнги, — он неловко улыбается, потирая шею. Точно. Это его кухня. Чимин был у него дома не так много раз, но помнит ее. — Что ты там делаешь? — снова слышится голос Юнги, но уже отчетливей, ближе. Он явно чем-то недоволен, но у него редко бывают другие состояния. И… он всегда ворчит, когда только просыпается. Чимин паникует, понимая, что старший подходит к Хосоку. Он уже тянется к кнопке отбоя, когда Хосок нервно улыбается и говорит: — Я перезвоню тебе позже, малыш. Хорошо? — и сбрасывает первым. Правда, Чимин все же успевает кое-что увидеть. Юнги показывается в дверном проеме всего на секунду и в его нечеткой фигуре Чимин замечает только одно — на нем нет рубашки. Он сидит, глупо смотря в черный экран компьютера еще несколько минут, пока не осознает, что его татуировка начинает адски жечь кожу. Он прижимает ладонь к ключице через ткань футболки, делает так уже по привычке, пусть это бесполезное действие ничем не поможет. Физическая боль не особо отрезвляет. Она просто не способна перекрыть охватившую его пустоту и какую-то растерянность. Совершенно внезапно он чувствует себя опустошенным и ужасно одиноким. Хосок так и не перезванивает, но закидывает его смайликами в чате и извиняется. Чимин не злится на него, но отвечать не хочется, поэтому он просто отбрасывает телефон в сторону и засыпает, стараясь не думать обо всем этом и надеясь, что это просто пройдет. На утро ничего не меняется. Он не можем отделаться от этих навязчивых мыслей о Юнги и Хосоке. И каждый раз от представления их вместе внутри него зарождается что-то холодное и мерзкое, что-то сродни злости и презрению, и он ненавидит самого себя за эти чувства. «Они лучшие друзья, это нормально. Они всегда много общались и вообще работают вместе, не ничего странного в том, что друзья ночуют друг у друга. Друзья так делают, ты тоже так делаешь, все хорошо» — говорит он себе, но это не помогает. В конце концов он не выдерживает и делает довольно глупую вещь. Возможно, виновата ночь, потому что днем, на здравую голову, он бы на это не решился. Но состояние Чимина далеко от понятия «здраво» и поэтому да, он пишет Тэхёну: «Между Юнги и Хосоком что-то есть?», чувствуя, что с утра будет жалеть. Тэхён пишет: «Намджун-хён говорит, что это называется «друзья с привилегиями». И «Я не думаю, что у Юнги-хёна к нему есть такие чувства, Чимин.» Легче не становится.***
Джин не понимает, что происходит. Намджун снова шипит, когда он прикладывает влажную ватку к его ране на лбу. У него разбита губа, темнеет синяк на скуле и все еще кровоточит прямо рядом с виском — там сегодня приложили стеклянной бутылкой. Жутко и думать о том, что могло бы случиться, если бы удар пришелся немного правее. Сокджин и не думает — он накладывает повязку привычными движениями, стараясь не смотреть Намджуну в глаза. Ему не впервой, студент медицинского все же, да и Намджун работает охранником в клубе давно и подобное уже случалось. Но Сокджин все еще не понимает, что происходит и почему он вообще сейчас здесь. Они сидят на диване в студии, он латает побитого Намджуна, а на фоне ворчит Юнги, что-то там миксуя на своем святом оборудовании. На самом деле ворчит лишь для вида, потому что тоже не понимает, что происходит. И Намджун, судя по его неловким вздрагиваниям, не понимает. Еще страннее становится, когда возвращается Тэхён с кофе и прихваченным по дороге Хосоком, который смотрит на все это не менее удивленно, даже зависая ненадолго на Джине, прежде чем выдать свое неуверенное «привет». Нормально тут только Тэхёну. Светя квадратной улыбкой, он раздает всем кофе, порхает над Намджуном со своими расспросами и приевшимися шутками про «Ким-Халк», то есть ведет себя как ни в чем не бывало. Словно это не он еще неделю назад собирался избегать Джуна до конца дней своих. Тэхён изменился. Сокджин не заметил, как это произошло, но он отдалился, и постепенно это становится все более ощутимо. Он садится рядом, между ним и Намджуном, но даже не смотрит в его сторону, сразу переключаясь на разговор с Юнги и Хосоком. Тэхён много улыбается, смеется и вообще светится жизнью, Сокджин должен бы радоваться, но вместо этого тревога подползает все ближе. Не задумываясь, он берет его за руку, ощущая почти физическую потребность в этом контакте. Тэхён дергается, почти вырывая свою руку из его пальцев и Джин хмурится, ловя его извиняющийся взгляд. Он скашивает глаза на Намджуна и остальных, давая понять, что ему неловко, на что старший только сильнее сжимает его ладонь в своей. Потому что бред. Есть ли вообще вещи, которые Ким-к-черту-личное-пространство-и-правила-приличия-Тэхён стесняется делать при своих друзьях? Сокджин уверен, что нет. Тем более, никто этого и не заметил. Но Тэхён все равно нервно кусает губу, пытаясь опустить их руки ниже. Сокджин чувствует себя чертовым педофилом, домогающимся до невинного ребенка, и это вызывает когнитивный диссонанс, ведь еще совсем недавно Тэхён был тем, кто искал его ласки, и при любой возможности лез обниматься или трогал его везде, где только мог. Потому что Тэхён такой — отчаянно нуждающийся в физическом проявлении любви и заботы. Пальцы в его руке кажутся сейчас ужасно холодными. Намджун, всегда нутром чувствующий перемены в его настроении, смотрит обеспокоенно. От этого становится еще больше не по себе, потому что Намджун не должен волноваться. Если есть о чем волноваться, значит, это проблема. Но у избранных ведь не бывает проблем, так? Все в порядке, ему просто нужно перестать себя накручивать. Все становится совсем странным и неловким, когда Тэхён начинает говорить о Чимине, очень так «невзначай». — Ах, Чимин-и совсем забыл обо мне со своим ненаглядным Ханбин-хёном. Сокджин видит, как напрягается спина Юнги, а Хосок, сидящий рядом с ним и единственный, кто может видеть его лицо, напрягается еще больше. Это нехорошо. — Ханбин…хён? — спрашивает Намджун. — Кто это? — почти одновременно с ним произносит Юнги и от тона его голоса любому бы стало не по себе, но только не Тэхёну. Тем не менее, Мин даже не оборачивается, все также уставившись в монитор компьютера. — О, а он не рассказывал? — радостно подхватывает Тэхён, словно и не замечая никакого напряжения. — Его друг детства приехал, и они теперь отлипнуть друг от друга не могут. Ах, серьезно! Он мне все уши прожужжал об этом своем Ханбине, у меня уже такое чувство, что я его лично знаю! Разве он тебе не говорил, Хосок-хён? — А? Да, мы разговаривали, — Хосок отвечает неуверенно, застигнутый врасплох. Сокджин хочет сказать Тэхёну, чтобы оставил его в покое, потому что тот и так после отъезда Чонгука стал ужасно рассеянным и задумчивым. Вместо этого он сильнее сжимает его руку, но Тэхён не обращает на это никакого внимания. — Он теперь звонит мне намного реже и долго не отвечает в какао. А когда переписываемся все сводит к этому своему другу, Ханбин-хён то, Ханбин-хён се, «мы с Ханбин-хёном ходили на море!» — он пародирует голос Чимина и картинно надувает губы, вырывает свою руку и повисает на плече Намджуна. — Я ревную, хён! Тэхён хнычет, Намджун неловко смеется, подбадривая его, Юнги и пальцем не шевелит. Через какое-то время явно уставший от криков младших, он уходит покурить и Хосок, ненавистник никотина, подрывается за ним. Сокджин не понимает, что происходит. И, честно говоря, уже не особо хочет.***
— Это пустота. Она во всем. Сначала она зарождается у тебя внутри, затем медленно пробирается наружу, заполняя все вокруг, проникая в каждую частичку твоей жизни и лишая возможности выбраться. Ты не можешь просто вырезать ее, как опухоль, нет, от нее не избавиться. Но ты можешь ее заполнить, до самых краев, пока от нее не останется и следа. Всем, чем угодно: физическим или нет. Вещами и привязанностями. Эмоциями. Всем, что тебе дорого. И если сейчас у тебя этого нет, потому что она забрала это у тебя — постарайся вспомнить. Пусть понемногу, пусть не сразу, но заполняй ее. Любыми способами. Вот что сказал ему Чанёль. Придя домой и оглядев свой голые полки и почти пустую комнату, в которой словно никто и не живет, Чонгук понимает, что это была метафора только отчасти. Он поднимает крышку и еле сдерживается чтобы не чихнуть от взвившейся в воздух пыли. В этой коробке, с самой верхней полки шкафа, хранится кусочек его прежней, «нормальной» жизни. Там уже несколько лет нетронутыми лежат его камеры и альбомы с собственными фотографиями. В груди тянет болезненно, когда он берет одну из них в руки, одновременно с этим ощущая странный трепет. Это его первая камера. Совсем не крутая, особенно по нынешним меркам, довольно дешевая и явно уступающая по качеству всем последующим. Но она особенная — он купил ее сам, копя деньги с обедов почти год. Он грезил о ней и был безумно счастлив впервые держа ее в руках. Он кладет камеру на стол — она уже давно не работает, но он все равно собирается поставить ее на полку. Потом он листает альбомы, начиная от самого старого. Фотографий намного больше, чем казалось. С каждой связано что-то особенное, он рассматривает их подолгу, вспоминая, когда и как они были сделаны. Чем дальше продвигается, тем больше щемит в груди. Когда он доходит до последней, с запечатленным на ней закатом, из альбома выпадает что-то, похожее на закладку. Чонгук хмурится, поднимает ее и его глаза расширяются от удивления. Это оказывается никакая не закладка, а лента из фотокабинки. Надо же, Чонгук совсем забыл о ее существовании. На снимках они с Хосоком дурачатся и строят смешные рожицы. У хёна тогда были крашеные ярко-рыжие волосы, потому что проспорил друзьям со школы. Он думал, что выглядит глупо, а Чонгуку становится жаль, что он не смог увидеть этого вживую, потому что старшему на самом деле очень шло. Хосок тогда наконец-то сдал все экзамены, во время которых Чонгук почти не видел его. Они весь день гуляли вместе, обошли все любимые места Чонгука, сделали эти забавные фото в торговом центре, потому что Хосок всегда хотел попробовать. Они даже прокатились на новом крутом аттракционе, который давал фору любым американским горкам и каким чудом Хосок на это согласился, остается загадкой, учитывая его паническую боязнь всего, что с ними связанно. А потом они пошли в любимое кафе, в которое редко удавалось попасть из-за того, что оно находится на другом конце города, и наелись до отвала. Чонгук вспоминает кое-что еще и хватается за закрытый альбом, снова открывая последнюю страницу. Точно, как он мог забыть. Этот прекрасный оранжево-фиолетовый закат, Чонгук снял его в тот же день, на пляже, куда они пришили уже вечером, и он еле успел поймать такой удачный кадр. Последнее место, что они посетили тогда. Тот день… Чонгук был действительно счастлив. А на следующее утро он узнал, что Хосок уезжает в Сеул, и все понял. Хосок хотел попрощаться с Пусаном и морем. И с ним тоже. Чонгук сжимает фотоленту в руке, не в силах справиться с нахлынувшим потоком воспоминаний. Это происходит странно и непонятно. Кажущееся знакомым, но все же такое чуждое и позабытое тепло распространяется внутри, парадоксально сопровождаясь тягучей болью, которая то стягивает, то разжимает его сердце. Это действительно работает. Он прислушивается к этим чувствам, замирает, кажется, даже не дышит, пытаясь осознать их до конца и запомнить. Он чувствует. По-настоящему. Еще не так, как раньше, нет. Все еще есть этот неосязаемый барьер, будто что-то мешает «подкрутить» яркость на полную. Но он чувствует. Слабо, отдаленно, но все же. Не разрушительные гнев и злость. Не сметающую бурю диких перемешанных эмоций. Не сжирающую боль и вину. Нет. Даже боль — другая. Светлая, не оставляющая после себя кровоточащих незаживающих шрамов. Чонгук чувствует. Он вдыхает полной грудью, и даже воздух кажется каким-то другим в этот момент. В этот вечер стена над его столом заполняется фотографиями. Он пишет Хосоку, впервые после отъезда. Потому что понимает, что ему это нужно как ничто другое.
