symbol of infinity

Микки думал, что это шутка. Ему казалось это так отчетливо и ясно, что, блять, до этого допрет даже кретин. А он им не был. Это было шуткой даже тогда, когда Йен стоял на пороге своего дома, весь такой бледный с этими чертовски рыжими волосами, весь полный решимости. Микки верил, что это розыгрыш, просто такой, способный сломать ему ребра от боли. И спросить только: — Да что с тобой не так? И всё. Заткнуться. Перестать соображать, потому что в груди неприятно защемило. Но ему все равно казалось, что Йен шутит. Что сейчас он криво улыбнется и скажет бля, ты серьезно поверил? Но, блять, он говорил не это, а: — Слишком много. И еще, чувствуя, как холоднеют пальцы: — Слишком много чего не так. В этом и проблема, да? Без ответа. Без гребанного ответа, только потому что это шутка. И: — Много чего не так, и тебе никак этого не изменить. Тебе не исправить меня, потому что я не сломан. Не надо исправлять. А в ушах бьются осколки стекла, словно кто-то хуячит об пол тарелки. Микки не верил ему тогда. Даже после: — Я — это я. Ему казалось, что у Йена плохое настроение, что вся эта шняга закончится к завтрашнему дню. Что этот, мать его дери, Галлагер с ним играет. Расхуячивая все внутренности Микки на куски, вырывая с корнем даже сердце. Добираясь до всего того, что никому не позволялось делать. И Микки лишь продолжает играть: — И на этом всё? А потом: — Ты меня бросаешь? Йен молчит. Молчит, блять! Пока у Микки в голове взрываются громкие петарды, и ему просто хочется содрать с себя шкуру. Спалить без остатка. И он думает, что это шутка даже когда Галлагер говорит да. В глазах Йена грусть. Она плещется так, что готова вырваться за край, что он готов признать, что всё подстроил. Потому что Микки верит, что Йен Галлагер — хороший актер. И он спрашивает только для себя. — Серьёзно? Молчание. Такое жгучее. Оно выжигает изнутри всё, что только могло остаться после его взгляда. И если глаза рыжего выражают печаль, то глаза Микки — недоверие. Он не будет верить в какую-то редкостную поебень. Он будет верить только в то, что это жалкое подобие шутки. Проверки для него самого. Что бля, ты реально повелся существует, а да — нет. Но Микки не встречает Йена ни на следующий день, ни в четверг, ни в другой какой-нибудь охуеть-какое-разнообразие день. Его садят за покушение на эту курву, подставившую Йена. Всё ещё его — шутника — Йена. И Микки принимается ждать. Каждый день просыпаясь в холодной камере, словно от удара дефибриллятора. Он у него под кожей. Хули он может поделать? Сознание Микки застилают образы. Ужасные, хуевы образы рыжего. И он уже теряет надежду вывести его из себя. Выплюнуть. Выблевать полностью, не оставив ни одного воспоминания. Лишь осадок на дне легких. И Милкович пытается это сделать — колит себя грязной ебучей иглой. Его имя. Йен Галагер. И это даже не кошмар, поданный в сухом виде, это жгучие куски реальности, засунутые в глотку. На, жуй. Но Микки верит, что это ненадолго. В то, что это шутка. Особенно, когда Йен приходит к нему. И даже тогда, когда рыжий говорит, что ему заплатила Светлана. Микки терпеливо ждет, жуя эту хуеву жизнь и глотая мелкими комками. Проталкивая в пищевод. И с каждой секундой его ебучей жизни он чувствует, как сует Йена в себя еще глубже. И с тем же с корнем вырывает свои ребра, оставляя сердце незащищенным. — Это же, блять, шутка, правда? — Милкович бьет ногой по кровати. Еще раз. Снова. Нет,нет,Микки,нет шумит мозг. — Да ну, бля, конечно же, шутка, — убеждает себя парень, вписывая кулак в верхнюю койку. Сдирая кожу к чертовой матери. Это продолжается долго, словно до-безумия-долго. И не заканчивается, не заканчивается, не заканчивается. А Йен больше не приходит. Плохая шутка, но его больше нет. И нет весь следующий год. И нет в плане, придуманном Микки, когда он сбегает со своим дружбаном по камере. Зато есть в продолжении. И в его сердце, ссыпавшимся в осадок. — Бля, слышишь меня? — голос почти не дрожит. Видел бы Галлагер, как дрожат его пальцы, держа жгучую телефонную трубку. Видел бы, как он — охуеть же как — надеется на то, что это шутка. — Микки? — голос удивленный, но не очень. Сто пудов, что менты уже наведались в дом их безумной семьи. — Встретимся? — Милкович колупает носком дряхлого кроссовка бордюр и будто ждет ответ, хотя знает, что он вряд ли будет. — Ты знаешь где. Мобилу выбрось в канаву. Сердце колотится как бешеное. Острые иглы орудуют внутренности. В мозгу поселяется опухоль, мешающая соображать трезво. Микки уверен, что это шутка. Что Йен именно сейчас признается ему, что не имеет чувства юмора. Он сдирает с себя всё, дерет короткими ногтями ладони. Но нет. Его не вытащишь Не соскоблишь с себя Он навечно въелся в кожу, как та татуировка у него на груди с одной «л» в «Галлагере» вместо двух. И Микки хочется содрать с себя кожу, когда Йен все-таки приходит. Когда кидается к нему, целуя. Когда шутка становится шуткой. И Микки уже не кажется, потому что Йен рядом. Теперь не только в мыслях и осколках, впивающихся в грудь. Теперь он реален. Обнимает его, просит не портить жизнь и снова обнимает. — Я планирую состряпать липовые документы и свалить в Мексику. Он делится. Снова распахивает свою пропахшую насквозь гнилью душу. Которая только для Йена пахла по-другому. Рыжий не понимает, либо делает вид, что не понимает, и Микки все еще кажется, что это шутка. Что границу Чикаго они пересекут вместе. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной. Снова. И снова. Убеждать себя в том, что это реальность. Что кто бы мог подумать, что все обернется так? Вот так, блять. Микки не думает, он поднимается с места под трибунами и уходит. — Как мне связаться с тобой? Его голос — мороз по коже. Его волосы — огонь в груди. — Посмотри наверх, — кидает, не оборачиваясь. Но, ебать, как сильно, надеясь. Что он придёт, что он снова шутит, будто кидает его. Лезвие скользит по подбородку, а режет, словно сердце. На мелкие кусочки. Будто сам Йен трет его на терке. В голове всё чаще всплывает мысль: когда он признается, что пошутил? Мысль: когда Микки узнает, что это хуевый розыгрыш, и сможет наказать его? Он не меняет планов, продолжая верить в то, что Йен придет. И рыжий приходит. Скорее всего, попрощаться. То, что было в заброшенном трейлере, под трибунами, да, блять, даже в магазине урода-Кэша — не вечно. И от этого ему снова хочется содрать с себя шкуру, оставив одни оголенные поцарапанные ребра и опухоль в голове. Но приходит спасение. В холодной злобе, немой ярости, ледяном противостоянии. И в понимании: любое мгновение временно. — Попрощаться пришел? — почти насмехается, чувствуя, как льдом сковывает дыхательные пути. Шути снова, шутник. Йен — тот самый биполярный Йен — садится в машину. — Едем. Шутка разбивается об пол. Ее оксолки легко скользят у Микки под кожей, натягивая искреннюю улыбку. Так натурально. Так ярко. И лезвия отступают. Это похоже на извращенную пытку, и Микки рад. Охуенно счастлив. До границы недалеко. Их ждет ебаная новая жизнь с чистого листа. Где будут только они, жаркий пляж и хуевы коктейли. Правда? Это заставляет его улыбаться. Так, что сияет весь мир для одного человека. И Микки кажется, что это как бы невозможно, но вот оно, это есть. Его даже можно взять руками и притянуть к себе. Поцеловать.Впитать.Глубже.Навсегда. Потому что это тот самый Йен, по которому он скучал все восемь месяцев в тюрьме, всё время, когда тот был не рядом. И Микки толком-то даже не знает, что это, когда человек так глубоко под твоей грудной клеткой, что иногда аж щемит, но может предположить, что любовь. Может. Микки пихает Йена локтем в бок, когда они оба лежат на покрывале под тихим ночным небом. Темным, как его душа, и только Йен может различить на нём звезды. — Ауч, за что? — возмущается Галлагер, а Милкович фыркает. — За то, что не навещал. И это же ебать-как логично. Так, что даже рыжий соглашается. Рыжий-который-любит-шутить. По-хуевому, конечно, но всё же. И Микки же почти дождался его признания в этом, но завтра будет граница. Разделющая их жизнь на «до» и «после». Хотя жизнь Милковича уже поделена. На рыжий-не-рыжий. И если у кого-то наступает белая полоса в жизни, то у него — оранжевая. Микки держит в руках парик, бросает его на бардачок, выходит из машины, хлопая дверью. Псевдозолотые сережки болтаются в ушах. — Если что, то я всё равно Микки, — бросает он, чувствуя себя как-то по-убогому. — Баб же тоже Микки зовут? Милкович бросает взгляд на Йена. Тот смотрит вдаль перед собой, а потом переводит на него взгляд. Такой, что сердце пропускает удар. — Я… не могу. Три слова. Три гребанных слова, способных разрушить всё, что только можно разрушить. И Микки вновь в них не верит. Он думает, что это шутка, даже когда целует рыжего еще раз, когда держит в руках его лицо. Когда кричит да, блять, мне нужен ты! почти задыхаясь. Когда: — Не делай этого. — Я люблю тебя. — Тогда садись в гребанную машину. И вот оно. Ба-ах. Внутренности протыкаются вновь. Мозг не соображает. Опухоль растет. А Микки садится в машину и едет вперед, вставая в очередь. В зеркале заднего вида — Йен. В лобовом стекле — он. Если наклонить голову и прикрыть глаза, то они будто бы вместе. Несмотря на то, что далеко. Безрассудно далеко. Микки переводит взгляд на комиссию впереди и жмет на газ, когда подходит его очередь. Но он не верит в то, что рыжий его оставил. Потому что Йен Галлагер любит шутить.