12 На краю света, с тобой
21 января 2019 г., 14:10
На сообщении горят две галочки, но Хосок так ничего и не отвечает. Даже не спрашивает, все ли у него в порядке и почему вообще он пишет ему посреди ночи. Ничего.
Чонгук кусает губы и грызет себя изнутри, так и не придумав, что еще написать. Злится ли он на себя за эту слабость? О да, определенно. Жалеет ли? Нет.
Потому что желание увидеть Хосока больше, намного, намного больше всего этого. Его огромное эгоистичное желание слишком сильно, чтобы с ним бороться.
День тянется медленно, но проходит мимо неразборчивой бесцветной полосой. Чем глубже он погружается в эти мысли, тем больше осознает свои чувства. Прислушивается к ним, отыскивает в самых темных уголках своего черного обугленного сердца, бережно вытаскивает их на поверхность. Оберегает эти крохи с таким трепетом и осторожностью, словно не они на самом деле ростки смертельно ядовитой дряни, что прожгут его легкие. Словно все это не до очевидного безнадежно.
Если даже твое существование было бы для него проблемой... Ты бы оставил его, зная, что так для него будет лучше?
Он не помнит имя той девочки, но ее глаза, полные безысходной печали, и слова, на которые он тогда не обратил внимания, отпечатались в памяти. И сейчас он, несомненно, понимает их значение. Эта девочка смогла. Она ушла, но при этом оставила после себя ужасные шрамы, которые никогда не затянутся до конца. Чонгук не хочет подобного, он не настолько глуп, чтобы причинять еще большую боль.
Но он и не настолько силен, как многие думают. Черт, он чувствует себя последним слабаком, но он так больше не может. Даже если он — одна большая ходячая проблема, он все равно хочет быть рядом с ним. Все равно. Даже зная, что причиняет ему вред, что постоянно заставляет волноваться, что все эти его чувства — разрушительны, словно цунами, способные погубить их обоих. Он знает, что брату без него будет действительно лучше. И знает, что ведет себя как настоящий эгоист. Но, правда, больше не может.
Везет, что в этот день ему не нужно в центр. Чанёль сразу бы раскусил, а последнее, что ему нужно — рассказывать то, в чем сложно признаться даже самому себе.
Вечером они с Чимином и его другом идут в клуб, где того приветствуют как родного и дают пройти, не требуя документов. Чонгук напрашивается сам, потому что ему просто жизненно необходимо быть с кем-то сегодня. С кем угодно и где угодно, но только не одному. Слишком сильно понимание, что не справится, не выдержит, сорвется и совершит очередную глупость.
Клуб элитный и близко не похож на те, в которых приходилось бывать Чону. Здесь никто не кричит во все горло со сцены невнятную муть, за барной стойкой расставлен дорогой алкоголь, и его даже (вау!) разливают, а не держат для украшения. Наркотой не ширяются, музыка не долбит как из-под асфальтоукладчика, а еще у них свой собственный вип-столик. Похоже, друг Чимина действительно из другой тусовки.
Ханбин выглядит не особо радостным от компании в лице Чонгука, но через какое-то время становится понятно, что не особо радостным он выглядит всегда. Удивительным образом им даже удается найти общий язык и немного разговориться, избавляя Чимина от необходимости болтать без умолку.
Чимин в очередной раз предстает перед ним в совершенно ином свете и заставляет усомниться в собственных взглядах. Оказывается, он умеет пить. Чонгук узнает это на пятом шоте, закинутым Паком как стаканчик теплой водички, что совсем у него с образом Чимина не вяжется. Шаблоны рушатся один за одним.
Чонгуку пить не разрешают, да он и сам не просит. Постепенно к ним присоединяются друзья Ханбина, становится по-настоящему шумно. Голоса приветливых незнакомцев, типичные вопросы, музыка и смех сливаются в одну сумасшедшую какофонию, перекрывая и превращая мысли в сплошной белый шум. Идеально. Именно то, что надо.
Но Чонгук не единственный чужак здесь, Чимин хоть и улыбается и весь из себя такой душа любой компании, но все же старается держаться рядом. Он вообще сегодня какой-то рассеянный и задумчивый, и дело тут вряд ли в количестве выпитого — для разгона ему, кажется, и пары бутылок виски не хватит. Не разбавленного.
— По десятибалльной шкале, насколько это безнадежно: влюбиться в Юнги? — когда Чимин переходит на родной пусанский, голос у него глубокий и тягучий, совсем взрослый. Чонгука более чем располагает.
— Сказал бы, сто в прогрессии, — усмехается. — Не будь ты одним небольшим исключением.
Чимин тычет ему локтем в бок за подчеркнуто «небольшое», глаза жмурит, улыбается широко и как-то пьяно. Опьяненный совсем не алкоголем.
— Я думал, он меня ненавидит.
— Если только так теперь называют безнадежный краш, то да, конечно ненавидит.
У Чимина немного покрасневшие щеки, глаза такие темные-темные, взгляд простой, без всей этой глупости и любовной придури, настолько теплый и настоящий. Чонгуку нравится пьяный Чимин. Нравится Чимин, который не смотрит на него со слепым восхищением.
После клуба Ханбин немного на веселе и тащит их в караоке, потому что внезапно понял, как сильно скучал по настоящим корейским караоке-кафешкам. Он долго подначивает Чимина спеть, но тот все отмахивается, что не в настроении, зато Чонгук, удивляя даже самого себя, присоединяется. В организме нет и грамма алкоголя, но ему так хорошо и спокойно. Пусть это и временная передышка, но он пытается запомнить такие редкие и почти забытые эмоции.
Сначала он исполняет одну балладу, которую хорошо знает, вызывая всеобщие аплодисменты и возмущенное чиминово «Есть хоть что-то, чего ты не умеешь?». А потом срывает голос, горланя на пару с, кажется, Тэгуном, опенинг из какого-то аниме. И ловит себя на мысли, что Тэхёну бы здесь понравилось. И Хосоку, наверное, тоже.
Как и обещал родителям, возвращается домой к половине одиннадцатого, не опоздав ни на минуту. Заваливается на кровать прямо в одежде. Усталость, умноженная немыслимым для Чона количеством социальной активности, наливает тяжестью все тело. Веки не желают подниматься, и он засыпает сразу же, не позволяя настигшей тишине пробудить ненужные мысли.
***
Стук. Еще раз. Слишком громко для стрелки часов, но тихо для стука в дверь. Чонгук открывает глаза и пытается сориентироваться. Около четырех утра, на улице еще темно. Маленький камешек в очередной раз звонко отскакивает от стекла. Вязкие мысли без единой конкретики проносятся мимо, еще не совсем проснувшийся Чонгук подходит к окну, открывает и свешивается вперед, чтобы увидеть, кто стоит внизу. И замирает. Сложно понять, сон это или все же удивительная реальность. — Забыл взять ключи. Хосок стоит там, прямо под его окном, в своей любимой поношенной кожанке, со спортивной сумкой за плечом и мягкой улыбкой на лице. Чонгук, застигнутый врасплох, не знает, что сказать. Не имеет и малейшего понятия, что должен делать сейчас, когда его руки так очевидно дрожат, а мурашки носятся по телу вовсе не из-за ночного ветра. Подумать и не успевает. На одном подсознательном порыве хватает с полки связку ключей и забирается на подоконник, спрыгивая прямо на опешившего Хосока, который еле успевает его поймать. Тонкие ноги подгибаются под немалыми габаритами младшего братика, но ему все же удается устоять. Чонгук обнимает его за шею, уткнувшись в плечо. Дольше, чем нужно было бы. Ему требуются непомерные усилия, чтобы все же отстраниться за секунды до того, как это перешло бы черту нормальности. Хён что-то недовольно бубнит, но все равно улыбается, и его мягкий, какой-то печальный взгляд неотрывно прикован к Чонгуку, словно они не виделись уже тысячу лет. Он заметно уставший и помятый. Кожа бледнее обычного, несмотря на темноту, под глазами можно заметить следы недосыпа. И все равно даже так он сияет изнутри, даже так можно почувствовать его тепло просто находясь рядом. Чонгук уже хочет позвать его в дом, когда Хосок внезапно говорит: — Прогуляемся? Чонгук просто кивает, все еще немного растерянный, но и не подумавший отказаться. Не важно, что сейчас еще ночь, на нем вчерашняя одежда и только домашние тапки на ногах, а они так и не говорили нормально с его отъезда и, в общем-то, это все должно быть чертовски нелепым. Плевать. Если хёна это не напрягает, то все в порядке, он хочет гулять, и Чонгук следует за ним без вопросов. Одно из преимуществ Пусана — море всегда рядом. Всего каких-то десять минут — и под ногами песок, а впереди тихо шуршат волны. Чонгук часто бывал здесь после школы, но, кажется, это было очень давно. Они садятся в стороне на мягкую траву небольшого возвышения, откуда видно почти весь берег. Хосок неподвижно смотрит вдаль, на море, Чонгук же не решается нарушить тишину, но все же искоса смотрит на брата. Не выжидает, просто не в силах отвести взгляд. Боится, что тот может исчезнуть, словно очередной жестокий сон, и вообще не может насмотреться. Исследует заново такие знакомые и родные черты лица, те, что всегда, даже неосознанно, считал идеальными. — Помнишь, как я привел тебя сюда в первый раз? Чонгук вздрагивает от внезапного вопроса, возвращаясь к реальности. Он напрягает память, но ничего невозможно выхватить из каши мыслей в голове. — Хах, конечно, ты тогда был слишком маленьким, — опережает его с ответом Хосок и улыбается собственным мыслям. — Это было, когда отец впервые при мне запил, мы с мамой жили у вас пару недель. Ты все ходил за мной хвостиком и просил отвести на пляж, я отмахивался, но ты все не отставал и был таким настойчивым, что невозможно было не сдаться. Кстати, это было бы раздражающе, если бы не звучало так смешно. Не помнишь? У тебя выпали два зуба, ты не выговаривал нормально половину слов и дулся, когда тебя не воспринимали всерьез. Жутко мило. Как сейчас помню «Хосёк-хё-о-о-он», — он тянет это нараспев, пытаясь подражать детскому голосу, а Чонгук не может не улыбнуться от следующего затем тихого смеха. Этим смехом можно отогреваться холодной зимой. — Ты подвел меня к берегу, потянул за руку и опустил ее в воду, — продолжает Хосок. — Ты был такой взволнованный и чего-то от меня ждал, но я совершенно не понимал, чего. Я спросил, что ты делаешь, и ты ответил: «Мой друг сказал, что если тебе грустно, нужно прийти к морю. Оно заберет все плохое, смоет все проблемы, даже если тебе очень-очень грустно. Тебе лучше, хён? Больше не грустно?». Оказывается, все это время ты переживал за меня. Это было так… — вздыхает, не сумев подобрать подходящего слова, и взъерошивает свои волосы. — Я сам не понял, как заплакал, слишком много всего накопилось. Но потом увидел, как изменилось твое лицо, я никогда до этого не видел тебя таким расстроенным. Ты так сильно плакал, что у меня вообще все из головы вылетело. Ты все повторял «Хё-о-он, не плачь», а сам так ревел, что аж захлебывался. — Потому что ты не улыбался, — голос хрипит ото сна и кажется совсем неуместным. Чонгук понимает, что до этого момента не произнес и слова. — Ты всегда улыбался, когда мы виделись. В отличие от меня, ты никогда не злился и не унывал, ты улыбался даже когда отчитывал меня, поэтому я думал, что улыбка — неотъемлемая часть тебя. А потом увидел тебя таким серьезным и задумчивым… это вроде как разрушило мои детские представления о мире. Чонгук не признается в том, что это все еще способно выбить его из колеи, но уже совсем по другой причине. Хосок молча смотрит на него несколько долгих секунд. Ветер треплет его волосы, челка попадает в глаза, губы слегка приоткрыты, а отдающие красным глаза больше не напрягают, скорее делают его похожим на сказочного эльфа, и Чонгук снова не может оторваться. — Мы сидели тут несколько часов, пока ты не успокоился. Я дал себе обещание никогда больше не плакать перед тобой. Не показывать эту свою сторону. — Не надо, — тут же спохватывается Чонгук и, к счастью, успевает вдохнуть побольше воздуха, потому что для следующих слов он ему необходим. — Плачь, если хочешь плакать. Или смейся. Ты можешь быть серьезным, уставшим, раздраженным, спокойным или безумно счастливым. Но не улыбайся, если тебе на самом деле больно. Не надо быть для меня таким, хён. Не важно сколько этих сторон, хоть бесконечное множество, я приму каждую из них. Потому что это ты. — Хорошо. Если это то, чего ты хочешь, то хорошо, — мягко говорит Хосок, едва ли скрывая свое удивление. Он не помнит, чтобы Чонгук когда-либо был таким откровенным в своих чувствах. А у того от собственных слов горят уши и шея. Пытаясь сбросить непривычное смущение, Чонгук подставляет лицо холодному ветру, как и Хосок устремляя взгляд на шумящее неподалеку море. — Почему ты здесь? Этот вопрос волнует его больше всего. После всего, что произошло за последний год, после всех его выходок, скандалов и такого во всех смыслах паршивого расставания, последнее чего он ожидал — это увидеть Хосока у себя под окнами посреди ночи. — Ты просил, и я приехал, — на губах брата играет такая знакомая едва уловимая улыбка, — а в глазах — тепло и смирение. Чонгук ведь даже не просил. И так ни разу и не извинился. Но Хосок все равно здесь, так, словно ничего и не было. — Вот так просто? — Да, разве могло быть иначе? — Конечно, ты мог послать меня к черту. Должен был, на самом деле. Хосок усмехается. — Мои желания так важны для тебя? — Ты даже не представляешь, какую власть имеешь надо мной, ребенок, — он тянется вперед и касается волос Чонгука, слегка взъерошивая их, как делал это уже тысячу раз. — Может, это даже к лучшему, — тихо заканчивает Хосок. Он хочет отстраниться, но Чонгук не позволяет. Перехватывает его руку и прижимает теплую ладонь к своей щеке, льнет к ней, будто большой, изголодавшийся по ласке кот. А потом, не оставляя возможности на отступление, прикрывает глаза и касается губами чужих пальцев. Оставляет короткие поцелуи на каждой костяшке. Подняв взгляд, он успевает заметить лишь мимолетную искру, проскочившую в глазах Хосока, прежде чем весь его мир переворачивается. В буквальном смысле. Непонятно, от чего так сильно кружится голова — от того, как резко он оказался опрокинутым на землю, или от искусанных хосоковых губ, прижимающихся к его собственным. Горячо. Так ужасно горячо и хорошо. Его губы, его пальцы, вновь проскользнувшие в волосы, его теплое дыхание, встречающееся с собственным, и его родной запах, который хочется втереть в собственную кожу, — все это ощущается таким правильным, необходимым. Словно их связь — самое естественное и предсказуемое в этом мире. Хосок отстраняется лишь для того, чтобы взглянуть на него, убедиться. В его глазах Чонгук видит до предела обнаженные чувства. Поглощающие своей темнотой, губительные и болезненные, но слишком сильные, слишком глубокие, не подвластные голосу разума. И Чонгук уверен, что в его собственных отражается тоже самое. Их губы снова встречаются. Над головой сияют звезды, далекие волны разбиваются с оглушительным шумом, словно совсем близко, влажная трава холодит спину, а в груди у Чонгука взрываются самые настоящие фейерверки. Он впервые чувствует себя настолько живым.***
Возможно, Тэхён поступил не как самый хороший друг по отношению к Чимину. Окей, возможно, даже не как самый хороший человек. Но что правда — он сделал это из самых лучших побуждений и потому, что желает только счастья своим идиотам-друзьям, не способным самостоятельно сделать первый шаг. И к тому же, разве не сама судьба благоволит ему? Как еще объяснить то, что Юнги пришел в студию (где Тэхён прекрасно проводил время, дожидаясь Намджуна) как раз в тот момент, когда Чимину ни с чего вздумалось признаться в своих чувствах. Все, что сделал Тэхён, — включил громкую связь. Правда, сделал это с огромным чувством удовлетворения и выполненного долга. Но все это сходит на нет, когда от Юнги не следует никакой реакции. После слов Чимина он быстро отходит, растерянность и легкий шок исчезают так же стремительно, как и появились, сменяясь на привычно безучастное выражение. Тэхёну даже не нужно строить из себя дурачка, вытягивать неловкую улыбку и «упс, как же так получилось», ведь Юнги плевать. Он ничего не спрашивает и не говорит, устраивается на своем любимом кресле, включает аппаратуру, да так и пропадает в своем мире, чуть ли не сливаясь с предметом мебели. В позе, что сулит ему серьезные проблемы с позвоночником. Но каких крутых рэперов это волнует, правда? Юнги вообще не колышет то, что связано с его здоровьем, да и с ним самим, кстати, тоже. Тэхёну порой кажется, что Мин просто временный постоялец в своем теле и не сдалась ему вся эта реальность, жизнь, будущее. Зачем все эти проблемы бытия, когда можно плыть по течению. — Ты трус, — все же не выдерживает Тэхён. Он сверлит его взглядом уже минут десять, а тот и бровью не ведет, все так же непрошибаемо пялится в свой монитор, и младший уже начинает злиться. — Тэхён, — предостерегающе говорит Юнги, стреляя на него взглядом, но не поворачиваясь. Звучит строго и холодно, жутко до чертиков, но только не для Тэхёна. У них с Юнги всегда были особые отношения. Из разряда «все более чем сложно». Они оба из Тэгу и в каком-то смысле это их сближает. В обычное время они могут быть просто хёном и донсеном, порядком притершимися друг к другу, о дискомфорте между которыми не может быть и речи. Но главная проблема в том, что родной город — единственная вещь, которая их объединяет. Они слишком разные, и мнения у них расходятся чаще, чем Юнги выходит из дома. Тэхён упрямый и чересчур прямолинейный, всегда говорит все, что вздумается, и доказывать свою правоту готов до последнего. С ним спорить все равно как об стенку биться. И не важно ему, что страшим не перечат, он ходит по самой грани дозволенного. А в случае с Юнги порой совсем границ не видит, и того это жутко раздражает. Слово за слово они начинают препираться. Тэхён обладает какой-то магической способностью выводить Мина из себя в считанные секунды. Младший подначивает его объясниться уже с Чимином, а Юнги все это бесит, он просто хочет, чтобы его оставили в покое и дали спокойно поработать. И чтобы Чимин был рядом. И чтобы не болело. — Да что ты от меня хочешь? — шипит он, наконец отрываясь от экрана и полностью разворачиваясь к Тэхёну. — Я сам разберусь со своей личной жизнью, тебя это не касается. — Ни черта! — басит в ответ Тэхён и говорит то, что наверняка сказал бы и Намджун, и все остальные, будь в них чуть меньше такта. — Ничего ты сам не сделаешь, потому что это не твой стиль! Вместо того, чтобы решать проблемы, ты просто каждый раз зарываешься в свою чертову нору и делаешь вид, что ничего не происходит. Но так не может продолжаться вечно, Юнги! Ты не можешь постоянно убегать от жизни, словно кто-то проживет ее за тебя. Ты жрешь себя изнутри, страдаешь и винишь судьбу, вселенную или что у тебя там, в своей дерьмовой жизни, но не делаешь абсолютно ничего, чтобы это исправить. Ты встретил родственную душу, своего избранного, хён, избранного! И сдался при первой же возникшей трудности, даже не попытавшись добиться его. И теперь, когда у тебя появляется очередной шанс, ты снова прячешься в ебучей скорлупе, словно трусливая мышь. Мин Юнги, возьми уже на себя ответственность! Окончание фразы звенит в наступающей резко тишине. Тэхён пытается отдышаться и мысленно чертыхается, приходя в себя. Перегнул. Точно перегнул. Даже для их ненормальных отношений это слишком. Тэхён сам не понимает, чего так распалился. Задело его это очень, такое отношение Юнги. Избранными не разбрасываются, счастливая истинная любовь не падает на голову каждому встречному. Цени ее, черт тебя побери, цени и береги. В дверях стоит ошарашенный Намджун и не знает, то ли похлопать, то ли отругать. То ли прикрыть мелкого быстрее, ведь терпение Юнги и любовь к младшим не безграничные. Тэхён закусывает губу под чужими пристальными взглядами. Готов поспорить, Юнги хочет ему вмазать.***
Сокджин чувствует себя зарядным устройством. Уже потрепанным, ломающимся и уставшим зарядником. Казалось бы, такой незаменимый и важный, но при этом тот, про которого забывают сразу же, как только он отдаст достаточно энергии. Сокджину непривычно одиноко, и он скучает. Пустого места в сердце только прибавляется, и тоскует оно теперь не только по Намджуну. Они видятся с Тэхёном все реже. У него вечно какие-то дела, неотложные и всегда более значимые. И если раньше с утра его телефон уже заваливало уведомлениями о приходящих со скоростью света сообщениях, то сейчас самому приходится писать своему парню и договариваться о встрече. Своему парню… Звучит все так же дико. Когда Тэхён приходит, он залезает к нему на кровать, устраивается под боком и обнимает поверх пояса, прижимается близко-близко и носом в шею тычет. Ничего не говорит, совсем, и может лежать так часами. Просто лежать рядом, будто пытаясь максимально впитать в себя тепло, запах и самого Сокджина. Тэхён молчит. Он больше не таскает Джина по кино и всяким кафешкам, предпочитая простые тихие вечера в его небольшой квартире. Сокджину это на самом деле нравится. Они безостановочно обнимаются, Тэхён льнет к нему как ласковый щенок, не может и минуты продержаться без физического контакта, как будто близость заменяет ему кислород. Он постоянно засыпает к концу фильма, и Сокджин все списывает на учебу: выпускной год, экзамены, стресс и все такое. Но ощущение неправильности происходящего так и не исчезает. Рассеянно моргнув, Сокджин чертыхается, выпрямляясь и ища взглядом тряпку. Из несчастного цветочного горшка на стол уже набежала приличных размеров лужа, пока он блуждал в своих мыслях. За уборкой он снова задумывается и не сразу улавливает щелчок замка. Громко хлопает дверь, и на кухню буквально залетает Тэхён. — Хён! — он тяжело дышит и счастливо улыбается во все тридцать два, хватая его за ткань свитера. Джин уже давно не видел его таким взбудораженным. У него под глазом красуется бледный, но все же синяк, и старший хмурится, замечает появившихся на пороге кухни Юнги и Намджуна, и хмурится еще сильнее, совершенно не понимая, что здесь вообще происходит. — Что за фингал у тебя под глазом? — Мы едем в Пусан! Они говорят это одновременно. — Что? — Сокджин переводит взгляд сначала на пожавшего плечами Намджуна, а после на серьезного Юнги. Тот качает головой, подтверждая, что нет, ему все же не послышалось. — Что? — повторяет за ним Тэхён. — А, — касается синяка, будто только узнав о нем, шипит и отмахивается. — Да пустяки… — но под серьезным взглядом Джина, прямо говорящего, что с ним это не пройдет, все же сдается. — Я об косяк ударился, в студии. Был так рад, что Шуга-хён меня не убьет, что немного мимо двери промазал. С кем не бывает! Сокджин таращится на него во все глаза и прежде чем успевает что-то еще сказать, заведенный как волчок Тэхён снова вопит: — И мы едем в Пусан, я не шучу! Собирай вещи, хён! — Когда? — лишь глупо спрашивает старший. — Сейчас!***
В Пусане выпадает первый снег. Чимин делается ребенком, только увидев белые хлопья за окном. С утра не покидает странное томление на уровне общего, какого-то совершенно непривычного спокойствия. Боль под ключицей не беспокоит впервые за долгое время, нет и раздирающей на части тоски. Хочется дышать свежим воздухом, смотреть на медленно падающий снег, слушать красивые баллады и думать о Юнги. Поэтому только позавтракав, он выходит на улицу. На детской площадке возле его дома как обычно до обеда никого нет, что не может не радовать. Совсем не холодно, но Чимин все же натягивает любимый красный шарф, атмосферы ради. Крошечные снежинки медленно парят в воздухе, успевая растаять прежде, чем коснутся земли. Жаль, было бы здорово полепить что-то из снега, но приходится довольствоваться тем, что есть. Он садится на качели, слегка раскачивается и просто смотрит, как падает снег. В одном наушнике играет какая-то милая песенка, но он не вслушивается, думая обо всем и ни о чем конкретном. Да, он бы хотел слепить снеговика сегодня. Это было бы очень забавно: слепить снеговика, похожего на Юнги. Потратить на это хоть несколько часов, хоть весь день. Нахватать снега в ботинки или заморозить руки, потому что не взял перчатки, из-за чего скорее всего можно заболеть после. Но ни о чем не жалеть, потому что снеговик получился бы идеальным — он нашел бы и ветки-руки, и морковку, выложил пуговицами недовольную рожицу, потому что Юнги точно был бы недовольным, вытащи его на улицу с утра. Чимин даже подыскал бы ему шарф и шапку… черные? Юнги всегда носит черное, но Чимин не уверен, действительно ли ему нравится этот цвет. А потом он сделал бы фотографию и скинул ему. Они бы посмеялись, будь все немного проще. В итоге все мысли снова сходятся к нему. Неизбежно. Чимин в этом никогда и никому не признается, ведь засмеют и вообще это же так глупо, но он любит банальность. Любит все эти любовные шаблоны и типичные истории, пафосные речи о большой и великой. О такой любви, когда задыхаешься без и жить не можешь, когда нет преград и любые подвиги ради той самой единственной второй половинки. О да, это так наивно, но он правда трепещет от всех этих порой до жути слащавых штучек и, несмотря на жестокую реальность, все еще глубоко в душе верит в детские сказки. Хочется как в тех предсказуемых ромкомах: чтоб поцелуи под дождем, с поступками, чувствами, что кружат голову, признаниями, чтоб хэппи энд в последний момент, чтоб мчаться стремглав в аэропорт, остановить, найти и наконец сказать те заветные слова, на которые не хватало смелости. Так, чтобы за тебя боролись. Чтобы чувствовать себя нужным и любимым. Хочется банальной сказки, в которой у избранных все с первого взгляда взаимно, долго и счастливо. Но в реальности лишь Пусан, одиночество, скрипучие детские качели, снег, повторяющиеся песни на фоне… …и Юнги. Непонятно откуда появившийся, подбегающий к нему Юнги, который упирается в колени ладонями, пытаясь отдышаться. С такой же бледной кожей, привычно во всем черном, хмурится на яркое солнце. Юнги Пусану совсем не подходит и видеть его здесь странно даже для сна. Но вот он, вполне реальный, выпрямляется, смотрит прямо в глаза и говорит: — Я всю дорогу думал над тем, что хочу сказать тебе, но эти идиоты свели меня с ума, — он указывает себе за спину и Чимин замечает на дороге небольшой разрисованный минивен, из окна которого, светя квадратной улыбкой, ему машет Тэхён. Рядом сидят Намджун и Сокджин, а впереди незнакомые Чимину парни. — Поэтому я так ничего и не придумал. Но я здесь… потому что хотел увидеть тебя. Мы можем просто… я не знаю, мы можем просто попробовать? Начать все заново? Я бы хотел, потому что без тебя, Чимин, моя жизнь на самом деле такое дерьмо. Черт, кажется это было совсем не романтично, но я пытался сказать, что ты мне нужен. Да, совсем не романтично. И близко не как в любимом фильме. Но Чимин, похоже забывает, как дышать. — Юнги… И из всех возможных слов, что можно сказать в такой момент, из множества вариантов и подходящих признаний, он говорит это: — Какой твой любимый цвет? — Цвет? — медленно повторяет явно не этого ожидавший Юнги. — Не знаю, никакой, наверное… — Я так и думал, — хмыкает Чимин, поднимается со своего места и подходит к нему ближе. — Я встал в дикую рань и, если честно, не спал всю ночь, примчался к тебе из Сеула в Пусан и провел больше пяти часов в одной машине с тремя раздражающими гиперактивными подростками, и это все, что ты хочешь мне сказать, серьезно? — пытается быть недовольным, но не может скрыть улыбки. Боже, как Чимин скучал по этому ворчанию. — Я просто хочу знать о тебе все. Я… Я хочу любить тебя, хён. Позволишь? Он смущен до ужаса, все его лицо горит, но он решается поднять взгляд, и в тот же момент чувствует прикосновение холодных пальцев к щеке. Чужие губы накрывают его собственные. И это почти похоже на идеальный хэппи энд, ведь целоваться с Юнги — волшебно. А на заднем фоне слышны громкие возгласы друзей и одобрительные свисты прямо по канону, и смущает еще больше. — Придурки, — тихо хмыкает Юнги. Чимин хихикает, пряча лицо в шарф и утыкаясь лбом в его грудь. Юнги обнимает его в ответ, прижимая к себе ближе.
