13 Причиной боли всегда является недопонимание
25 марта 2019 г., 16:17
Это был очень, очень долгий день. Социальная активность Юнги уже превысила годовую норму.
Сначала случились эти придурки. Бобби, с которым Юнги не планировал больше встречаться, оказался тем самым тэхёновым «крутым чуваком, который их подвезет». Крутым чуваком для Тэхёна он успел стать после того, как тот, видимо со скуки, решил записаться в баскетбольный клуб. При этом в спорте он смыслил даже меньше Мина, который на спортивной площадке за все время учебы появился не больше трех раз. О смысле поступков и идей Тэхёна, Юнги, как и остальные, уже привык не задумываться, чтобы не усложнять себе жизнь. Все равно не разберешь, что там в его голове творится.
Как выяснилось, Бобби и его дружок Джексон, на чьем фургоне они и приехали, собирались в Пусан на какой-то известный хип-хоп фестиваль, о котором Юнги ни сном ни духом, потому что уже откровенно стар для этого дерьма. Стар для того, чтобы терпеть трех шумных подростков с бушующими гормонами и напряжение между двумя недоженатиками, чьи отношения даже статусом «все сложно» не обозвать. Поэтому Юнги пожалел, что просто не взял билет на поезд, как и вообще обо всей этой затее, а еще еле сдержался, чтобы не придушить горланящего прямо над его ухом Тэхёна, проклиная его последними словами.
А потом мысленно так же горячо поблагодарил небеса и вознес молитвы за него и его безумные идеи. Потому что Чимин по-настоящему волшебный, и, целуя его, Юнги готов был поклясться, что любит весь этот мир. Даже этих вопивших за его спиной придурков.
Эта вселенная должна была существовать хотя бы для того, чтобы в ней появился Пак Чимин. Появился и свел одного никчемного Мин Юнги с ума.
— Так ты занимаешься музыкой, Юнги?
— А?.. — он поднимает голову от тарелки, выплывая из своих мыслей и переводит взгляд на улыбчивую женщину. — Да, я пишу тексты, создаю и продюсирую песни. Раньше я работал на себя, но сейчас мы с другом устроились в одну неплохую компанию.
— Как здорово! — искренне восклицает госпожа Пак. — Все же у вас с Чимином так много общего, он у нас тоже дитя искусства.
Это так забавно, что Юнги едва удается скрыть смешок. Они с Чимином абсолютно разные, но он этого, конечно же, не скажет. Такой радушной женщине грех перечить.
Госпожа Пак просто просияла, стоило ей узнать, что Юнги — избранный Чимина. Она порхала над ним весь вечер, расспрашивая обо всем и, как ни странно, не переносящего болтовни Юнги это совсем не раздражало, наоборот — каким-то чудесным образом ему хотелось говорить с ней часами. Она умеет расположить, такая приятная и семейная, что с трудом верилось, что эта женщина в самом деле управляет не одним семейным бизнесом.
Родители Чимина вообще оказались чуткими и доброжелательными, пусть Юнги к встрече с ними был не готов от слова «совсем». Он просто зашел к Чимину поговорить и сам не понял, как его заманили остаться на ужин. И это все могло бы быть жутко неловко, в какой-то степени ему все еще не по себе, незнакомые люди, да еще и родители его избранного, перед которыми никак не хочется ударить в грязь лицом, но. Но. Есть одно большое «но», что маленькими искрами теплится и трепещет где-то внутри, такое незнакомое и удивительно приятное. Уют.
Среди их разговоров и улыбок, того, как они интересуются друг у друга недавними новостями, как подают друг другу еду. Это в звуке смеха расслабленного Чимина, что, кажется, не испытывает и капли волнения, такой домашний и открытый, в отвлеченных рассказах его брата об учебе за границей, в шутках и забавных историях, которыми делится его отец, в том как тарелка Юнги все пополняется и пополняется с заботливой руки матери семейства, ведь «Ты такой худой, нужно есть больше! Нынешняя молодежь питается одними полуфабрикатами».
Пусть уже и не лезет, но Юнги черпает ложку невероятно вкусного бульона, подмечая, что единственная домашняя еда, которую он ел — стряпня Джин-хёна. Он даже и не знал, что это может быть настолько потрясающим — обычный семейный ужин. Так тепло.
Словно сам воздух вокруг этой семьи наполняется незримым солнечным светом.
Ему это незнакомо.
— Думаю, мне уже пора, — нехотя поднимается Юнги. За окном уже давно стемнело, и если он не хочет топать пешком до центра, то стоит поторопиться.
— Куда это ты? — тут же спохватывается госпожа Пак и смотрит на него так удивленно, что Юнги становится неловко, словно он сделал что-то неправильно.
— Мы с друзьями остановились в гостинице, если не пойду сейчас, точно опоздаю на метро. Было очень приятно…
— Глупости! — решительно обрывает его женщина. — Уже так поздно, да и зачем тебе ехать в гостиницу, когда ты можешь остаться у нас. Мы ведь теперь одна семья!
Стоящий рядом с матерью Чимин стремительно краснеет, чуть не застонав, виновато закусывает губу и смотрит на Юнги. А у того на секунду сжимается сердце, заставляя пропустить вздох. Семья…
От такого заявления Юнги окончательно теряется и непонятно как соглашается на эту идею, совершенно не соответствующую его натуре. Вообще ничего сказать нормально не может из-за внезапно нахлынувшего смятения и непонятного обжигающего чувства в груди. Он приходит в себя, когда уже стоит в комнате Чимина с выданными ему подушкой и одеялом.
Неловкость, повисающую между ними с хлопком двери и «Спокойной ночи, мальчики» можно собирать голыми руками.
— Эм… Это нормально, что мы будет спать вместе? — неуверенно произносит Юнги, теребя край полотенца, что так же заботливо вручила ему мама Пак. — Разве у вас нет гостевой комнаты?
— Есть. Но ты можешь остаться и здесь, это ведь не проблема?
Чимин с напускным спокойствием расправляет большую кровать, (в которую без проблем может поместиться пять Мин Юнги), но его выдают все еще слегка красные уши и неуклюжие движения.
— Так странно. Обычно родители наоборот всячески пытаются предотвратить подобное, но твои, кажется, этому только рады. И… они так хорошо отнеслись ко мне. Почему?
Чимин наконец поворачивается к нему, но, стоит им столкнуться взглядами, он тут же краснеет, отводя глаза. Он вздыхает, плюхаясь на край кровати, и Юнги следует его примеру, присаживаясь рядом.
— Потому что ты мой избранный. В нашей семье это очень высоко ценится. С самого детства, старшие всегда говорили нам, что нет ничего важнее, чем встретить свое предназначение. Мои родители и их родители… все в нашей семье проживали всю жизнь со своей парой. Можешь считать это глупостью, но это то, во что мы верим.
— Я не считаю это глупостью, Чимин, — он осторожно берет его за руку, расплетая замок напряженных пальцев.
Юнги не врет. Когда-то он считал, что предназначение — это что-то странное и слишком преувеличенное. Он не верил словам в книгах и песнях, не верил, что подобное может быть возможно, что все настолько сильно, как описывают. Если быть честным, он отчасти презирал эту систему, что не оставляла выбора. Но потом он встретил Чимина, и предназначение довольно четко дало ему понять, что с ним шутить не стоит.
Он не верил и не воспринимал. Но никогда бы не позволил себе принижать ценности других. Когда он встретил Тэхёна, который горел мечтой о истинной любви, единственное, что у него это вызвало — радость за него. Потому что здорово, когда что-то делает людей счастливыми.
Чимин благодарно улыбается, поднимает голову, и их взгляды с Юнги сталкиваются. Оказывается, они сидят довольно близко друг к другу. Чимин сглатывает и неосознанно переводит взгляд ниже. Юнги распознает это как знак и наклоняется вперед, плавно соединяя их губы.
Это похоже на магию, но, когда они целуются, мир действительно перестает существовать. Он не может думать ни о чем другом, никаких мыслей, только Чимин и это тепло, что он создает в его сердце. Все остальное просто исчезает, нет никаких проблем, времени, звуков, реальности, ничего вокруг. Смущение и неловкость, царившие в комнате еще минуту назад, растворяются меж общих вдохов и выдохов.
Чимин ложится на спину, не разрывая поцелуя, и обнимает Юнги за шею, притягивая ближе к себе, ведет рукой по спине, повторяя контур позвоночника. Мин же перебирает слегка жестковатые высветленные волосы Чимина, второй рукой касаясь оголенного участка кожи, который видно из-под задравшейся майки младшего. Он запускает руку выше, проходясь по животу, и Чимин тихо хихикает ему в губы от щекотки, в следующий момент прижимаясь в более глубоком поцелуе.
Они оба не отдают себе полного отчета о происходящем, просто ласкают друг друга. Интуитивно, следуя внутреннему желанию, восполняя нехватку такой необходимой близости.
Реальность вторгается в их маленький мирок внезапно, с щелчком незакрытого замка. Старший брат Чимина заходит без стука, присвистывая от открывшейся ему картины, тем самым окончательно разрушая всю идиллию.
— Я, конечно, понимаю, гормоны и все дела, но вы хоть дверь закрывайте, — насмешливо говорит он, наблюдая, как младший брат неуклюже одергивает свою футболку. — Вдруг мама зайдет… Хотя она будет только рада такому бурному ходу событий!
Чимин краснеет еще больше и возмущенно спрашивает:
— Чего тебе, хён?
— Хотел забрать свою игру, — он спокойно подходит к столу Чимина и, порывшись на полке под возмущенным взглядом брата, забирает то, что искал. — Ну, удачи.
И так же невозмутимо уходит, не забыв кинуть тупую шутку про важность защиты. Дверь закрывается, Юнги и Чимин снова остаются вдвоем с вновь повисшей в воздухе неловкостью. И пока та не успевает достигнуть критической точки, красный как рак Чимин хватает свое полотенце и благоразумно сбегает в душ.
***
Спать в одной кровати с Юнги… это странно. Не смущающе, скорее необычно. Чимин лежит на боку на расстоянии вытянутой руки от него и разглядывает в слабом свете луны лицо своего теперь уже парня. Пак закусывает губу. Темнота учтиво скрывает красные щеки, но не помогает избавиться от навязчивых мыслей. Чимин хочет Юнги. Не в том самом пошлом смысле, нет, он хочет, чтобы Юнги был его. Знать, что действительно для него особенный и важный, быть и правда родными душами и чувствовать, что сам он так же безоговорочно принадлежит ему, Юнги. Да, его метка не болит с самого утра, показывая, что они признали друг друга. Но это не совсем то. Прямо сейчас Чимин хочет пододвинуться ближе, хочет очертить пальцами эту идеальную линию профиля, коснуться его чуть приоткрытых покусанных губ. Он хочет обнять Юнги, прижаться к нему, засыпать в нежности его ответных объятий и тихого ворчания. Хочет безумно, но не может себе этого позволить. Несмотря на новый статус их отношений, что как бы подразумевает, что на все подобное он имеет полное право, у Чимина не хватает смелости нарушить столь оберегаемые личные границы хёна. Слишком уж смущает, да и не хочется показаться навязчивым и наглым. Пока Чимин мысленно борется с самим собой, Юнги открывает глаза, и ловит не успевшего среагировать младшего. Они встречаются взглядами и Чимин краснеет еще хуже, понимая, что застукан за тем, как пялился на хёна, пока тот спал или делал вид, что спит. Он уже хочет отвернуться, но Юнги, будто прочитав его мысли, вытягивает в сторону одну руку, говорит: — Иди сюда. Чимина два раза звать не нужно. Он мигом устраивается под боком, обняв его за пояс и уложив голову ему на грудь. Желание быть рядом все же перебарывает смущение. — Хён… можно спросить? Юнги сонно мычит, перебирая пальцами его волосы. — Почему ты, ну, — неуверенно тянет Чимин, пытаясь подобрать слова. Он не хочет выяснять отношения, но просто обязан знать это сейчас, до того, как все зайдет слишком далеко и будет больно. — Почему ты приехал? Принял меня? Юнги тут же приподнимается, серьезно заглядывая Чимину в глаза. — О чем ты? Я здесь, потому что хочу быть с тобой, я же говорил. — Но, — Чимин отрывается от пригретого места и окончательно садится на кровати. — Я думал, тебе не нужно все это и ты ненавидишь эту связь, — касается своей метки, виднеющейся из-под ворота футболки и отводит взгляд, заканчивая почти шепотом. — Что я тебе не нужен. — Чимин, — говорит Юнги через несколько секунд, когда последняя фраза растворяется в тишине между ними. Он осторожно касается сжатой в кулак руки Пака. — С чего ты это взял, малыш? Мурашки стремительно проходятся по коже, стоит услышать такое из уст самого Мин Юнги. Но Чимин все же переступает через это, его слишком переполняют другие эмоции. Неужели Юнги и правда не понимает? Чимин делает глубокий вдох и не выдерживает, высвобождая то, что так давно копилось на душе: — Но ты ведь сам говорил об этом, много раз. Ты всегда давал понять, что не заинтересован, и тебе претит мысль о том, как что-то решают за тебя. И поэтому, когда я узнал… Тогда в студии я случайно подслушал ваш с Намджуном разговор, и я испугался, хён. Я не знал, как на это реагировать, не понимал, что со мной не так, ведь я не чувствовал того же, даже думал, что ты ошибся, — Юнги еле сдерживает усмешку. Ошибешься тут, как же. — Но потом моя метка тоже проявилась и все стало еще сложнее. Я боялся, что ты порвешь со мной все отношения, если узнаешь об этом, и не захочешь, чтобы я был рядом и надоедал. Я не хотел терять нашу дружбу, поэтому скрывал. Я запутался в своих чувствах и боялся, что после всего, что было с Чонгуком, ты посчитаешь меня ветреным. Больше всего я боялся потерять твое одобрение. А потом ты все узнал, и мои страхи воплотились в жизнь, ты сказал мне убираться и забыть все, что было, именно так, как я и представлял. Помнишь, когда я пришел к тебе в последний раз, пьяный? Юнги кивает. Каждое новое откровение поражает его все больше, ведь с его стороны все виделось иначе. Хочется возразить, но он не перебивает, давая Чимину высказаться, удерживая его руки в своих и мягко поглаживая их большими пальцами. — Ты оттолкнул меня. Я благодарен, что ты позаботился обо мне как старший, но тогда я окончательно убедился, что не интересую тебя в этом плане. Какое-то время они сидят в тишине — Чимину нужно немного отдышаться. Он все так же не смотрит на Юнги, слишком смущен. — Послушай, — Юнги легко приподнимает его лицо за подбородок. Он любит это делать. — Во-первых, мне жаль, что я причинил тебе боль, я не хотел этого и даже не думал об этом в таком ключе. Я лишь хотел защитить тебя и тоже считал, что тебе не нужен такой придурок как я, — Чимин намеревается что-то сказать, но Юнги останавливает его, приложив пальцы к губам. — Во-вторых, я действительно ненавижу идею о том, что эта система может решать за меня, что мне чувствовать. Но я здесь не из-за этой метки на моей груди или потому, что так нужно. Я полюбил тебя не потому, что ты мой предназначенный, Чимин. Это был мой выбор. — Это признание?! — неожиданно восклицает младший, чем рушит всю воцарившуюся интимную атмосферу. Юнги страдальчески стонет, от осознания собственных слов. Глаза Чимина тут же загораются щенячьим блеском. — Да, да, черт возьми, это оно, не заставляй меня повторять! — прикрывает ладонью лицо, сейчас не такое идеально бледное, как обычно. — Хён. То есть, я думал, что не нужен тебе, потому что ты тоже думал, что не нужен мне? Они смотрят друг на друга с пару секунд прежде чем одновременно прыснуть. — Мы точно соулмейты, — посмеивается Юнги. В следующий момент он оказывается прижатым обратно к матрасу. Чимин снова устраивается у него на груди, ясно давая понять, что отказы не принимаются. Потому что сегодня он хочет позволить себе заснуть в его объятиях. Сегодня он хочет наконец-то почувствовать себя любимым.***
Сокджин разбирает немногочисленные вещи, когда в дверном проеме появляется Намджун. Он стоит там, облокотившись о косяк и какое-то время наблюдает за ним, пока старший его не замечает. — Тэхён ушел гулять с ребятами, — сообщает он. — О, вот как. — Что-то случилось? Случилось. Слишком много всего и в то же время ничего особенно. Ну, если не учитывать то, что еще вчера утром он выбирал, за каким сериалом скоротать выходные, а сегодня он в гостинице в Пусане, где никогда прежде не был. Но это, как ни странно, заботит меньше всего. — Ничего. Он встречается с Тэхёном, человеком, который на протяжении многих лет был для него младшим братом. А сейчас чувствует, что тот дальше от него, чем когда-либо. Что они теперь даже не друзья. И его бывший, с которым он планировал провести остаток своей жизни, сейчас смотрит на него с нескрываемым волнением, пока он выкладывает из сумки футболку. Футболку Тэхёна. — Все нормально. В последнее время его татуировка жжется и чешется, заставляя порой до красноты раздирать кожу. — Все хорошо. Намджун не верит ни одному его слову. Губы шевелятся, с них слетают звуки, слова, они могут соврать, но все это ничто, ведь Намджун видит правду. Он слишком хорошо его знает. Поэтому даже не слушает, тащит старшего с собой погулять, в небольшую раменную совсем под боком. Настроение у Джина паршивое, и он откровенно не желает никуда идти, но хочется кушать и не быть одному. Поэтому да, они идут в раменную. Заказывают какую-то пусанскую лапшу. И соджу. Раскалывается Сокджин довольно быстро. — Он не говорит со мной, ничего не рассказывает. Он теперь играет в баскетбол, дружит с этими парнями. С каких пор? Постоянно где-то пропадает, ходит на какие-то курсы, гуляет с какими-то своими друзьями, которых я вообще не знаю. Когда я предлагаю помощь, отказывается. Словно больше не доверяет мне. Он даже сейчас не удосужился сказать мне, что уходит. — У него сейчас такой период, ты же знаешь. Он только подросток, выпускной класс, поступление, переходный возраст: куча всего происходит. — Вот именно. Он еще такой ребенок, я просто волнуюсь за него. — Это пройдет, — пытается поддержать Намджун. Сокджин старается не думать о том, как странно слышать все это из его уст. Когда они возвращаются в номер, время уже за десять, но Тэхёна с ребятами все еще нет, и Джин не собирается звонить ему, он слишком устал. И, похоже, немного перебрал с выпивкой, потому что Намджуну приходится придерживать его за пояс и самому вести к кровати. Намжджун хороший. Даже слишком. Такой понимающий и верный, всегда готов помочь, несмотря на все, что было. С ним спокойно, не нужно притворяться. Сокджин думает, что на самом деле может доверить ему все, что угодно. Они были вместе так долго, что понимают друг друга без слов, изучили каждый жест и реакцию. Они разные, очень разные, но это никогда не было проблемой, за все время они даже ни разу серьезно не вздорили, умея найти подход друг к другу и каким-то волшебным образом сходясь во мнениях о важном. Намджун подходит на роль его предназначения больше, чем кто-либо. Их отношения всегда были примером для подражания, давая фору даже парочкам избранных. Намджун такой родной, что в сердце щемит, когда смотришь. Намджун, по правде говоря, его первая любовь — было много поклонников и поклонниц, но лишь он смог заинтересовать его. Прошло всего два месяца, критически мало, чтобы забыть хоть что-то, если вообще возможно выбросить подобное из памяти. Поэтому, когда их лица оказываются непозволительно близко друг другу, так, что можно почувствовать чужое дыхание на собственных губах, на какие-то мгновения Джин хочет поддаться. Потянуться чуть вперед, и забыться в поцелуе. Это так просто, маняще, сама мысль об этом успокаивает. Всего одно мгновение, на доли секунды, Сокджин не желает ничего в этом мире так же сильно, как поцеловать Намджуна. — Нет. Он останавливает склонившегося к нему парня, в последний момент прикрыв его губы пальцами, чуть надавливает, отстраняя. Он не сделает этого, он не станет предавать Тэхёна. Не позволит этому случиться снова, зайти слишком далеко. — Нет, это неправильно, — повторяет Сокджин и по выражению лица Намджуна понимает, что тот с ним согласен. — Прости. Мне не стоило столько пить. Тэхён приходит буквально через пять минут. Принюхивается, улавливая запах алкоголя, спрашивает, чем они занимались. Получая ответ, лишь коротко улыбается, говорит: «Круто!» и уходит в душ. А после заваливается спать, не обмолвившись с Сокджином и словом.***
Он помнит, как обнимал Хосока, привычно зарываясь носом в копну черных волос на затылке и вдыхая столь приятный родной запах. Тепло и покой. То, чего так мучительно не хватало. Последний недостающий пазл. Когда он просыпается, Хосока уже нет рядом, и только остаток его аромата напоминает, что все произошедшее ночью — не сон. Чонгук застает его на кухне. Тот уже в домашней одежде и с влажными после душа волосами как ни в чем не бывало готовит завтрак. Ну, завтрак только для Чонгука, а на деле же уже обед. Хорошо, что воскресенье — он даже не представляет, как поплелся бы в школу в таком виде. Они вернулись домой, когда уже светало, и еще несколько часов просто лежали вместе, смотря друг другу в глаза и время от времени встречаясь губами в почти неподвижных поцелуях. Без слов. Чонгук на самом деле не помнит, сколько это длилось — час, два, или лишь несколько минут. Время стало столь незначительным. В какой-то момент накопившаяся за день усталость взяла верх, и он просто отключился, разморенный теплом близости брата. Хосок ставит перед ним тарелку, вырывая из тягучих мыслей. Чонгук задерживает взгляд на его руке. Его тело все еще помнит, как эти же руки совсем недавно касались его по-особенному нежно, как эти пальцы совсем иначе гладили его волосы. — Ешь, — говорит Хосок, когда Чонгук снова подвисает. Он берет в руки вилку, но не притрагивается к еде, наблюдая за братом. Тот, согнув одну ногу в колене, что-то листает в телефоне, попивая свой любимый зеленый чай с какими-то добавками. Так невозмутимо и обыденно. Словно это обычный день. Хосок спокоен, даже слишком, на его лице нет ни капли волнения или неловкости. Лишь немного усталости от недосыпа. Замечая пристальный взгляд Чонгука, он поднимает на него глаза и указывает подбородком на тарелку: — Не вкусно? Чонгук не в силах выдавить из себя и слово, только качает головой. Может, все-таки сон? Игра его больного воображения, подстегнутого навязчивыми мыслями о брате? Иначе он просто не понимает, как Хосок может быть так спокоен, в то время как он тут буквально сходит с ума, не зная, что делась со всем этим: собой, своими страхами, черной полосой на запястье, которая сейчас представляется меньшей из проблем, и сердцем, что так отчаянно желает только его, его одного. И главная проблема в том, что его единственный возлюбленный в то же время его единственный и любимый старший брат. — Я уеду обратно через два дня, — слова Хосока, словно острый тонкий лед разрезают тишину. Чонгук застывает. Мысль, что снова не сможет видеть его, слышать его успокаивающий голос и просто быть рядом, эта колючая мысль, что он снова останется здесь один, острой резкой болью проходится по телу, заставив на секунду почувствовать себя до невозможного беспомощным. Он неосознанно хватается пальцами за запястье Хосока, пытаясь сглотнуть этот сковавший горло ком. — Эй, эй, успокойся, — мягко посмеивается старший, прочитав все по взгляду и слегка сжимает чужую руку в ответ. — Я поговорил с родителями. Они разрешили тебе жить со мной, в Сеуле. Чонгук сразу же напрягается. Родители так просто разрешат ему вернуться, после всего, что было? Верится с трудом. — …но есть несколько условий. А вот это уже больше похоже на правду. — Каких? — Ты должен закончить школу здесь и сможешь переехать только после выпуска. Он чувствует, как на мгновение сжавшись, его сердце вдруг наполняется оглушительной пустотой. Выпускной. До него еще больше полугода. — Почему я не могу закончить ее там? — на удивление тихо произносит он. Без возражения, а действительно лишь интересуясь. Он не будет спорить, потому что бесполезно — если родители все решили, их уже не переубедить. — Постоянные смены школы, переезды. Они считают, и небезосновательно, что это плохо скажется на тебе и твоей успеваемости. К тому же, они поговорили с твоим лечащим врачом, — Чонгук не сразу понимает, что речь идет о Чанёле, насколько непривычно слышать серьезное «врач» по отношению к нему, — он считает, что тебе обязательно нужно пройти терапию до конца, чтобы не было рецидивов. По тому, как это произносит Хосок, становится понятно, что он повторяет слова самого Чанёля, сам не имея точного понятия о том, от чего «лечится» Чонгук. И младший рад, что он не пытается это узнать. — Твое здоровье важнее всего. Родители хотят быть рядом и сами присматривать за тобой. Они очень переживают за твое состояние, ты должен понять. Он понимает. Понимает так же ясно, как и количество дней, тянущееся длинным рядом вплоть до последнего экзамена. И что каждый этот день будет без него. Боже, и когда он только стал таким сентиментальным, таким зависимым, что сейчас подобная простая вещь представляется настоящей пыткой? Он отчаянно не хочет его отпускать. — Как они вообще на это согласились? — Я… кое-что сделал, и не уверен, что тебе это понравится, — Хосок тянется и берет со столешницы какие-то бумажки, на которые Чонгук до этого не обращал внимания. — Вот. Чонгук всматривается в протянутый ему лист, его глаза расширяются от удивления. Это приглашение на вступительные экзамены от академии искусств, о которой он страстно мечтал в свои одиннадцать, когда с головой окунулся в фотографию, но даже не надеялся, что сможет туда попасть. — Я отправил им твои работы, — Хосок облегченно выдыхает, видя реакцию Чонгука. Он переживал, что тот не оценит такой самодеятельности с его стороны. — Они перезвонили, сказали, что у тебя есть потенциал. — Но мои оценки… — Оставляют желать лучшего. Но если ты хорошо закончишь год и сдашь вступительные на высший бал, то тебя могут взять. — Я же собирался на экономический или международный… Они ведь никогда не считали это чем-то серьезным, — бормочет Чонгук, не отрываясь от чтения письма. — Они будут счастливы, если ты поступишь в такую престижную академию, тем более, если тебе это по душе, — Хосок легонько поглаживает его запястье большим пальцем. Чонгук еще какое-то время всматривается в листок, проходись вновь и вновь по одним и тем же буквам, и приятное волнение, совсем как в те далекие одиннадцать, поднимается где-то в груди. И все же, у этого есть своя цена. — Я не хочу оставаться, хён, — говорит почти шепотом. — Я хочу уехать с тобой. На лице Хосока все еще играет улыбка, но в глазах столько печали и чего-то, совсем Чонгуку не понятного, но заставляющего пропустить вдох. — Неужели здесь настолько плохо? — он обращается к нему прямо как в детстве, когда уговаривал съесть полезные, но невкусные овощи и объяснял решение сложной задачи по математике. Тот самый спокойный тон. — Здесь нет тебя. Он чувствует, как Хосок слегка вздрагивает, взгляд на секунду меняется, прежде чем он отпускает его руку. — Пожалуйста, постарайся. Медленно, незамысловатыми движениями, он выпрямляет чонгуковы пальцы, переплетая их с собственными, скрепляя их руки в замок. Вместе со спокойствием Чонгуку передается и надежда, что эта связь значима не только для него.
