Цвет моего сердца — черный

      — Твоя мама заходила сегодня.       Чонгук, до этого рассматривавший фотографию в рамке, поворачивается. Это единственное личное фото в кабинете Чанёля, на нем изображен он сам, молодой мужчина модельной внешности намного ниже его и девчонка примерно одного с Чонгуком возраста. У нее необычные, ярко-фиолетовые волосы, за которые изначально и зацепился его взгляд.       Для Чонгука, кстати, все еще непривычно, что он может сидеть где угодно на их сеансах, даже за столом, в то время как Чанёль беззаботно валяется в кресле. Тот случай, когда выражение «чувствуй себя как дома», можно воспринимать буквально.       — Зачем?       — Чтобы узнать, как проходит твое лечение? — вопросом на вопрос отвечает Чанёль. — Она заходит постоянно, спрашивает о тебе. Видимо не хочет смущать тебя, поэтому приходит с утра.       — Или не хочет, чтобы ее кто-то увидел, — фыркает Чонгук. — Репутация, знаешь ли, такая вещь — дороже денег. Дороже всего.       На самом деле, он удивлен. Чтобы мама сама приезжала в клинику вместо простого звонка? Мама, привыкшая расписывать свой день по минутам, ни разу за все время не спросившая его о терапии, наведывается сюда, а ведь это почти в часе езды от работы, чтобы лично узнать о ходе его лечения.       — Ты рассказал ей? — он неосознанно касается браслета на правой руке. Меньше всего хочется, чтобы они узнали об этом.       — Нет. Хочешь поговорить об этом?       — Какая разница, если ты все равно будешь, — он уже достаточно изучил Чанёля, чтобы понимать, что тот совсем не случайно заговорил на эту тему. Для него вообще не существует понятие «случайно».       — Именно! — Пак радостно хлопает в ладоши и принимает сидячие положение. — Это тема нашего сегодняшнего сеанса! Родители и твои проблемы с ними.       — У меня нет проблем с родителями, — закатывает глаза Чонгук. Но бессменная улыбка на лице доктора дает понять, что сопротивление бесполезно.       — Твоя первая реакция говорит об обратном, дружок. «Репутация дороже всего?» Что ты имел в виду? Думаешь, родители стыдятся тебя?       — А ты как считаешь? — Чонгук усмехается. — Мои родители всегда стремились к авторитету, уважению. Честь, определяемую мнением общественности, необходимо сохранить во что бы то ни стало. И сын-наркоман тут явно будет лишним. О чем говорить, когда они запихнули меня именно сюда только потому, что смогли договориться, чтобы факт лечения нигде не фиксировался и как можно меньше людей знали об этом. Тебе ведь и так это известно.       Чанёль смотрит на него не отрываясь пару секунд, но эти секунды невыносимы, потому что Чонгук действительно ненавидит этот его взгляд, будто физически копающийся в его душе. Взгляд человека, читающего тебя, словно открытую книгу. А потом он тихо смеется, отворачиваясь, чем приводит младшего в замешательство.       — Прости, прости, — он поднимает руки над головой, все еще посмеиваясь. — Просто… ты так похож на меня из прошлого. Один в один.       — Чем? Чанёль успокаивается и снова смотрит ему в глаза, отчего мороз мурашек мимолетно проносится по телу. Этот его чертов взгляд.       — Я тоже был придурком, ненавидящим вся и всех. Злился, обвинял, не мог смириться, постоянно задавался вопросом: почему именно я? И винил всех вокруг. До тех пор, пока не понял, что единственный, кого я реально ненавидел, был я сам. Чонгук хмурится, не зная, что на это ответить. Чанёль кажется ему человеком, способным в любой ситуации сохранять спокойствие. Он даже не уверен, может ли тот злиться по-настоящему, потому что с его лица не сходит улыбка, даже если начинаешь ему дерзить.       — Ты оцениваешь все только с плохой стороны и даже не задумываешься о других вариантах, — продолжает Чанёль. — Твои родители действительно беспокоятся о репутации, вот только о твоей. Как думаешь, много ли университетов согласятся принять тебя с такой медицинской картой? Легко ли ты найдешь работу? Эта маленькая пометка может испортить тебе будущее, и твои родители, в отличие от тебя, это понимают. Это не значит, что им плевать на твое состояние. Если бы это было так, они бы ничего не стали делать.       Не хочется признавать, но Чанёль оказывается прав. Снова. Чонгук даже и не задумывался о таком варианте.       После этого наступает самая нелюбимая Чонгуком часть их сеансов, больше всего подходящая под привычные многим о них представления. Чанёль расспрашивает его о детстве. Чонгук не может назвать свое детство ужасным и не то чтобы у него были какие-то слишком дерьмовые воспоминания. Нет, дело лишь в том, что неотъемлемой частью его детства был Хосок. И с ним несомненно были связаны лучшие воспоминания того возраста, но Чонгук просто ужасно не хочет говорить с Чанёлем о нем. Он не понимает природу этого нежелания, но старается всячески избегать в разговоре Хосока и его родителей, упоминая их в общем и не вдаваясь в подробности. И возможно у него уже паранойя, но он почти уверен, что чертов Чанёль это понимает.       Понимает, но решает не обращать внимания. Пока что.       — Ты должен рассказать им о том, что с тобой случилось, — он указывает взглядом на место, где под рукавом спрятан браслет, и Чонгук сдерживается, чтобы не схватить себя за запястье по привычке.       — Нет.       — Чонгук.       — Нет!       — Чонгук.       — Зачем?       — Это нужно тебе самому.       Чонгук не хочет с ним спорить, это бесполезная затея. Но и сдаваться глупо, поэтому он просто молча отворачивается. Взгляд снова цепляется за фотографию на столе. Это его семья, семья Чанёля, безо всяких сомнений — обручальное кольцо на руке блестит весьма красноречиво. У него есть семья, своя собственная. Это не вяжется у Чонгука с черной полосой на его затылке, не укладывается в голове. Как? Как он это сделал?       Чонгука слишком интересует этот вопрос. Поэтому он предлагает то, за что любой другой врач лишь отчитал бы его и напомнил о правилах общения со старшими. Но Чанёль, конечно же, соглашается.       Чонгук предлагает ему пари.

***

      — «Друзья с привилегиями», — на языке остается противный осадок, и Чимин кривится. — Не понимаю.       — Это потому что ты еще маленький, — хмыкает Ханбин и получает локтем в бок.       Чимин лежит головой на его животе, пока старший пишет лирику в телефоне одной рукой, второй перебирая его волосы. Он знает, что Чимина это расслабляет. Как и полумрак в комнате оттого, что они задвинули плотные шторы. Комната Ханбина, кстати, стала еще круче: он уже успел сделать перестановку и заполнить ее новыми вещами, но все равно в ней осталось что-то памятное и неизменное, вроде собственноручно сделанного граффити на одной из стен. Прямо как и сам Ханбин.       Пальцы успокаивающе массируют кожу головы, и Чимин закрывает глаза, осознавая, что готов. Более подходящего времени чем сейчас и быть не может.       — Мне нужно тебе кое-что рассказать.       Ханбин смотрит на него с пониманием, убирая телефон в сторону. Он не задавал вопросов и не допытывался всю неделю — просто знал, что Чимин все равно расскажет, когда посчитает нужным.       — Я встретил своего соулмейта, — начинает Чимин, чувствуя, как друг под ним напрягается. — Это Юнги.       — Судя по всему, это оказалось не таким радужным, как ты представлял, — в голосе нет и тени сарказма или чего-то подобного. Чимин поворачивает голову, ловя его взгляд и читая в нем помимо привычной серьезности неприкрытую тоску. Потому что от этого Ханбин не может его защитить, как бы отчаянно ни хотел.       — Да, но… это довольно длинная история, — Чимин поднимается, садясь на кровати.       — Ну, я вроде как задолжал тебе достаточно времени, — Ханбин треплет его по волосам, и Чимин не может сдержать улыбки.       Потом он достает по банке газировки из мини-холодильника как настоящий крутой хён и садится напротив. Он слушает внимательно, не перебивая и давая возможность полностью высказаться. В какой-то момент незаметно берет за руку, сжимая в молчаливой поддержке, как раз тогда, когда Чимин чувствует подступающий к горлу ком. События последних месяцев вновь проносятся в голове, возвращая чувство вины и горечи, но в то же время с каждым словом они отпускают его, оставаясь позади. Когда он заканчивает, Ханбин недолго молчит, а затем говорит только:       — Этот Чонгук — мудак.       Чимин прыскает. А потом смотрит в лицо хёна, на котором так и светится суровое желание расправы, и начинает тихо смеяться. Почему-то его веселит, что из всего прочего он выделил именно это.       — Я серьезно, он мудак. Никогда еще не хотел так сильно врезать человеку, которого даже ни разу не видел.       — Хё-ё-ён, — Чимин стукает его в плечо, но взгляд напротив все такой же серьезный, и он немного тушуется, смущенно потирая шею. — Он не так плох, как ты думаешь.       — О, да ладно? Напомни-ка мне, как он тебя назвал?       — «Эгоистичный ублюдок», — нехотя бормочет младший.       — И-и?..       Хорошо, иногда его друг бывает невыносим. Немного. Пак вздыхает, закрывая глаза и с трудом выдавливая:       — «Зажравшийся избалованный придурок, который страдает из-за всякой херни, просто потому что у него настоящих проблем не было».       — Мудак, — заключает Ханбин, одним движением сдавливая банку от газировки и выбрасывая ее точно в ведро.       — Он просто… другой, — черная радужка вспыхивает перед глазами, заставляя поежиться. — Ему, должно быть, пришлось нелегко. А я даже не заметил этого. И, возможно, я был немного назойливым. Ну, или очень назойливым, ты знаешь, я могу быть довольно приставучим и всегда делаю все эти дурацкие неловкие вещи, когда мне кто-то нравится, — Чимин не замечает, как начинает говорить все быстрее и тише, неловко улыбаясь и пытаясь посмеяться. Он говорит что-то еще, совсем неразборчиво, пока не чувствует чужие ладони на своем лице. Ханбин крепко обхватывает его, наклоняясь на уровень его глаз и заставляя посмотреть на себя.       — Нет, он не прав. Он просто ни черта не знает о тебе, потому что никто, кто знает тебя достаточно хорошо, никогда не сказал бы что-подобное. Ты не такой. Даже не думай об этом, ни на секунду не думай, что это дерьмо как-то определяет тебя. Не смей, понял?       Вкрадчивый шепот забирается под кожу, заглушает и тушит все беспорядочные мысли, терроризирующие его уже долгое время. Взгляд Ханбина уверенный и открытый, в нем нет места лжи. И он настойчиво заставляет поверить ему. Чимин кивает.       Какое-то время между ними воцаряется неловкая тишина. Ханбин закуривает в окно, запрыгнув на широкий подоконник.       — И почему ты постоянно влюбляешься в каких-то придурков, — наконец говорит он привычным ворчливым голосом. Чимин слабо улыбается, пожимая плечами, не пытаясь отрицать. Он подлезает под задвинутую шторку и садится рядом, забравшись на подоконник с ногами. Его никогда не напрягал сигаретный дым, в отличие от того же Хосока. Для него он даже не особо ощутим.       — Что тебе в нем понравилось? — спрашивает Ханбин, и Пак задумывается, как это лучше сформулировать. Он на самом деле думал об этом прежде и не раз. Когда он пытался написать песню, вложив в нее все свои чувства, все вышло не так и не получилось правильно обличить их в слова.       — Не знаю, — честно признается Чимин. — Он красивый? Думаю, это стоит назвать очевидной красотой. Из-за его отстраненности он казался крутым, но немного не в том плане, как обычно, все же он младше, но я все равно думал, что он довольно крут. Знаешь, он просто… как те холодные красавчики в фильмах, которые вроде не главные герои, но по ним сходят с ума больше всего, — он вспоминает их первую встречу, но внутри на это больше ничто не откликается. — Ему правда плевать на всех и он может казаться просто бесчувственной глыбой, но он привязан к своим друзьям и к брату. Он действительно их любит.       — Воу, я в шоке, — Ким тушит окурок и откидывается назад, прислонясь спиной к стене.       — Что?       — Он младше! Как твое эго это пережило-то?       — Хён! — Чимин пинает его в голень, на что тот только смеется.       Рядом с Ханбином он чувствует себя ребенком, будто ему снова четырнадцать. В одну минуту можешь смеяться, в другую рассуждать о Вселенных, на пределе эмоций, либо все, либо ничего, в один день спокойно играть в приставку весь вечер, другой гулять допоздна по городу, возвращаясь с вечеринки. Беззаботность, свобода.       Его возвращение было необходимо ему как воздух.       За окном начинает темнеть, они сидят в тишине, сейчас абсолютно уютной и не напрягающей, смотря как небо медленно меняет свои цвета. Чимин убежден, что закаты в Пусане особенные.       — Ладно, — вдруг говорит Ханбин. — Расскажи мне о своем избранном, эм…       — Юнги, — укол под ключицей не заставляет себя ждать, Чимин даже не морщится, уже привыкнув к такой реакции своего организма.       — Да, Юнги. Какой он? Мин Юнги. В груди тянет, а татуировка все ощутимее разгорается на коже. Юнги.       В одном этом имени заключается столько всего. Миллионы вещей, связанных с ним, появляются одна за другой, стоит только его озвучить, словно взрывается воздушный шар, полный конфетти — всего слишком много и сразу, невозможно выделить что-то одно. И поэтому Чимин просто озвучивает залпом все, за что может зацепиться:       — Он классный. Правда, очень крутой. Поначалу я побаивался его. Он не выглядит сильным физически, но обычно у него такой взгляд, говорящий: «одно лишнее словно и закопаю тебя под ближайшим кустом, слушая новый сингл Дрейка», — Ханбин усмехается, а Чимин не может сдержать улыбки, вспоминая то время. — Но в реальности он очень добрый и заботливый, пусть и пытается это скрыть. И… пытается казаться непоколебимым, но у него есть одна большая слабость, — он улыбается так сильно, что почти сводит скулы.       — Слабость?       — Он не может отказать младшим. Он действительно слаб, когда дело доходит до этого. Вы с ним, кстати, похожи. Юнги тоже любит поворчать как старик и треплет меня по волосам, словно ребенка, — Чимин осекается, вспоминая эти прикосновения, и понимает, что ощущения от них совершенно разные. — Он читает рэп и пишет просто потрясающую музыку. Когда я впервые услышал его песню, увидел его выступающим на сцене, я подумал, что до этого момента жил зря. Я знаю, — он поднимает руку, замечая, что Ханбин хочет что-то сказать, предугадывая его вопрос. — Да, я никогда не понимал рэп, это не для меня, но его музыка особенная. Не знаю, как он это делает, но она задевает что-то внутри меня, заставляет думать обо всех этих сложных вещах, она буквально становится частью меня самого с первых секунд. Правда, не знаю, как это лучше объяснить, он, наверное, гений, — Чимин выдыхает, теребя в руках завязки своей толстовки. — Еще он похож на вампира — такой худой, ужасно бледный, не любит свет, днем его жизнеспособность равна нулю. И он серьезно ворчит, особенно когда не высыпается. Лучше не будить его, а если придется, то сразу сунуть в руки горячий кофе. Он жить без него не может и пьет его без сахара и даже без молока, крепкий черный кофе, представляешь? Мне плохо от одной мысли, это же, наверное, настоящая отрава. Подумать только, его псевдоним «Шуга», но он не любит сладкое! Но несмотря на это он постоянно выбирал только те кафе, где большой выбор десертов, потому что нам с Тэхёном они нравятся. У него низкий и хриплый голос, но когда он нервничает, становится по-детски милым. Мне нравится его улыбка, когда он смеется — обычно он улыбается только уголками губ, но один раз я видел, как он улыбался так, что было видно его десны, это так мило, — воздуха в легких предательски не хватает и он вдыхает ртом, на секунду закрывая глаза, чтобы справиться с разрастающимся по грудной клетке жаром. Татуировка молчит, удивительным образом не давая о себе знать. Чимин собирает мысли в кучу, чтобы закончить свой монолог. — Юнги… он талантливый. И красивый. Очень. Он тот, кто способен вызывать восхищение. И он любит свою музыку больше всего на свете. Я обожаю смотреть, как он играет на пианино, потому что в такие моменты он выглядит по-настоящему счастливым. И мне нравится это.       Ему требуется какое-то время, чтобы отдышаться.       Ханбин ничего не говорит. Он улыбается шире обычного и смотрит странным, совершенно непонятным взглядом. Чимин чувствует, как начинают краснеть его лицо и шея.

***

      Он делает это за ужином в этот же вечер.       Они мало разговаривают за столом, и Чонгук чаще всего ест в своей комнате. Но в этот вечер они говорят о Хосоке, спрашивают общаются ли они и предлагают позвать его домой на ближайшие выходные.       — Ему должно быть одиноко сейчас, — говорит мама, кидая быстрый взгляд в сторону Чонгука. — Я звонила ему, но он, похоже, был занят. Он слишком много на себя берет, ему нужно отдохнуть.       Отец согласно кивает, молча доедая свою порцию. Его выражение лица не меняется ни разу за время их разговора, видимо, действительно не имеет ничего против. Если ему что-то не нравится, он всегда выскажет свое мнение даже если его об этом не спрашивали.       И это удивляет Чонгука. Он думал, что родители винят Хосока в том, что с ним произошло. Что недосмотрел, не предостерег. Был недостаточно хорошим старшим братом. Чонгук отчего-то был убежден, что они относятся к Хосоку с пренебрежением, видя и зная с детства, что они никогда не любили хёна так же сильно, как его самого. Но сейчас он внезапно понимает, что они, возможно, и не должны были.       Вероятно, именно это осознание подталкивает его. На удивление, слова даются легко. Его голос даже не дрожит, хотя когда-то казалось, что он никогда не сможет рассказать им об этом. О том, что он теперь другой, не совсем правильный и совсем не идеальный, каким они так хотели его видеть. И в этом нет ничьей вины.       Он снимает браслет, обнажая замаранное черным запястье и кладет его на стол в такой тишине, что звук застежки, касающейся деревянной поверхности, слышится звоном.       Он ждет, что они рассердятся. Будут злы, за то, что скрыл, не сказал сразу. Ожидает увидеть, как в глазах матери появится разочарование, но вместо этого их наполняют слезы.       В ее взгляде читается боль. Никогда еще Чонгук не видел, чтобы ее идеальное лицо настолько поглощала какая-то эмоция, чтобы оно так менялось. Она подскакивает к нему, крепко обнимая за плечи, и плачет, а Чонгук не может даже пошевелиться — вся его холодная решимость испаряется в мгновение, уступая место растерянности.       Отец смотрит на него без привычной строгости, кажется, ставшей неотъемлемой частью его покрытого глубокими морщинами лица. Он сжимает его руку, оказывая молчаливую поддержку, вкладывая в этот жест слова, что не сможет сказать вслух — не в его это характере. В темных глазах отражается тепло, горечь и незаметная ранее усталость. Чонгук внезапно осознает, что отец довольно сильно постарел. От этого становится так тоскливо, до ужаса.       Мама берет его лицо в ладони, гладит по волосам, говорит, что все будет хорошо и они со всем справятся. Не спрашивает, как и когда, не задает этих болезненных ненужных вопросов, не злится. Сердце сжимается, так непривычно и резко, выбивает весь воздух из легких. Оно ноет и плачет в его груди, ощущается одним большим сгустком печали. Чонгук впервые по-настоящему осознает значение этой треклятой черной полоски на его коже.       Он смотрит на свое запястье, вздрагивая, когда его касается влага. В глазах мутнеет и ему требуется какое-то время, чтобы понять, что это слезы. Его слезы. В последний раз они появлялись так давно, что он уже и забыл, каково это — плакать.       Они разговаривают допоздна, больше предаваясь семейным воспоминаниям, практически не затрагивая «эту» тему. В груди все еще тянет, а щеки жжет от слез, но на губах появляется легкая улыбка. Такое чувство, что он встретился с родителями спустя много лет разлуки, а не какой-то там год с лишним. Словно не видел их с того самого счастливого и далекого детства.

***

      — Любой вопрос. Дерзай.       Чанёль плюхается на диван, раскинув руки и ноги, всем видом показывая, что он готов болтать хоть до вечера, благо их положенный час прошел.       — У тебя сегодня нет других сеансов? — Чонгук с сомнением косится на часы.       — Я принципиально не беру на лечение более одного пациента, так что на время терапии я всецело твой. Так твой вопрос?       Если бы он был один. Фото все так же стоит в рамке на столе, и он неосознанно смотрит в его сторону. Чанёль следит за его взглядом и весело усмехается:       — Что, приглянулась моя дочурка? Неудивительно, она красавица, но особо ни на что не надейся, бэд бои не в ее вкусе.       — Чанёль, — Чонгук закатывает глаза, но Пак продолжает:       — Постой… О боже, только не говори, что положил глаз на Бэкхёни! Прости, но тебе придется забыть об этом, Бэкки только мой!       Чонгук вздыхает. Господи, он неисправим. Вроде бы взрослый состоятельный мужик, именитый психолог, а ведет себя порой как ребенок. Кстати об этом.       — Она… твоя дочь?       Девушка на фотографии примерно одного возраста с Чонгуком, а Чанёлю он бы дал максимум тридцать.       — Тридцать пять, да, я хорошо сохранился, — снова читает вопрос только по лицу. — Джису моя дочь, но не биологически. К сожалению, наука еще не зашла так далеко, чтобы давать возможность двум мужчинам иметь детей. Даже соулмейтов природа таким не одарила, хотя, казалось бы, «идеальный союз», — Чанёль усмехается, чуть ли не закатывая глаза, настолько ему претит эта фраза.       — Как ты смог, ну… — Чонгук не может сформулировать вопрос и просто неопределенно взмахивает рукой. — Избавиться от… этого? — Он кладет руку на шею, намекая на чужую метку.       — Я понял тебя, — кивает Чанёль. — Хочешь услышать мою историю. Думаю, тогда мне придется рассказать все с самого начала, но ты ведь никуда не спешишь?       Чонгук машет головой. Отчего-то его грызет неприятное чувство, смутно знакомое, но давно не появлявшееся. Кажется, это что-то похожее на неловкость или стыд.       — Если не хочешь, — он смотрит на разливающего чай Пака. — Ты не обязан говорить об этом. И… рассказывать о нем.       — Ней, — поправляет его Чанёль, снова усаживаясь на диван напротив. Он улыбается свободно, и Чонгука немного отпускает. — Все нормально, прошло много лет и теперь это уже просто часть прошлого. Да и ты первый сидящий в этом кабинете, кто спросил что-то не о себе, это довольно много значит. И… я рад, что ты это сказал, — он улыбается шире, явно подмечая чужое беспокойство, а Чонгук отворачивается, предпочитает сделать вид что не заметил его хитрого прищура.       — Что ж, — вздыхает Чанёль, откидываясь на спинку. — С чего бы начать?       Чанель действительно рассказывает ему свою историю и, наверное, это и правда долго, но он не замечает времени. Что-что, а говорить Пак умеет как никто другой.       Он переехал в Пусан из небольшой деревни, как только закончил среднюю школу. Жизнерадостный и наивный, каким может быть только подросток. Никогда не задумывался всерьез о родственных душах, правильности или неправильности предназначения. Воспринимал как данность, зная, что вот когда-нибудь в далекой взрослой жизни у него будет семья со своим избранным и детьми. Это ведь естественно и правильно, так все живут. Норма. И даже мыслей о том, что все может пойти по другому сценарию не было. Потому что не может быть других сценариев.       Татуировка проявилась в первый день старшей школы.       Её звали Ёдам. Пак Ёдам из выпускного класса, она была старше его на два года, но казалось, что куда больше. Красивая, популярная и совсем взрослая — Чанёль выглядел слишком мелким на ее фоне и дело было далеко не в росте. Она так его и называла — ребенок.       И он был ей не нужен.       — Как это? — Пак смотрит на нее большими удивленными глазами. — Мы ведь соулмейты.       — О, боже, — она вздыхает, смотрит на него устало и холодно. Сквозит безразличием. — И что? Я хочу сама распоряжаться своей жизнью, а не позволять какой-то чертовой метке решать за меня, кого мне любить. Это отвратительно, — она морщится.       А Чанёль не понимает.       У Ёдам был парень. Давно уже не школьник, серьезный красавчик в модной куртке с нашивками, словно сошедший с экрана герой американского фильма. Он почти постоянно носил банданы, курил и ходил везде со своими друзьями, которые вели себя точно также. Слово «крутой», должно быть, было придумано специально для него. Одноклассницы Ёдам смотрели на нее с завистью, когда он каждый день забирал ее из школы. Кстати, у него даже был свой собственный мотоцикл, а что могло быть еще круче?       Чанёль и близко не смог бы с ним соперничать, даже если бы хотел. Но он и не пытался. Так уж его воспитали, с пониманием что «нет значит нет». Поэтому он не докучал Ёдам, пересекаясь лишь изредка в школьном коридоре. Это опустошало, первое время он чувствовал постоянное недомогание, будто от болезни, а горящая татуировка не давала спокойно спать по ночам. Потом привык, стало проще. Он не переживал об этом, просто живя своей жизнью, отчего-то внутренне будучи уверенным, что все как-нибудь образуется, нужно только подождать — ведь соулмейты неизбежно притягиваются друг к другу, это то, чего не изменить. Так ему казалось.       Но это история без счастливого конца.       Ёдам умерла в день своего выпускного. Ее нашли в туалете с передозировкой тяжелыми наркотиками и не успели даже довезти до больницы. Все знакомые подозревали, что именно ее парень был тем, кто подсадил ее, ведь простой школьнице достать наркотики в то время было практически нереально, но предъявить было нечего. Вскоре он и вовсе покинул город.       А Чанёль остался с оледеневшим сердцем, изменившись до неузнаваемости. Он не знал ее, не успел полюбить или привыкнуть, но чувствовал, словно в тот день умер вместе с ней. Лишь одна оболочка осталась. Бесчувственная и серая.       — Я стал изучать тему родственных душ. Искал любую информацию, прочитал все книги об истории возникновения этой связи, следил за новыми исследованиями. Погрузился в это с головой и в итоге стал тем, кто сейчас сидит перед тобой, — Пак устало вздыхает, откидываясь на спинку и потирая шею. — А ее родители основали центр помощи для зависимых подростков, который вырос в самый большой реабилитационный центр в этом городе, — Чанёль улыбается краешком губ и выжидающе смотрит на Чонгука. — Они не смогли помочь своей дочери, но спасли множество других детей. Таких, как ты.       — Так это он и есть? — догадывается тот, оглядывая кабинет. — Ты общаешься с ними?       — Почему нет? Они хорошие люди и во многом мне помогли, — он крутит кольцо на пальце и тихо добавляет: — Словно настоящая семья.       — Ты так и не ответил на вопрос, — говорит Чонгук после недолгого молчания.       — Эм… Какой именно? — неловко улыбается Пак, выплывая из своих мыслей. — Я вроде все рассказал.       — Как ты смог избавиться от этого? — напоминает, указывая на свое запястье. — Как смог вернуть себе чувства? Стать прежним?       — А, вот ты о чем, — Пак посмеивается с чересчур серьезного выражения лица младшего, чем приводит того в замешательство. — Это ведь просто! Я встретил любимого человека! Он помог мне, буквально вернув тягу к жизни.       — И все? — хмурится младший. Он ожидал совсем не такого ответа, особенно после такой истории. Хотя это очень даже в духе Чанёля.       — Что значит «и все?» Так говоришь, словно это пустяки. Любовь творит чудеса, друг мой, но не всем дано ее встретить.       — Говоришь, как какой-то старпер-гуру из типа мотивационного фильма, — Чонгук кривится, но Чанёль предпочитает пропустить его реплику, воодушевленно продолжая:       — К счастью для такого сухаря как ты, у тебя есть такой крутой и классный хён, так что не волнуйся! Я как любимый, но только врач!       — Просто замечательно, — язвительно тянет Чонгук, принимая любезно протянутую «любимым врачом» кружку свежезаваренного чая.       Они разговаривают еще недолго, за окном начинает темнеть и Чонгук уже собирается уходить, как в дверь стучат.       — О, наконец-то пришел!       Чон вопросительно смотрит на Чанёля, но тот ничего не говорит. Странно, ведь тот сказал, что никого сегодня не ждет. Пока он идет открывать, Чонгук собирается, не особо интересуясь, кто там к нему пожаловал — ему в любом случае уже пора. Он надевает куртку, забирает свой рюкзак, запихивая в него телефон и ключи, валяющиеся на столе.       Обернувшись, он замирает в полшаге, совсем не ожидает увидеть на пороге Чимина.