Цвет моего сердца — черный

      Жизнь — чертовски непредсказуемая штука, понимает Чонгук, смотря на улыбающегося Чимина. Улыбка эта мягкая и теплая, но не такая яркая, как обычно. Фальшивит.       Они сидят в кафе, куда их всех притащил Чанёль — единственный, кто не чувствует острого напряжения в воздухе и просто болтает без умолку, пытаясь втянуть их в беседу. Чонгук готов поклясться, что друг Чимина еле сдерживается, чтобы не перемахнуть через стол и не сломать ему нос. Кажется, его зовут Ханбин. Если бы взглядом можно было сжечь, от Чонгука уже осталась бы лишь горстка пепла. Но Чанёль искренне считает, что они, Чимин, Ханбин и Чонгук, подружатся. Для этого он их, собственно, и позвал, ведь Чонгук в Пусане один одинешенек и ему срочно нужно завести парочку друзей. А по счастливому стечению обстоятельств у Чанёля как раз есть знакомые его возраста. Чимин, которого он, мягко говоря, отшил, и какой-то хмурый суровый пацан, выглядящий так, словно сейчас засадит ему нож в печень. Ха. Ха-ха.       Улыбка Чимина стекает, стоит Чанёлю отойти, чтобы ответить на звонок.       — Ты… — начинает было Ханбин, но Чимин останавливает его, положив ладонь поверх его сжатой в кулак руки.       — Не надо.       — Это ведь он, да? Тот самый Чонгук? — парень проходится по Чону взглядом, словно видя в первый раз. — Как тесен мир, однако.       — Оставь его, хён, — Чимин не смотрит ни на него, ни на Чонгука, лишь безразлично отпивает свой коктейль. Он такой же уставший, как и в тот день, после концерта, когда они виделись в последний раз.       Чонгук смотрит на их руки, и что-то в его голове щелкает. Он не понимает, зачем говорит это и откуда вообще берется эта неприязнь, но его язык работает быстрее мозга:       — Что, уже нашел себе новый объект для пускания слюней? — Ханбин дергается, но Чимин снова останавливает его твердым «хён». А Чонгук продолжает. — И почему же Юнги так не повезло получить в соулмейты такую шлю…       Он не успевает договорить, в следующий момент слетая со своего места. Удар сильный и уверенный, приходится ровно в нос. Во рту появляется металлический привкус, на губах кровь, но он даже не прикрывает разбитый нос, от шока не замечая этого.       Чимин ударил его.       Безобидный и весь из себя ангел Чимин, скачущий вокруг него с вечными глазами-сердечками, мягкотелый, безропотный и всепрощающий Чимин только что вмазал ему.       Чонгук поднимает голову, встречаясь с ледяными глазами Пака и теряется еще больше, потому что, черт, он может поклясться. Только что ему померещился Юнги, который с ним имеет ноль целых и ноль сотых процентов сходства. Но это взгляд Юнги. Это его поглощающая аура. Чимин просто не может смотреть так холодно и твердо. Или все-таки может?       Ханбин таращится на друга с неменьшим удивлением.       — Я долго думал, почему же ты так ненавидишь меня, — в обычно мягком голосе скользят стальные нотки. — Почему? Ведь я всегда пытался тебе угодить. Но сейчас я понимаю: причина не только в том, что ты такой эгоистичный озлобленный мудак. Ты просто завидуешь мне. Завидуешь, потому что у меня есть то, чего у тебя никогда не будет, злишься, что я могу быть таким, какой есть, и не стыжусь этого, а ты не можешь. Все, что ты можешь, — это создавать проблемы близким тебе людям, и кому уж действительно не повезло, так это бедному Хосок-хёну, который постоянно страдает из-за твоего дерьма, — жестко выговаривает Чимин, не сводя прямого взгляда с Чонгука. Тот кривится, открывает рот, но не издает ни звука. — Идем, хён, — Чимин обращается к Ханбину и тот вздрагивает от неожиданности. — Я потом позвоню Чанёль-хёну.       Они уходят, проходя мимо все так же сидящего на полу Чонгука, который может только хмуриться, прикусывая и так испачканные кровью губы. Место удара болит, но внутри болит сильнее. Да, Чимин ударил его, но настоящую рану оставили слова, что стремительней любого яда расползаются под кожей.

***

      Чанёль любезно сует ему в руки пакет льда и еще раз проходится взглядом по лицу, присвистывая:       — Колись, что ты сделал, чтобы довести моего милого Чимин-и до такого?       — Твой милый Чимин-и мне вообще-то чуть нос не сломал, — Чонгук фыркает, но тут же шипит из-за резкой боли, прикладывая пакет к опухшему носу. — Я тут жертва.       — Ну, — тянет старший с сомнением. — Кто-то должен был это сделать.       — Хён!       — Что? — как ни в чем не бывало говорит Чанёль. Они сталкиваются взглядами и, в конце концов, Чонгук проигрывает, отвернувшись первым. Он рассказывает все, что произошло между ним и Чимином, и по мере этого чувствует себя все более странно. Будто першит в горле.       — Он прав, — резюмирует Чанёль. Чонгук смотрит на него в замешательстве. — В том, что ты закрываешься. Боишься себя, своих чувств, реальности. Разве нет?       Ему нечего ответить на это.       — Откуда ты его вообще знаешь? — решает сменить тему, что Чанёль замечает, но подыгрывает.       — Чимин сын владельцев центра, а я уже говорил, что их семья ко мне хорошо относится. Когда он учился в школе, то постоянно приходил, чтобы помочь с собраниями, приносил еду, расставлял стулья и всякое такое.       — Постой, так он что, брат Ёдам?       — Да, — Пак поднимается чтобы налить чай и добавляет уже тише. — Ему было десять… когда все случилось.       Чонгук удивляется еще больше и зачем-то произносит вслух:       — Я думал, он единственный ребенок в семье.       — Вообще-то, у него еще есть брат, правда ему плевать на Чимина. Можно считать, что его и нет, — Чанёль снисходительно улыбается и хлопает его по плечу, мол, бывает. Чонгук понимает, что, видимо, плохо разбирается в людях.       Отчего-то все еще першит, но уже не в горле — пробирает все тело. Так некомфортно и тяжело, невидимый груз давит на плечи.       — Что это с тобой? — спрашивает Пак, замечая, как он кривится.       — Не знаю. Мне стыдно? — Чонгук откладывает мешок со льдом на стол и откидывается на спинку кресла, взъерошивая волосы. Нос болит. Перед глазами все еще маячит Чимин, в чьем темном взгляде помимо злости и гнева, скрываются боль и обида. Такие же, как и в тот день, когда он наорал на него. — Я действительно был тем еще мудаком? Просто сейчас представил, как это звучало со стороны и подумал, что сам бы себе врезал.       — О, это отлично! — радостно восклицает Пак. Чонгук хочет запустить в него подушкой, но сдерживается. Ну серьезно, он тут душу вообще-то изливает.       — Тебя забавляют мои страдания?       — Нет, мучения. Тебя мучает совесть! Это прогресс!       — Как замечательно.       — Еще и язвишь постоянно, да мы на верном пути! — он хлопает в ладоши, отчего Чонгук чувствует как никогда острое желание закатить глаза. — Кстати, вот тебе совет от именитого психолога Пак Чанёля. Секретный способ, проверенный годами и доказанный учеными, метод, который непременно поможет, когда ты облажался перед кем-то и чувствуешь вину. Знаешь, что нужно сделать?       — Что?       — Просто извиниться.       У Чанёля всегда все просто.

***

      — Я здесь только из-за просьбы хёна, — с порога заявляет Чимин, без приглашения проходя мимо Чонгука.       — И тебе привет.       Чимин, насупившийся и продрогший, с красными от мороза щеками — похолодало сильно. Он жмет плечи к шее и прячет нос в вороте куртки, разуваясь. Похож на хмурого воробья.       Они заходят в гостиную, и Пак, не присаживаясь, обращает на него выжидающий взгляд.       — Чаю? — предлагает Чонгук. Он не гостеприимный ни разу, но хочется хоть как-то сгладить эту неловкость и оттянуть момент.       — К черту твой чай, говори, что надо.       Оу, как грубо. Говорит прямо как Юнги. Видимо, последнее он произносит вслух, потому что глаза Чимина вдруг расширяются, и он тут же тушуется, сильнее сжимая плечи.       — Если ты позвал меня за тем, чтобы поиздеваться, то спасибо, конечно, но я лучше пойду.       — Стой, — Чонгук хватает его за предплечье у самого порога комнаты, когда тот пытается пройти мимо. Чимин вздрагивает и Чонгук тут же расцепляет пальцы, понимая, что это было лишним. — Идем за мной, — несмотря на привычную бесцеремонность младшего, Чимин все же послушно плетется за ним по коридору. Он хочет побыстрее разобраться со всем и уйти — присутствие Чонгука его напрягает.       Комната Чонгука просторная и очень светлая, Чимин даже щурится поначалу. Здесь мало мебели и довольно пустовато, все в простых серых тонах, единственное пестрое пятно — стена перед столом. Там на полках стоят несколько камер, диски с играми и книги. На столе валяются фотоальбомы, в углу стопкой пылятся потрепанные комиксы, но главное это сама стена, увешенная разными фотографиями.       Чонгук подходит к столу и достает из выдвижного ящика коробку с диском.       — Вот, держи, — он протягивает ее Чимину и тот берет ее в руки, присматриваясь. Упаковка прозрачная, без обложки, диск такой же, белый с какой-то небольшой неаккуратно начерканной маркером надписью снизу, Чимин не может разобрать букв.       Быстрее, чем он успевает задать логичный вопрос, Чонгук поясняет:       — Это невыпущенные песни и демо Юнги-хёна. Я знаю, что он не давал тебе их слушать.       Пальцы предательски дрожат и Чимин сильнее сжимает диск, опасаясь его уронить. Теперь он видит. С трудом, но в черных буквах можно различить «М.Ш.Ю». Мин Шуга Юнги? Должно быть.       — Откуда? — заторможено спрашивает Чимин. — Он… он дал тебе его? Кроме Намджуна, он никому не давал их слушать, я так просил его, но он был непрошибаем, — голос звучит тише и немного обиженно.       — Я записал его, когда он спал, — на лице Чимина проступает заметное облегчение, и Чонгук еле сдерживается, чтобы не усмехнуться. Он такой очевидный.       — Спасибо, — Чимин говорит неуверенно и хмурится, явно пытаясь найти подвох. Ну, что ж, видимо, пора.       — Это подарок в качестве извинения, — Пак поднимает на него большие удивленные глаза и говорить становится труднее, но он продолжает. — Прости. За то что, случилось в кафе и… за тот случай, за то, что наговорил тебе всякого. Я был не прав.       Ему становится легче, когда он говорит это.       Чимин просто молча смотрит на него глупо моргая и, когда Чонгук уже хочет поинтересоваться, все ли с ним в порядке, восхищенно выдыхает:       — Вау. Да Чанёль-хён просто волшебник!       Чонгук улыбается и запускает пальцы в волосы, взъерошивая их. Это и правда настолько странно, что приравнивается к чуду?       После его извинения Чимин быстро теряет весь первоначальный настрой, растерянно переминается с ноги на ногу и смущенно кусает губу. Вот это уже больше на него похоже. Он убирает диск в карман толстовки и смотрит на Чонгука.       — Я тоже должен извиниться за вчерашнее…       — Не надо, — перебивает его Чонгук. — Я получил за дело, — его нос все еще опухший и Чимин на него косится.       — Нет! То, что я сказал, про Хосок-хёна…       В груди колет резко. Всего раз, но довольно ощутимо.       Все, что ты можешь, — это создавать проблемы близким тебе людям, и кому уж действительно не повезло, так это бедному Хосок-хёну, который постоянно страдает из-за твоего дерьма.       Но разве это не правда? Чонгук всегда это знал, знал, что он — ходячая проблема, именно поэтому он сейчас и здесь, а не в Сеуле. Чимин просто сказал это вслух.       — Я… я не должен был говорить этого, — он смотрит в пол, нервно теребя завязки своей кофты. — Прости.       — Но это правда, — выходит жестче, чем планировалось, но Чимин не обращает на это внимание.       — Я так на самом деле не считаю! Я просто сказал это в порыве злости, не воспринимай всерьез, — отчаянно возражает он.       — Все равно, — Чонгук начинает раздражаться. — Я знаю, что порчу жизнь близким мне людям, что создаю проблемы. Поэтому без меня им будет лучше.       — Но, Чонгук… — Чимин выглядит совершенно пораженным его словами. — Никто из них так не думает.       То, как он это говорит, звучит так искренне и честно, что наступает очередь Чонгука удивляться.       — Откуда ты…       — Просто знаю, — уже уверенно заявляет тот. — Они все по тебе скучают и ждут твоего возвращения. Особенно Хосок-хён.       Чонгук просто кивает, не продолжая спор. Словам Чимина хочется верить, но получается с трудом.

***

      — Спасибо, — Чимин принимает из рук Чонгука дымящуюся кружку. Тот все же сделал им чай.       Между ними воцаряется неловкое молчание, хотя Чонгука вроде как все утраивает, а вот он, Чимин, чувствует себя неуютно. Говорить особо не о чем, да и собеседник из Чона так себе. Хотя, Чимин не может не заметить, как сильно он изменился.       Сам Чон Чонгук перед ним извинился! Невероятно, но остается лишь принять как факт.       Чимин рыщет взглядом по комнате, пытаясь придумать, о чем поговорить, и вдруг снова замечает стену, завешанную фотографиями. Он подходит ближе к столу, всматриваясь внимательней. Все фотографии чем-то похожи, хотя изображено на них разное: и растения, и животные, и еда. Но больше всего людей. В частности, Хосока. Его правда очень много на фотографиях, в разном возрасте, где-то Чимин его даже с трудом узнает. Находятся и Тэхён, и Юнги, и Намджун с Сокджином. Есть даже он сам, на одной общей фотографии с вечеринки. Помнится, ее сделал Чонгук.       И тут он понимает, что самого Чонгука на фотографиях практически нет.       — Это все твои снимки? — спрашивает он у младшего.       — Да, большинство.       — Здорово, не знал, что ты этим увлекаешься, — присвистывает Чимин, еще раз просматривая фото. Они действительно сделаны хорошо.       — Забросил давно, — он подходит к столу и встает рядом, осматривает результаты своих трудов — подбирал фотографии почти неделю. — Вот решил начать заново. Чанёль порекомендовал.       — Хён плохого не посоветует, — Чимин относится к Чанёлю с особым трепетом и теплом. Для него он авторитет. — А что на этом фото…       Чонгук рассказывает ему практически про каждую фотографию: когда она была сделана, какую идею он хотел в ней воплотить, сколько потратил времени, отбирая лучший ракурс, и еще много интересных вещей, некоторые из которых Чимин понимает с трудом, но слушает внимательно. Он впервые видит Чонгука таким воодушевленным, впервые слышит от него столько слов. Пока Чон увлеченно рассказывает про очередное фото, Чимин украдкой переводит на него взгляд и поражается. Чонгук искренне улыбается, в его глазах горит пусть и не яркий, но огонек. Чимин правда никогда не видел его настолько оживленным и поглощенным чем-то. Наверное, он сам выглядит так же, когда танцует.       — Эти не мои, из семейного альбома, — Чонгук указывает на две фотографии в углу. Они очень старые и на них изображены маленькие братья Чон. На одной из них Хосок держит большую золотую медаль, а рядом стоит ярко улыбающийся Чонгук, у которого нет одного зуба, но его это не заботит, потому что, кажется, он радуется даже больше брата. На второй они на пляже, одеты в похожие смешные цветастые шорты, Хосок катает Чонгука на спине. Тогда он был намного выше и больше младшего, кто же знал, что из Чонгука вырастет такой здоровяк, и сейчас уже Хосоку будет весьма проблематично понести братика на спине.       Чимин не может сдержать широкой улыбки. Он всегда был очень сентиментальным и легко может растрогаться от подобного.       — Ты так любишь фотографировать Хосок-хёна, — озвучивает он свою первую мысль. — Это очень мило.       — Что? — спрашивает оторопело Чонгук. Чимин поворачивается, встречается с его растерянным выражением лица и сам немного теряется, думая, что такого сказал. Чонгук его словно не расслышал, но это невозможно, учитывая, как близко они стоят друг другу.       — Ну, просто его фотографий здесь очень много, больше, чем всех остальных, мне кажется.       Чонгук пялится на фото, словно видит их впервые, все так же приоткрыв в задумчивости рот и слегка нахмурившись. Чимин не понимает, чем вызванная такая реакция.       Он снова бросает взгляд на стену, и тот как по наводке цепляется за одно фото, в самом низу, и настроение Чимина резко падает, стремясь к нулю. На полароиде Хосок и Юнги в студии, младше лет на пять, позируют, обнимая друга за плечи как заядлые друганы. Оказывается, они знакомы уже так давно. Друзья…       — Ты знал… о Хосоке и Юнги? — вырывается само. Он даже забывает добавить привычное «хён».       Чонгук следит за его взглядом и еле заметно кривится.       — Предпочитаю думать, что этого не существует.       — Почему? — Чимин выпрямляется, удивленно обращаясь к младшему. — Ты ведь обожаешь Юнги-хёна.       Чонгук закусывает губу, отходя к кровати и садясь на нее. Он допивает до дна свой остывший чай, морщится от его горького привкуса и наконец говорит, крутя в руках чашку:       — Знаешь, Юнги, конечно, мой друг, но это не значит, что я должен быть в восторге, если он спит с моим братом просто чтобы не думать о тебе.       Дрожь пробивает все тело в секунду. Чимин роняет обратно на стол альбом, который только взял в руки. Кожу обдает холодом, но тут же лихорадочный жар предательски расползается от шее к щекам. Вот черт.       — Я-я не д-думаю, что хён…       — О, Боже. Прошу, избавь меня от этих потуг, — перебивает Чонгук, закатывая глаза.       Его взгляд такой красноречивый (такой же был вчера у Ханбина). У Чимина действительно не находится слов для ответа.

***

      Чимин лежит, раскинувшись на кровати, и отстраненно слушает болтовню Тэхёна. Влажные после душа волосы неприятно холодят затылок. Из-за продолжительного трепа по телефону затекла рука, но двигаться и так не хочется, тело тяжелое, как не свое. Он слишком устал. Последние несколько дней были утомительными что в физическом, что в эмоциональном плане.       На заднем фоне в который раз проигрывается диск, который дал ему сегодня Чонгук. Тэхён очень радуется, узнав, что они помирились, и спрашивает, когда они приедут обратно. Правильней было бы спросить, приедут ли они вообще. Еще несколько дней назад Чимин думал о том, чтобы остаться здесь, в Пусане, и даже начал присматривать местные университеты. А сейчас… он уже не уверен. С одной стороны, здесь его родной дом. Здесь классный Ханбин и Чанёль-хёны, что заботятся о нем, пусть и небольшая, но любимая школа танцев и самые красивые на свете закаты.       С другой, после сегодняшнего визита к Чонгуку, после всех тех фотографий, он внезапно осознал, как же сильно скучает по ребятам. Скучает по теплу квартиры Намджуна и Сокджина, которые души в нем не чают и на которых всегда можно положиться, по походам в клуб, где хёны читают рэп, по обнимашкам гиперактивного Тэхёна и их играм, по способной ободрить даже в самую тяжелую минуту улыбке Хосока. По Юнги…       Юнги, который делал для него так много. Который так прекрасен, когда играет на пианино, и так красиво улыбается, когда счастлив. Юнги…       Сердце стучит так громко. Дышать почти больно от этого переполняющего чувства, непонятного, слишком сильного и объемного, чтобы обличать его в слова.       И тут он слышит ее, знакомую до боли. Это первоначальная версия «First Love», сильнее и тяжелее итоговой, цепляющая до безумия, глубокая, словно исповедь. Первая любовь. Песня, от начала до конца пронизанная и каждой нотой состоящая из чувств Юнги.       У Чимина все внутри сжимается, колотится и бьет громко в уши, он уже больше не может держать эту бурю внутри. И она находит выход в словах:       — Я люблю его, — резко выдыхает он, понимая, что не дышал до этого.       И становится легче, словно он наконец выплыл на поверхность за секунду до того, как окончательно задохнуться.       — Что? — спрашивает Тэхён после небольшого молчания. Чимин его перебил.       — Юнги, — он все еще тяжело дышит, произнося это больше самому себе. — Я люблю его…       — Что?.. — чужой тихий хрип оглушает.       Чимин давится воздухом и вскакивает, лихорадочно стуча по кнопке отбоя. Телефон выскальзывает из дрожащих пальцев, и Чимин даже не тянется, чтобы его поймать. У него звенит в ушах и снова бешено колотится сердце, вырывая воздух из груди.       Потому что это был не голос Тэхёна.

***

      Этот сон снится ему постоянно.       Он идет по темному коридору, останавливается в свете приоткрытой двери ванной, заглядывает внутрь и видит Хосока. Просто стоит и смотрит, как хён принимает душ, как капли воды стекают по его коже и перекатываются мышцы спины.       Просыпается он обычно весь потный и горячий.       В этот раз все иначе. Чонгук в первый раз заходит внутрь. Хён так и не оборачивается, пока он медленно и бесшумно подходит все ближе, пока не встает совсем рядом. Отодвигает дверцу душевой и тянется рукой к чужому плечу. Но стоит пальцам прикоснуться к коже, как все меняется.       Сквозь настигшую внезапно темноту, он отчетливо чувствует чье-то присутствие, совсем рядом, а спиной ощущает кровать. Когда он поднимает веки, все мутное, как через неправильно сфокусированную линзу фотоаппарата. Картинка постепенно становится все четче и в конце концов он может различить лицо нависшего над ним Хосока. Только вот намного младше, совсем подростка.       В глазах двоится, мир вокруг расплывается, и видно только брата. Он явно чем-то обеспокоен. Чонгук слышит собственный детский голос, доносящийся словно из-под толщи воды.       — Поцелуй…       — Нет.       — Почему?       — Родители рассердятся.       — Мы им не скажем.       — …       — Пожалуйста.       — Всего один раз…       По губам распространяется ласкающее тепло и Чонгук просыпается.       Какое-то время он просто смотрит на потолок, освещенный полосками лунного света. Потом поднимает руку и касается пальцами губ.       В комнате душно. Это конец осени, но он распахивает окна настежь, высовываясь наружу и глубоко вдыхая морозный ночной воздух. Отрезвляет, но не может помочь. Порыв ветра сносит разбросанные по столу бумажки. Он подходит к нему, но вовсе не для того чтобы их поднять. Останавливается напротив завешенной фотографиями стены и бессмысленно всматривается в темноту. Он окружил себя его фотографиями, но это глупо, ведь они не способны заполнить его пустоту, не способны передать то тепло.       Как это глупо, убегать и притворяться, когда правда так очевидна.       Чонгук совершает самый эгоистичный поступок в своей жизни — он пишет Хосоку всего одно короткое сообщение.       «Забери меня отсюда».