Часть 6. Помощник по особым поручениям
24 ноября 2016 г., 15:11
Возможность уладить вопрос с разрешением на врачебную работу за определённую сумму была, но Рамут сама не пожелала прибегать к нечестным путям. Всякая кривда претила её чистой душе, а учиться она любила, и деньги, которые Северга была готова пустить на взятку, пошли на оплату её учёбы в Высшей врачебной школе города Дьярдена. Рамут решила осваивать сразу два направления врачевательной науки — родовспоможение и хирургию, общую и костную. Было в этой школе и отделение военных лекарей, но туда брали в основном мужчин: для женщин война считалась в Нави слишком грязным и неподобающим делом. Неугомонная и жадная до наук Рамут хотела сунуться и туда, но Северга сделала всё, чтобы её от этого отговорить.
— Детка, я не понаслышке знаю, что такое война, — сказала она. — Нечего тебе там делать, уж поверь мне. Записавшись на это отделение, ты станешь военнообязанной. И в случае чего тебя могут призвать. Ты представляешь себе, что такое быть военным лекарем? Боюсь, что слишком смутно. А вот я, когда валялась со своими бессчётными ранами, повидала этих ребят немало. Они подвергают свои жизни опасности наравне с воинами. И их тоже могут убить, хоть и существует на войне неписанный закон — врачей не трогать, даже вражеских. Но законы законами, а на деле бывает всякое. Они тоже гибнут. Я не хочу для тебя такой судьбы. Кто угодно, только не ты!
Всю свою отчаянную нежность, весь страх за дочь, всю свою страсть, которая была больше, чем что-либо на свете, Северга вкладывала в эти слова, сжимая плечи Рамут и пронзая её испытующе-стальным взором. Ответом ей стала ясноокая, ласковая улыбка и крепкие, пьянящие объятия.
— Сокровище моё, — прошептала навья, закрывая глаза и растворяясь сердцем и душой в этих объятиях. — Не суйся в кровавое месиво, прошу тебя. Я запрещаю тебе это, слышишь? Если с тобой что-то случится, я умру. Тут же. Ты для меня — всё. Этот проклятый мир не стоит ни одной капельки твоей крови. Если в нём не станет тебя, моя жизнь будет кончена.
Щёчка Рамут прильнула к её лицу, а объятия стали ещё крепче, и Северга сладко задыхалась в них, гладя чёрный шёлк волос дочери.
— Я тебя тоже очень-очень люблю, матушка, — согрел ей ухо нежный шёпот.
Жажда Рамут объять необъятное удивляла преподавателей. Они сомневались, сможет ли она, выросшая в деревне и получившая самое скромное домашнее образование, осилить такое количество дисциплин высшего учебного заведения, учась сразу на двух отделениях. Они не знали, что эта ученица уже почти всё постигла на деле под руководством тётушки Бенеды, а также обладала необыкновенным даром видеть тело насквозь, ломать кости, ставить их на место и сращивать, не касаясь больного и пальцем. Практические навыки ей оставалось только соединить с теорией, и она обнаружила в ходе учёбы ещё одну яркую способность — невероятную, бездонную память. Лишь пробежав глазами страницу учебника, она запоминала её наизусть. Но это была не тупая зубрёжка, Рамут усваивала всё осознанно, а в некоторых вопросах даже осмеливалась спорить со светилами врачевания, написавшими эти учебники, доказывая, что кое-где они ошибаются. Это юное дарование, не признающее ничьих авторитетов, стало настоящей головной болью для наставниц. На третьем году обучения Рамут осмелилась изложить собственные взгляды в довольно объёмной работе, озаглавленной «Некоторые заблуждения современной врачебной науки». Работу не пропустили в печать, а саму Рамут едва не исключили. Получение разрешения на врачевание было под угрозой, и Темань уговаривала девушку:
— Ну не спорь ты с ними! Зачем тебе это? Вот окончишь школу, получишь свидетельство — тогда и вороти всё, что хочешь.
— Тётя Темань, у меня просто нутро не выносит заучивать как непреложную истину то, что на самом деле ошибочно! — горячилась Рамут.
А Северга втайне гордилась дочерью, видя в ней своё отражение и продолжение. Страсть, бунт, упрямство — всё это было близко, знакомо и родственно её сердцу, её собственному нутру и нраву. «Моя кровь», — думала она, с нежностью глядя на Рамут, и светлое торжество единения возгоралось в ней к самым небесам — большее, чем что-либо на свете.
— Ты умница, детка, — сказала она. — Но пока ты не получила свидетельство об образовании, будь всё-таки поосторожнее. Не спеши, всему своё время. Ты заткнёшь всех этих закосневших «светил» за пояс обязательно! Непременно сотрёшь в порошок, я не сомневаюсь ни мгновения. Твоей светлой головке всё по силам. Но пока ты ещё птенчик. Вот окрепнут крылышки — тогда и полетишь. И подымешься выше всех. Но помни: птица, которая летит выше всех — одинокая. За всё приходится платить, милая.
Дамрад не вела войн с соседями, наращивая силы и готовясь к большому походу на Явь, и Северга снова несла службу дома. Темань вставала утром не раньше восьми, а Рамут и в городе оставалась ранней пташкой. Она запросто поднималась в полпятого, освещая утренний сумрак сиянием своих глаз и улыбки. Совместный завтрак с нею и неизменный поцелуй перед выходом из дома стал для Северги такой же необходимостью, как купель, дыхание, пища, но она не могла не видеть, что Рамут тоскует по местам, ставшим для неё родными, и по семье, в которой она выросла. Бросаясь в учёбу с головой, она пыталась глушить эту тоску, но печальная искорка мерцала в её глазах даже при улыбке. В первый год она написала в Верхнюю Геницу несколько писем, но ответов не последовало.
— Почему тётя Беня не отвечает? — изводилась Рамут. — А если с ней что-то случилось? А вдруг она... умерла?
«Умру от тоски по тебе», — эти прощальные слова Бенеды, должно быть, сейчас резали её хуже острого ножа.
— Детка, не накручивай себя, — успокаивала Северга дочь. — Если б с тётушкой что-то случилось, нас бы уже давно оповестили. Она ещё нас всех переживёт.
Но это молчание доводило Рамут до слёз, что вкупе с напряжённой учёбой могло привести её на грань новой болезни. Не в силах больше смотреть на это, Северга сама написала в Верхнюю Геницу, но не Бенеде, а её старшему мужу, Дуннгару.
«Дружище Дуннгар, — писала она, — если можешь, черкни пару слов. Как там тётя Беня? Жива, здорова ли? Рамут очень переживает из-за её молчания. Расставание было тяжёлым и для неё, и по дороге в город она у нас заболела ознобом горя. К счастью, с недугом она справилась быстро, но сейчас держится из последних сил. Если тётушка обижена, пусть не отвечает, если не хочет. Нам важно лишь знать, что с нею всё в порядке».
Вскоре пришёл ответ от Дуннгара.
«Многоуважаемая г-жа Северга! Дорогая душенька Рамут!
Наша драгоценная супруга г-жа Бенеда жива, вполне здорова и бодра. Вкалывает, как проклятая, несмотря на то, что по благословению богини нашей пребывает на сносях: Верглаф, новенький наш, постарался. Но дома её не удержишь, сами знаете. Так что обидами себя изводить некогда ей. А что не отвечали на письма, за то просим великодушно простить нас! Пусть дражайшая голубушка Рамут не переживает и ни в коем разе не болеет. Здоровья ей крепкого, сил и ума цепкого для учёбы. Скучаем мы все тут по ней, шлём привет и поклон».
Рамут тихо роняла слёзы облегчения на подушку, прижимая письмо к груди.
— Ну, вот видишь, ничего с тётушкой не случилось плохого, — молвила Северга, поглаживая её по волосам. — Всё хорошо. Вон, даже пополнение в семействе ждут... Так что зря ты себя изводила, детка.
А уже спустя два дня после получения этого письма, поздним дождливым вечером дом оповестил их о прибытии гостьи. Рамут, напившаяся на ночь успокоительных капель, даже не проснулась от звона, и Северга, набросив плащ, вышла в сырой полумрак двора. Из повозки неуклюже выкарабкивалась сама Бенеда — в свободном, мешковато сидящем кафтане. Его полы распахнулись, открыв огромный живот под складками просторной рубашки.
— Тётя Беня! — вскричала Северга, подскакивая и подавая ей руку. — Зачем же ты ехала — на сносях-то? Написала бы...
Бенеда, пыхтя и отдуваясь, вылезла. И сразу, без приветствий и предисловий, спросила:
— Где Рамут? Что с ней?
— Так дома, в постели, где ж ей быть ещё в такой час! — ответила навья, с улыбкой любуясь округлившейся, необъятной Бенедой, даже в своём глубоком «интересном положении» не утратившей звериной неуёмной силы и напора. Лохматые бакенбарды снова топорщились на угрюмо-встревоженном лице костоправки. Северга живо представила себе, как вся семья отговаривала её от поездки, но если тётушка Бенеда что-то решила, остановить её не мог никто. Даже готовое вот-вот родиться дитя.
Пришлось проводить её в дом. Шагала Бенеда вразвалочку, но споро, от поддержки отказалась:
— Чай, не хворая я, сама ходить могу покуда.
Остановившись на пороге комнаты Рамут, она долго смотрела на спящую девушку, а потом шумно выдохнула с облегчением. Северга испытала укол совести: зря она обмолвилась в письме о болезни дочери — это, наверно, и заставило Бенеду сорваться в город, к ней. Но откуда ж навье было знать, что тётушка — в ожидании очередного отпрыска?
— Дитятко ты моё, — вздохнула костоправка, присаживаясь на край постели и склоняясь над Рамут.
Глаза девушки открылись и несколько мгновений смотрели на гостью, медленно наполняясь слезами, а потом Рамут села и порывисто, судорожно обняла Бенеду.
— Тётя Беня... — заплакала она.
— Чего ревёшь-то? — Зычно-грудной, сильный голос костоправки дрожал от глубинного волнения. — Чего сопли-то развела?.. Ну-ка, перестань! Перестань, кому сказала... А то я сейчас сама с тобой зареву!..
Глаза у неё и правда увлажнились и усиленно моргали: гладя племянницу по голове, знахарка старалась удержать слёзы.
— Прости меня, тётя Беня, — всхлипывала Рамут, уткнувшись тётушке куда-то в шею.
— Всё, всё. — Костоправка успокоительно похлопывала её по лопатке. — Прощать нечего, дитятко. Кто я, чтоб держать тебя? Вольна ты жить где хочешь и с кем хочешь. Тем более, не с чужими людьми — с матушкой родной. — И, подцепив пальцем подбородок Рамут, спросила с усмешкой: — Учишься тут, что ли?
— Да, тётушка, — вытирая слёзы, улыбнулась девушка. — Тут без этого никак. Если хочешь врачеванием заниматься — предъяви бумажку, что ты этому учен. Да не у кого-нибудь, а во врачебной школе.
— Придумают же в городах мороку! — хмыкнула знахарка. — Я как-то всю жизнь без бумажек обхожусь — и ничего. Никто ничего не проверяет, хоть и знают обо мне многие.
— Ну, сёла редко проверяют, а в городе с этим строго, — вздохнула Рамут. И спросила с робкой улыбкой: — Можно потрогать?
— Да трогай, гладь, — усмехнулась Бенеда, прикладывая её руку к своему животу. — Верглафова работа. Всё надеюсь девку родить... А ежели опять мальчонка будет — ну, я не знаю тогда!.. Не судьба, значит.
— Ой, тётя Беня, зачем же ты ехала в такую даль! — покачала головой Рамут. — Тяжело же...
Бенеда взяла её лицо в свои ладони и чмокнула в обе щеки.
— А чтоб ты, родная, меня своими глазами увидала — живую и здоровую. И ничего не придумывала себе, глупостей всяких в голову не вбивала. И не вздумай мне хворать тут!.. Поняла? Не вздумай.
Рамут бросила укоризненный взгляд на Севергу и обняла тётушкин живот. На пороге тем временем показалась Темань — в шёлковом домашнем халате, но с уложенными волосами, припудренная и в украшениях. Увидев обнявшихся Рамут и Бенеду, она растрогалась до слёз.
— Ох, тётушка Беня, тебе надо скорее устраиваться на отдых! — захлопотала она вокруг беременной знахарки. — Ехать в такую даль на таком сроке — это безумие! Разве можно так?
— Ничего, ничего, — прокряхтела Бенеда. — Мне б только как-нибудь помыться...
— Нет ничего проще! Дом, приготовь тёплую купель и чистые полотенца! — велела Темань.
Как и Рамут в своё время, костоправка подивилась такому обслуживанию со стороны чудо-дома.
— Ну у вас тут и чудеса! — качала она головой. — Это что, вот сюда залезать надобно? — Она показала на мраморную купель, полную воды с душистой мыльной пеной и благовонной солью.
— Именно так, тётушка, — засмеялась Рамут. — Я тоже привыкнуть долго не могла, но оказалось, что жить в таком доме очень удобно! Он сам всё делает: и стирает, и готовит, и посуду моет, и обед подаёт, и сам себя убирает.
— Мда... Час от часу не легче, — пробормотала Бенеда.
После омовения знахарка переоделась в чистое и улеглась в постель. Она покряхтывала и морщилась, и Рамут встревожилась:
— Что такое, тётя Беня? Схватки?
— Да так, ноет слегка — может, с дороги... Ничего, родная, не беспокойся. Может, и ложная тревога. У меня уж было такое дней семь назад. — Костоправка долго не могла угнездиться, проваливаясь в перину. — Ух, мягко-то как... Непривычно. А у меня поясница, будь она неладна, побаливает...
— Ну, не на полу же тебе ложиться, тётушка! — Темань заботливо укрывала знахарку одеялом. — Спокойной тебе ночи и сладких снов!
— И тебе, дорогуша. — Бенеда откинулась наконец на подушку. И, поманив к себе пальцем Рамут, шёпотом спросила: — А где у вас тут... Ну... это... Нужник? Я так, на всякий случай...
— Рядом с купальной комнатой, — улыбнулась девушка.
Но тревога оказалась не ложной. Не успели все в доме улечься, как из гостевой спальни послышались громкие стоны и рык. Все бросились туда — кто в чём: Северга на ходу натягивала штаны и рубашку, Темань куталась в халат, не попадая в рукава, а Рамут, как оказалось, вообще не раздевалась. Видно, своим чутьём она предугадывала, что ночь выдастся бессонная.
— Кажись, и впрямь рожаю я, — прорычала костоправка сквозь звериный оскал. — Где у вас тут можно устроиться-то? Кроватку жалко, кровища сейчас будет... Или тюфячок хоть какой соломенный подстелить... А то перину потом только сжечь и останется.
Тюфяков не нашлось, но Рамут придумала выход: устроить тётушку в купели, подложив ей под спину подушки и усадив на свёрнутые в несколько слоёв полотенца. Едва усевшись, Бенеда взревела и загнула такое многоэтажное нечто, что даже самому пятисотенному Вертверду не снилось. Был бы жив — восхитился бы. Темань сперва покраснела, а потом начала бледнеть — видно, при мысли о предстоящей «кровище». Бенеда зыркнула на неё.
— Чего посерела, как глиста? Топай-ка отсюда, пока в обморок не хлопнулась. — И добавила, обращаясь к Рамут и показывая на её дорогую рубашку: — Кружавчики-то сними, сейчас ведь с головы до ног уделаешься...
Рамут переоделась в свои простые вещи, привезённые из Верхней Геницы, и закрылась с тётушкой в купальной комнате.
Ни о каком сне, конечно же, не могло быть и речи. Из купальной то и дело доносился хриплый, низкий рёв, будто там билось в смертельных муках какое-то огромное чудовище. Темань сидела на постели бледная и грызла ногти.
— Может, стоит вызвать врача? — дрожащим голосом проговорила она.
— Справятся, — уверенно кивнула Северга. — Тётушка сама всю жизнь роды принимает, а Рамут — её ученица, уже почти готовый врач.
Бенеда тем временем так заревела, что стёкла в доме вздрогнули, а в глазах Темани студнем задрожал ужас. Северга усмехнулась:
— Всё ещё хочешь стать матерью?
— Уже не уверена, — пробормотала супруга.
Навьи обычно рожали быстро, управляясь за два-три часа, но дело уже шло к утру, а в купальной что-то застопорилось. Костоправка перестала не только рычать, но и стонать, а между тем крика младенца не было слышно. Наконец показалась Рамут — сосредоточенно-бледная, с высоким, как звонкая струна, напряжением в широко распахнутых, застывших глазах.
— Тётя Беня не может разродиться, — сказала она. — Мне придётся делать разрез. Матушка, помоги немного, ладно?
— Я в твоём распоряжении. Говори, что делать. — Навья поднялась, закатывая рукава.
Темань осталась в спальне нервничать в одиночестве, а Северга с Рамут вошли к измученной роженице. Глаза Бенеды ввалились, словно у умирающей, осенённые усталыми тенями, пряди волос липли к покрытому испариной лбу. Впрочем, в тёмных зрачках у неё по-прежнему горел неукротимый, неугасимый огонёк, колюче-звериный и упрямый. Она не собиралась сдаваться.
— Застряли мы, — проскрежетала она зубами. — Схваток нет... Дольше ждать нельзя, будешь резать, Рамут... Ничего другого не остаётся. Вот только внушение на меня не действует, в том-то и беда... Придётся так.
«Так» — то есть, без обезболивания, в полном сознании бороться с клыкастым зверем-врагом, терзающим тело. Кто был на это способен? Какой силой нужно было обладать, какой выдержкой и волей к жизни, чтоб вытерпеть такое? Рамут так побелела, что Северга уже хотела бросаться к ней и ловить в объятия, но девушка устояла, лишь закусив губу и глядя неподвижно перед собой потемневшими глазами, полными ужаса и решимости. Бенеда похлопала её по руке.
— Ну-ну... Ничего, дитятко, я сдюжу. Выпила б хмельного, да нельзя. Ты, — обратилась она к Северге, — принеси деревяшку какую-нибудь или что у вас там есть — в зубы мне вложить. И держать меня будешь.
Деревяшки не нашлось, Северга толсто обмотала носовыми платками столовый нож. Рамут тем временем развернула мягкий чехол с инструментами и ополаскивала хлебной водой скальпель и ножницы, бросила в чарку нить с иглой. Тем же напитком она обмыла Бенеде низ живота и свои руки до локтей. Поднеся лезвие к телу, она на миг закрыла глаза.
— Тётушка... Я не знаю, смогу ли, — пробормотала она сипло. — Мне проще принять роды у десяти незнакомых женщин подряд, чем у тебя... вот так...
— Ты знай режь, доченька, а как боль побороть — это моя забота, — подбодрила её Бенеда. — Давай... Всё, как я тебя учила. Ты всё знаешь, всё умеешь.
Она кивнула Северге, и та вложила ей в рот обмотанный тканью нож, а потом крепко обхватила костоправку, придерживая её под мышками. Тёмные брови Рамут сосредоточенно сдвинулись, резко выделяясь на бледном лице, но рука её не дрожала, когда она повела холодно блестящим лезвием первый надрез. Лёгкое, плавное движение по коже — и капли крови выступили алыми бусинами. Лезвие углублялось в ткани, осторожно рассекало жёлтую жировую прослойку, мышцы. Должно быть, девушка сейчас каким-то образом отключала свою восприимчивость к чужой боли, потому что иначе просто упала бы без чувств. Зато Северга чувствовала всё — по каменному напряжению тела Бенеды, по её загнанно-сиплому дыханию. Крик мог напугать Рамут, лишить её руку твёрдости, и костоправка не издавала ни звука, только закусывала нож, зажмуривала глаза и откидывала голову Северге на плечо.
Края раны Рамут сразу обкладывала кусочками хмари, чтобы унимать кровотечение и уменьшать боль. Вскрыв брюшную полость, она добралась до матки и сделала надрез в ней, точно так же обложив его хмарью, а излившуюся в рану кровь промокала полотенцами. Последних рядом с нею на столике лежала целая стопка, а использованные падали одно за другим на пол. Северга закрыла глаза и просто дышала вместе с Бенедой.
Когда она их открыла, в руках у Рамут уже пищал младенец. Улыбаясь трясущимися губами, девушка показывала его Бенеде. Та, взглянув, разжала зубы и уронила нож себе на грудь.
— Опять парень... Да что ж за наказание... — И прибавила сипло, с надтреснутым отголоском ласки: — Здоровячок... Ну, всё... Молодец, доченька... Отделяй послед и шей.
Мальчик был крупным, с тёмной головкой и таким же пушком по всему телу. Рамут перевязала и отрезала пуповину, отнесла малыша на туалетный столик и очистила ему ротик и носик, а Северга вернула Бенеде в зубы нож. Тот оказался погнутым в двух местах — вот с какой силой стискивали его мощные челюсти костоправки. Нужно было быть могучим зверем, как она, чтобы вынести всё это, ни разу не потеряв сознания.
Швы были наложены образцово, опрятно, стежочек к стежку. Для лучшего заживления и уменьшения боли под брюшную стенку Рамут впустила несколько пузырьков хмари, и они вместе с Севергой начали поднимать Бенеду. Та зарычала:
— Своими ногами дойду, не надрывайтесь!.. Не вывалится из меня ничего, зашито хорошо. Малого не купать! Обтереть только слегка...
Мать с новорождённым были водворены в постель. Морщась, Бенеда держала кроху у груди и властно распоряжалась, куда и как ей подложить подушки, что подать, где взять. Одёжку для младенца она предусмотрительно захватила с собой, предвидя любое развитие событий.
— Молодец, что тут скажешь, — крякнула она, устраиваясь удобнее и ойкая от боли в ране, частично снимаемой хмарью. — Всё сделала как надо, не придерёшься. Чему учить-то её в этой школе, не знаю... Работать ей уже надо, так не дадут ведь крючкотворы-чиновники.
Рамут обморочно-слабо улыбалась: похвала от Бенеды была для неё значимее, чем высший балл от преподавателей. Смыв кровь и переодевшись в чистую рубашку, она шепнула Северге:
— Матушка... Я сейчас, кажется, потеряю сознание. Как-нибудь уведи меня от тёти Бени, чтоб не волновать.
Как Бенеда своей невероятной звериной мощью сладила с тяжёлым противником — болью, так и Рамут проявляла чудеса выверенного до мгновения самообладания. Незримые, натянутые до предела струнки нервов, на которых она держалась во время извлечения младенца, лопались — выдержки хватило только до двери. Едва дверь прикрылась, как Рамут обмякла в руках Северги. Но от костоправки ничего не укрылось.
— Что там? Что такое? — раздался её хрипловато-встревоженный голос. — Рамут!
— Лежи, тётя Беня! Всё в порядке, — крикнула ей Северга, подхватывая дочь на руки. — Я сейчас!
У неё самой подрагивали и подкашивались ноги, будто это не Бенеде, а ей самой только что вскрывали живот без обезболивания. Рот пересох, нутро ёкало, и до скрежета зубов хотелось надраться в лоскуты. Сквозь этот сумасшедший комок дрожи пробивался тёплый лучик гордости, восхищения и уважения: какая же Рамут умница!.. Расклеилась чуть-чуть напоследок, но это было простительно. Безумная мысль горячо впилась под сердце: уж не брала ли Рамут часть боли себе?.. Нет, вряд ли. Тогда её руки не смогли бы двигаться так твёрдо и умело, с такой хладнокровной точностью и искусством.
Неся Рамут в её спальню, по дороге Северга чуть не столкнулась с Теманью. Та, зажимая себе рот, пущенной стрелой вылетела из купальной: видно, дом ещё не успел убрать все кровавые следы. Супруга метнулась в уборную, и через мгновение оттуда донеслись звуки рвоты. Да, весёлая ночка выдалась.
Когда Рамут пришла в себя, Северга почти силой влила в неё чарку хлебной воды и поцеловала.
— Молодчина, — прошептала она, держа её медленно розовеющее лицо в своих ладонях. — Ты просто молодчина, детка. Всё, отдыхай теперь.
Она вернулась к Бенеде. Та, полулёжа на подушках, покачивала у груди сына, а тот даже не думал кричать — только позёвывал.
— Как ты, тёть Беня? — спросила Северга, присаживаясь рядом. — Уж прости, что так вышло. Не надо мне было тебя тревожить, писать о том, что Рамут болела у нас. Но я ж не знала, что ты...
— Да ладно тебе, — поморщилась костоправка. — Все живы-здоровы. Охламон, вон, новый прибыл. — Усталый взгляд Бенеды, устремлённый на маленького, мерцал сквозь ласковый прищур. — Нет чтоб в батюшку своего уродиться, беленьким, так он в меня пошёл. Ну, ладно... Какой уж есть.
Бенеда прогостила у них два дня, оправляясь после родов. Её сынуля-крепыш оказался молчуном, и дом ни разу не огласился пронзительным детским воплем. Малыш только покряхтывал и попискивал, давая знать, что голоден или намочил пелёнки. Купальня уже сверкала безупречной чистотой и пахла благовониями, но Темань ещё долго не могла туда зайти: ей мерещились кровавые полотенца на полу и детское место в ведёрке — синюшная сосудистая лепёшка с белым шнуром обрезанной пуповины.
В обратный путь Северга заказала для Бенеды повозку повышенного удобства — для женщин с маленькими детьми, оснащённую кроваткой для младенца и спальным местом для матери. Обслуживали такую повозку носильщики, обученные особо плавному бегу. Стоило это удовольствие вдвое дороже обычной повозки, в которой прижимистая в денежных тратах Бенеда приехала сюда.
После этого визита Рамут с тётушкой обменивались письмами без молчания с какой-либо из сторон. В год получалось по пять-шесть писем.
Рамут искала любые возможности подрабатывать — служила помощницей у разных врачей. Свои особенные способности она поначалу старалась не выставлять напоказ, но их, как и шило в мешке, нельзя было утаить: в некоторых случаях их просто приходилось пускать в ход. Преподаватели недолюбливали её за отличающиеся от общепринятых взгляды, а работающие врачи, напротив, стремились заполучить её в помощницы: больные к ней тянулись, и она повышала выручку своих наставниц, сама получая при этом лишь небольшую долю. Эта работа считалась частью её учёбы, и основной «доход» шёл ей в виде драгоценного опыта.
Однако ей удалось таким образом накопить на оплату одного года обучения на дополнительном направлении — военно-врачебном. Второй год тайком оплатила Темань, а на третий и последний Темань и Рамут скинулись в складчину. Исключительные способности к учёбе позволили девушке успешно пройти в эти три года полный пятилетний курс. Об этом Северга узнала лишь из её свидетельства о врачебном образовании, в котором значилось, какими подвидами лечебной деятельности Рамут могла заниматься.
— Я ведь просила тебя туда не соваться. — Держа в руке долгожданную бумагу, Северга вонзала в дочь клинок тяжёлой, холодяще-тревожной боли, грузом опустившейся ей на сердце.
— Матушка, так я смогу быть рядом с тобой и на войне, — лучисто сияя обезоруживающе-ясным взором, улыбнулась Рамут. — Если тебя ранят в бою, не исключено, что я буду лечить тебя.
— Тебе. Там. Нечего. Делать! — чеканя каждое слово с льдисто-стальным звоном, рыкнула Северга. — Понятно?
— Нет, матушка, непонятно. — Рамут, не сводя с неё этого светлого, непобедимого взгляда, приблизилась вплотную. — Если ты забыла или не заметила, я уже совершеннолетняя и могу сама выбирать, что мне делать в жизни. Если снова будет война, я не стану отсиживаться. Призовут полевым врачом — пойду. — И добавила, смягчая решительный и твёрдый звон в голосе самозабвенной нежностью: — За тобой!
Северге оставалось только яростно, отчаянно рявкнуть: впервые глаза дочери не опускались под её взглядом — более того, они побеждали его своей сиятельной силой. А тем временем в гостиной показалась супруга.
— Дорогая, поздравляю тебя с этим знаменательным событием! — с чарующей улыбкой сказала она, целуя Рамут в обе щеки.
— А с тобой я ещё поговорю, — глухо прорычала Северга. Грозный хрипловатый рокот в её горле не предвещал ничего хорошего.
— О чём это ты? — изогнула Темань изящную тёмно-золотистую бровь.
— А то ты не знаешь, — прошипела навья, ткнув пальцем в одну из строчек свидетельства, где чёрным по белому значилось: «Военный врач». — Ты помогала ей оплачивать это, не уведомив меня!
— Дорогая, девочка должна сама выбирать свой путь, а наш долг — поддерживать любой её выбор, а не делать его за неё, — молвила Темань сдержанно, но твёрдо.
Быть бы ссоре, но Рамут применила запрещённый приём — встала вплотную и закинула тёплое кольцо объятий на шею Северги, одновременно беря в сладкий плен нежной слабости её сердце.
— Матушка, такое событие было бы неплохо отметить, — лукаво улыбнулась она. — Предлагаю пойти в кабак и напиться.
— Мне на службу вставать в треклятую рань, — буркнула навья. Зверь терял волю с каждым синеоким мигом, с каждым взмахом ресниц Рамут, становясь ручным и укрощённым. — Не может быть и речи.
— Ну, — пожала плечами Рамут, — тогда я и одна схожу. Там сегодня наши ребята гуляют. Гудеть будут всю ночь, так что к завтраку, боюсь, ждать меня не придётся.
— Ни на какие пьянки-гулянки ты ходить не будешь, — нахмурилась Северга. — Ещё не хватало!
Темань тоже не одобряла этот способ празднования; по её мнению, гораздо лучше было посидеть за столом дома, пропустив чарочку-другую, раз уж Рамут так хотелось выпить горячительного. От Северги не укрылся блеск предвкушения в глазах супруги, и она процедила сквозь стиснутые клыки:
— Хорошо, я схожу с тобой, но ровно в полночь мы пойдём домой.
Будущие военные врачи гуляли с размахом, занимая несколько отдельных больших столов. Рамут, единственную девушку на направлении, они приветствовали вставанием; компания за каждым столом звала её к себе, и Рамут рассмеялась, не в силах сделать выбор. На неё посыпались поцелуи — в ручку и в щёчку; с развязанных горячительным языков срывались слова с намёками на грани приличия.
— Кхм, полегче с этим, ребятушки, — пресекла эти поползновения Северга, становясь за плечом у дочери.
— Прости, а ты кто? — захохотали поддатые выпускники. — Её ухажёр?
— Я, с вашего позволения, Северга, сотенный офицер войска Её Величества Владычицы Дамрад и мать вот этой юной госпожи, — сурово представилась навья. — Если замечу малейшее неуважение к ней — полетите отсюда вверх тормашками и без зубов. Это я обещаю.
— Ого! — вскричали однокашники её дочери. — Рамут, вот так матушка у тебя! Почтём за честь лечить её на поле боя!
За общий стол Северга не села: тогда ей пришлось бы вливаться в разговор, а хмельной трёп этих юнцов не представлял для неё интереса. Весь вечер она сидела у стойки и цедила один-единственный стакан хлебной воды со льдом, приглядывая за Рамут. К навье прицепился какой-то пьяный забияка — дескать, она заняла его место, и никакие разумные доводы на него не действовали. Северга, не стесняясь в выражениях, указала ему направление, по которому ему следовало пойти сегодня.
— Поединок! Немедля! — оскорблённо вскукарекнул тот, вытаскивая саблю.
Поймав испуганный взгляд Рамут, Северга ободряюще подмигнула, а в следующее мгновение любитель подраться уже без памяти валялся у стены вверх ногами, снесённый мощным ударом хмарью.
— Ну и хватит с тебя, — хмыкнула навья, допив остатки разбавленной талым льдом хлебной воды на дне своего стакана.
— И это было правильно, господа! — пьяненько воскликнул кто-то из выпускников, вскинув вверх палец. — Выпьем за это! Госпожа Северга, за тебя!
Раз уж тост провозглашался в её честь, навья вынуждена была подойти к столу и с поклоном опрокинуть чарочку вместе со всеми.
В полночь она отволокла икающую Рамут к заранее заказанной повозке, закинув её руку себе на плечо. На сиденье дочь провалилась в беспамятство, а Северга хмуро размышляла о том, как добиться того, чтобы Рамут в случае войны не призвали. Устав и военные законы навья знала назубок; покопавшись в памяти, она извлекла на свет положение об освобождении от службы для женщин с несовершеннолетними детьми — одним и более, до достижения ими соответствующего возраста. Сама Северга, родив Рамут, освобождением так и не воспользовалась. Впрочем, в разные годы это положение то отменяли, то вновь возвращали — в зависимости от того, были ли у Дамрад крупные военные походы.
Нужно было побыстрее подыскивать Рамут мужа. «Да уж, задачка, — кусала губы Северга, обнимая и поддерживая спящую у неё на плече дочь. — Легче сказать, чем сделать...» Навязывать девочке брак? От мысли об этом в груди всё каменело, а брови нависали угрюмой тенью. А между тем из повозки Рамут пришлось выносить на руках: ту совсем укачало и развезло, и она впала в глубокое хмельное забытьё.
Впрочем, вопрос решился сам собой: брачное предложение пришло уже спустя месяц от Владычицы Дамрад. Она приглашала Севергу с Рамут в свой дворец на смотрины жениха.
«Поверь, дорогая Северга, из всех возможных соискателей руки твоей дочери этот — достойнейший», — писала государыня.
Рамут в это время только начала самостоятельное обслуживание нуждающихся в помощи. В городе её уже хорошо знали со времён её подработки помощницей врача, и вызовы поступали не так уж редко, как это обычно случалось у начинающих лекарей. На воротах дома висела табличка, и каждый день кто-нибудь звонил, а порой и среди ночи дом докладывал:
«Госпожа Рамут, к тебе пришли по поводу лечения».
Вскочив с постели, Рамут быстро одевалась, хватала свой чемоданчик с инструментами и снадобьями и садилась в ждущую у ворот повозку посетителя. Можно сказать, она была нарасхват. Чаще всего её звали на роды, но порой попадалась и работа для её способностей костоправки. Несколько раз ей довелось пришивать отрубленные в поединках руки и ноги и заштопывать вспоротые животы, а младшему сыну градоначальницы она приживила на место отхваченный в драке нос, причём очень тонко, без шрама. Плату сразу после исполнения работы от этого молодого забияки, «золотого мальчика», она получила возмутительно маленькую, но несколько дней спустя ей прислали кошелёк с деньгами, живые цветы в горшке, дорогое вино и коробку пирожных — благодарность от матушки драчуна.
— Но я не хочу сейчас обзаводиться мужем! — воскликнула Рамут, норовисто вскидывая подбородок. — Я хотела подождать ещё несколько лет, пока мой заработок не станет более-менее сносным и постоянным, а уж потом...
— Детка, я всё понимаю и рассуждаю примерно так же, но... «Хочу — не хочу» — это не те слова, которые уместны в данном случае, — вздохнула Северга. — Если за дело берётся Владычица, существует только одно слово — «надо». Надо ехать, милая. Ты не расстраивайся заранее... Кто знает, может, он тебе и понравится.
В приглашении упоминалась и супруга Северги, но Темань и слышать не желала о том, чтобы ехать к Дамрад.
— Нет, ни за что, — передёрнула она плечами. — Я не хочу встречаться с ней, меня от неё ужас берёт!
— Дорогая, приглашение от Владычицы равняется вызову в приказном порядке. — Северга скользнула ладонями по зябко поёжившимся плечам жены.
— Мне всё равно, чему оно там равняется. Езжайте вдвоём, я не поеду. — И Темань, нервно сбросив руки Северги, вышла.
Новый щегольской кафтан — чёрный, с золотыми пуговицами, бархатными лацканами и отворотами рукавов — сидел на красавице Рамут безупречно; свою единственную драгоценность, сапфировое ожерелье с серьгами, она везла с собой в шкатулке, опасаясь надевать в дороге. Светлые брюки цвета отвара тэи с молоком украшали пышные шёлковые банты у колен, а жемчужно-серые полусапожки совпадали оттенком с перчатками. Одета Рамут была со всем возможным городским лоском, вот только счастливого света это её глазам не прибавляло.
Дворец Белая Скала встретил их вычурным мраморным холодом своих огромных покоев — последнее творение зодческого гения Вороми. Леденящим, трепетным касанием он задевал нервы Северги, будя воспоминания о матери. Рамут озиралась с благоговейным любопытством во взоре и приоткрытым от восхищения ртом.
По величавым изгибам лестницы к ним спускалась Дамрад в белом наряде. Волосы серебристо и свободно струились по её плечам и спине, спускаясь ниже пояса, лишь две передних пряди были изящно заведены назад и схвачены на затылке усыпанным алмазами гребнем. Волна холода катилась впереди неё, ледяными стрелами разбрасывались её сверкающие глаза, а каблуки цокали, словно морозные молоточки. Когда Владычице оставалось несколько ступенек, Северга образцово вытянулась в воинском приветствии, а Рамут, словно охваченная оцепенением, застыла столбом с остекленевшим взглядом. Это была вопиющая непочтительность, но Северга уже не могла помочь или подсказать: до кивка государыни полагалось держать стойку и хранить молчание. Дамрад же не сводила своего сковывающего душу морозом взора с девушки. Учитывая особенную страсть повелительницы к красивым женщинам, Рамут сейчас находилась в самом средоточии её опасного, бритвенно-острого внимания.
— Дитя моё, что с тобой? — засмеялась государыня оскольчато-звонко и, не дождавшись от Рамут поклона, пощёлкала перед её лицом пальцами. — Отомри же!
Рамут вздрогнула и согнулась в запоздалом поклоне, а Дамрад поцеловала её в лоб, ещё раз окинув тягуче-ласковым, сладострастно мерцающим взором.
— Дивное создание! Просто дивное, — проговорила она, приветственным кивком позволяя Северге встать вольно. И мурлыкнула с ядовито-медовой улыбкой: — М-м... Признаюсь откровенно, мимо такой девушки я и сама не прошла бы... Но у нас для неё есть иное предложение. Впрочем, об этом чуть позже. Ты, кажется, под впечатлением от дворца, моя дорогая? — Дамрад окинула взглядом необъятное, тоскливо-гулкое пространство парадного зала. — Это — творение даровитых рук твоей бабушки. Хочешь на неё взглянуть? Идём, я покажу тебе.
Рамут с Севергой оставалось только следовать за государыней к месту последнего упокоения знаменитой зодчей. В тихой, сумрачной нише застыло в каменном плену стены изваяние женской фигуры; мраморный лик был исполнен неземного покоя, а сквозь щели сомкнутых век просачивался далёкий, зачаровывающий свет. Тем же светом мерцали жилки на скрещенных руках.
— Это Воромь, дитя моё, — негромко, но с торжественной отчётливостью сказала Дамрад, беря Рамут под руку и подводя поближе. — Матушка Северги. Дар её был столь велик, что и по сей день во всей Длани не сыщется равных ей. Да и во всей Нави, думаю.
Они постояли немного в благоговейном молчании. Северга, созерцая навеки окаменевшее лицо матери, вновь ощущала сердцем призрачное томление скорби. Всё-таки этот дворец слишком цеплял нервы, он подавлял каким-то немыслимым сочетанием монументального величия, художественной вычурности, холодного пространства и одинокой тоски, звенящей в каждом мраморном изгибе, в каждой колонне, в каждой балясине перил. Это была лебединая песнь матушки — песнь-памятник, песнь — вызов небу, крик тоскующей души.
— Это чудесно, что вы приехали, но я не вижу прелестной Темани, — заметила вдруг Дамрад. — Отчего она не прибыла?
— Государыня, моя супруга почувствовала себя нездоровой, — пришлось соврать Северге, дабы хоть как-то оправдать отказ жены ехать к повелительнице. — Она передаёт свои глубочайшие извинения.
— Что ж, мне не остаётся ничего иного, как только с сожалением и огорчением принять их, — молвила Владычица. И добавила с жутковатым, горьковато-морозным мраком в глазах: — Но сдаётся мне, что под нездоровьем кроются иные причины. Просто твоя несравненная супруга почему-то не хочет меня видеть, и это меня весьма печалит. Заслужить её неприязнь — несчастье для меня, ибо я питаю к ней лишь искреннее восхищение, и видеть её здесь сегодня почла бы за великую радость. Ну что ж, — подытожила она, переходя с грустно-задумчивого тона на сдержанно-сухой и деловой. — Очень жаль. Перейдём к делу, ради которого я вас и пригласила.
Эта проницательность пробирала мурашками и леденила душу. Северга не нашла, что ответить, а Дамрад знаком велела им с Рамут следовать за ней.
В просторной, неуютной гостиной с высокими стрельчатыми окнами и огромным камином (впрочем, определение «неуютный» подходило ко всему дворцу) их ожидал светловолосый мужчина в чёрном. Он сидел в кресле, глядя на огонь, а при появлении Дамрад с гостьями поднялся на ноги и замер в позе почтительного внимания, как бы говорившей без слов: «Я к вашим услугам». Северга сразу узнала его: это был Вук, помощник Её Величества по особым поручениям, посвящавший навью под помостом для казни в тонкости работы палача.
Но вот странность: в его глазах, показавшихся Северге в прошлую встречу такими же холодными, как у неё самой, при виде Рамут проступило мечтательное восхищение, словно он стоял на пороге влюблённости. Темань с присущей ей склонностью к красивым выражениям сказала бы, что он был в одном взмахе ресниц от этого глуповато-счастливого, сладкого состояния души.
— Ну вот, собственно, и наш соискатель, — сказала Дамрад, останавливаясь рядом с Вуком и окидывая его хозяйским взором. — Прошу любить и жаловать, как говорится. Зовут его Вук, и он служит у меня помощником по особым поручениям. Весьма ответственная должность — и недурно оплачиваемая, к слову, если вас беспокоит вопрос благосостояния будущей семьи. Он не будет сидеть на шее у супруги, напротив — сможет сам прокормить и её, и деток, если таковая необходимость возникнет.
Вук поклонился Северге и отдельно — Рамут, сопроводив свой поклон светлой и открытой улыбкой. Эта улыбка ворвалась неожиданным лучом в сумрачное пространство гостиной, осветив его тёплыми бликами, мягко толкнулась в душу Северге и изумила её. Нет, что-то здесь было определённо не то. Внешне — всё тот же Вук, один в один, но в его глазах проступало нечто новое и странное. И это странное почему-то нравилось Северге. Она не могла дать этому названия, но с удивлением понимала, что оно некоторым образом родственно самой Рамут. И доказательством стала ответная улыбка, озарившая лицо дочери и сделавшая его поистине прекрасным. Жених и невеста стояли и улыбались друг другу, словно забыв о существовании Северги и Дамрад. Владычица хитро подмигнула навье:
— Ты тоже замечаешь? Кажется, между этими двоими уже что-то происходит, да?
Вук будто опомнился и стёр улыбку, и её отражение тут же угасло и на лице Рамут. Мелькнувшая было искорка спряталась, и в комнате как будто стало темнее и холоднее.
— Почему твой выбор пал именно на нас, государыня? — спросила Северга, пытаясь понять, какие чувства вдруг заворочались в ней, разбуженные этой искоркой.
Дамрад кивнула Вуку.
— Расскажи сам.
— Слушаюсь, Владычица, — поклонился тот. — По долгу своей службы мне доводилось встречаться с госпожой Севергой. Тот же долг обязывал меня узнать о ней основные сведения — в том числе и то, что у неё есть дочь по имени Рамут. Я сперва не придал этому значения, но потом те же служебные дела занесли меня в Высшую врачебную школу Дьярдена. И там я увидел её. — «Её» он произнёс ласково и смело, вскинув искрящийся взгляд на девушку, и тут же с некоторым смущением поправил себя: — То есть, госпожу Рамут. Она меня не видела, так как была занята беседой. Я узнал, кто она... Когда государыня завела речь о моём браке и спросила, не имею ли я сам кого-нибудь на примете, я без колебаний назвал её имя.
— Ну, а я ответила, что против выбора Вука не имею возражений, — закончила Дамрад. — Теперь дело за малым — выяснить, как к этому относится наша дорогая Рамут. Но мне кажется, её взгляд и улыбка сами всё за неё сказали, м-м? — И Владычица многозначительно двинула бровью.
— Мне... Мне нужно подумать, — смущённо запнувшись, пролепетала девушка.
— Конечно, подумай, взвесь все за и против, — кивнула Дамрад. — В качестве одного из доводов «за» я приведу неплохое приданое: золото в количестве пяти сундуков и большой особняк в столице со всей обстановкой.
— В столице? — нахмурилась Рамут. — То есть, я должна буду покинуть Дьярден?
— Видишь ли, дорогая, я хотела бы, чтобы Вук остался при мне — то есть, на своей нынешней должности. Я очень ценю его как моего слугу и слугу государства, а потому не хочу терять. Иными словами, это моё обязательное условие. — Поцокивая каблуками, Дамрад прошлась вокруг девушки, смахнула незримую пылинку с её плеча.
— Государыня, боюсь, мне будет трудно освоиться на новом месте, — проговорила Рамут слегка дрогнувшим, приглушённым голосом. В ней боролись робость перед Владычицей и её собственная воля. — Я ещё не очень давно служу врачом, но в Дьярдене уже заработала кое-какое имя. Меня многие знают и обращаются ко мне. А в столице... кто я буду такая? Придётся начинать всё с нуля.
— Милая моя, если ты толковый врач, доброе имя ты сможешь заработать всегда и везде, — медоточиво улыбнулась Владычица, обхаживая её кругом и приближая подкрашенные губы почти к самому её уху. — На это, конечно, потребуется некоторое время, но оно стоит того. Став столичным врачом, ты сможешь зарабатывать совсем другие деньги. Если тебя волнует, на что вы будете жить, пока ты осваиваешься и завоёвываешь доверие здешних жителей, то об этом можешь не беспокоиться: как уже было сказано, Вук придёт к тебе не с пустыми руками, а с приданым и собственным доходом. Он у нас отнюдь не бездельник, а большой трудяга. И денежки свои получает не зря.
С этими словами Дамрад похлопала своего помощника по плечу.
— Благодарю за высокую оценку моих скромных усилий, Великая Госпожа, — чуть поклонился тот.
— Хорошо, государыня, с этими доводами я согласна, — тихо молвила Рамут. — Время, упорство и трудолюбие помогут мне добиться положения на новом месте. Но... Мне очень не хотелось бы разлучаться с матушкой. Ведь если я уеду, видеться нам будет трудно.
Глаза Дамрад заблестели и сузились до мерцающих щёлочек, а уголки губ тронула нехорошая улыбочка, от которой Северга вздрогнула, ощутив жаркий толчок в груди: там ворочался, просыпаясь, зверь-убийца.
— Ах, вот оно что, — промурлыкала Дамрад, кивая. — Понимаю, понимаю... Кому, как не мне, понять!
Её палец скользнул сперва по плечу Рамут, а потом чиркнул, будто огниво, по парадному наплечнику Северги. Тяжёлая пелена ярости накрывала навью, кровь кипела и стучала в висках, а сердце превратилось в пылающий кусок угля, и она вынуждена была прилагать невероятные усилия, дабы удержать зверя в узде. Это было просто проклятие какое-то. Сколько ей ещё придётся защищать её хрустально-чистое сокровище от посягательств и домыслов?
— Что ж, это тоже не очень сложно и вполне решаемо, — приподняла Владычица один уголок губ и одну бровь, встав у Рамут за плечом и выстрелив оттуда в Севергу дразнящим зверя взглядом. — Всего-то нужно перевести твою матушку на службу сюда. Ну, а заодно можем и повысить её — в качестве подарка на твою свадьбу. Как насчёт новых наплечников, Северга? Ты проявила себя как выдающийся воин, и я думаю, тебе уже по плечу стать военачальником старшего звена.
— Великая Госпожа, я благодарю тебя за оказанное доверие, но на высокой руководящей должности мне будет не по себе. — Северга всеми силами старалась говорить, а не рычать, а также сдерживать пульсирующую дрожь сжатых кулаков, но голос её всё же хрипло подрагивал. — Не потому что не разбираюсь в этом — я знаю всю эту кухню изнутри и службу пятисотенного потянула бы при необходимости. Просто водить в бой сотню мне привычнее, это моё место, на котором я себя чувствую... ну, как рыба в воде. И лучше будет, если я на нём останусь.
— Дорогая моя Северга, на привычном месте всегда удобнее, разумеется. — Дамрад подошла к навье и вкрадчиво-ласково взяла под локоть. — Но не задержалась ли ты на нём? Подскажи, сколько уже лет ты носишь наплечники сотенного?
— Двадцать лет, Великая Госпожа, — ответила Северга, а зверь от прикосновения руки Владычицы хрипел и бешено топорщил шерсть на загривке.
— Ну вот! — Государыня подцепила пальцем бахрому наплечника, покрутила Северге пуговицу. — Наша дорогая Рамут, перебравшись из вашего захолустного Дьярдена в Ингильтвену, повысит свой уровень, давай-ка и ты вместе с нею осваивай новые высоты. Расти надо над собой, моя дорогая, совершенствоваться. Да, высокий пост — высокая ответственность. А как ты думала? Но я более чем уверена, что ты справишься. Если тебе дорог твой дом, то можно переехать в столицу вместе с ним — для этого потребуются усилия всего одного зодчего и дюжины рабочих. Всё будет устроено наилучшим образом и не доставит тебе никаких хлопот, я всё возьму на себя. Поверьте, дорогие мои, непреодолимых препятствий нет, всё можно решить и всё уладить.
А Вук опять затеял игру во взгляды и улыбки, и пожалуйста — Рамут снова растаяла, на её щеках вспрыгнули ласковые ямочки, а глаза заблестели.
— Ну... Если всё можно уладить — и матушку перевести, и даже дом сюда переправить, то... — начала она неуверенно, то и дело поглядывая на жениха. Вук ободряюще улыбнулся, и девушка закончила: — То я, наверно, согласна.
— Ну, вот и замечательно! — Дамрад торжествующе соединила их руки, вся сияя довольством.
Зверь дышал, роняя пенную слюну; ему нужно было выбросить свою ярость на свободу, иначе его сердце просто не выдерживало, готовое лопнуть, как переспелый плод. На Дамрад он своё бешенство обрушить не мог, поэтому вперил тяжёлый взгляд в Вука и прорычал хрипло:
— Погоди-ка, Владычица, разреши мне устроить своё испытание жениху.
— Изволь, — ответила Дамрад, двинув бровью. — И что же это за испытание?
— Для него потребуется просторное помещение и парочка мечей. — Северга приблизилась к Вуку вплотную и как бы случайно задела его плечом.
Это был вызов, и Вук его уловил, но не струсил, не отвёл смелого и ясного взгляда. Покачнувшись от толчка, он посторонился и снова сверкнул широкой улыбкой.
— Хочешь в бою моей силы попытать, госпожа? Изволь! Готов с превеликой радостью, — сказал он.
— Хм, как любопытно! — молвила Дамрад заинтересованно. — Зрелище обещает быть захватывающим! Зрелища я люблю. Что ж, пожалуйте в оружейную палату: там и места достаточно, и клинки любых видов к вашим услугам.
Губы Рамут испуганно задрожали, она в миротворческом порыве шагнула навстречу Северге, пытаясь встать между нею и Вуком.
— Матушка, Вук... Не надо, прошу вас.
— Не бойся, милая Рамут, — ласково сказал жених. — Мы с твоей матушкой просто шутим.
— Я бы не сказала, что шучу, — процедила Северга. Но, не выдержав умоляющего взгляда дочери, добавила мягче: — Детка, смертоубийства не будет, обещаю.
Оружейная палата раскинулась вширь и ввысь необъятным, мраморно-зябким пространством, полным отблесков стали. Оружие всех видов висело на стенах и сверкало у колонн на подставках, а пустые доспехи казались призрачными фигурами убитых воинов.
— Неплохое собрание, правда? — Дамрад прошлась вдоль стены с мечами и кинжалами, окидывая богатства взором, в котором отражался морозный, безжалостно-стальной отсвет. — Выбирайте то, что вам по руке.
Северга вынула из подставки средней длины меч, не слишком тяжёлый, на вид острый и прочный. Зеркальный блик холодно пробежал по клинку, когда навья вынула его из ножен.
— Ну, красавчик, защищайся, — усмехнулась она.
Вук длинным тяжом из хмари захватил на стене меч и притянул его к себе — лихой приём, но на многое повидавшую Севергу он впечатления не произвёл.
— Кого ты хочешь удивить, приятель? — холодно оскалилась она. — Я такой петлёй тебя за шею подвешу.
— Ну, надо же мне перед невестой покрасоваться, — белозубо и незлобиво рассмеялся Вук. — Тебя, может, и не удивит, но девушек впечатляет.
Навье мерещилось в нём что-то от Гырдана, как ни странно. Тот тоже был хлёсток на язык — мог и над собой посмеяться, и Севергу дружески поддеть. Но зверь жаждал проверить на прочность этого синеглазого пройдоху, и навья с рыком бросилась в бой. Зазвенели клинки; Вук отбивал удары с силой и умением опытного воина, но в его движениях чувствовалось уважение и какая-то подкупающая прямота и искренность. Он не юлил, не делал обманных выпадов, был честен и предсказуем. Впрочем, он, скорее, благородно и грамотно позволял угадывать и просчитывать свои действия. Он сдержанно и хладнокровно вёл не смертельный, а показательный поединок, и Северга это тоже оценила.
— Ты сражаешься не как гражданский, — заметила она, отступая после отбитого Вуком удара. — Ты был воином?
— Кем я только не был в жизни, — ответил тот, отсалютовав мечом.
Северга выхватила из ножен свою саблю:
— Усложняем задачу.
Вук не растерялся и петлёй из хмари сорвал со стены второй меч; на сей раз это красивое движение было оправдано: Северга мчалась на него с двумя клинками сразу. Скорость поединка тоже возросла вдвое, удары сливались в один сплошной лязг, сыпались искры, противники крутились, вертелись и скакали по хмаревым лесенкам. Непосвящённому и слепому к хмари наблюдателю показалось бы, что они бьются, летая в воздухе.
— Мне это померещилось, или ты какой-то другой? — Северга сделала сальто, зацепившись рукой за хмаревую петлю, и подсекла мечом ноги Вука.
Тот ловко увернулся, и его ступни остались целыми. Голубые глаза излучали светлую, иномирную силу, тёплую и полную достоинства.
— Возможно, — сказал он.
Северга обладала не только наблюдательностью и хорошей памятью на лица, но и чутким ухом на голоса. «Возможно» прозвучало выше, мягче, светлее и как-то моложе, что ли... Это был совсем другой Вук, не тот, который давал ей наставления перед казнью. Или, может, она тогда его плохо разглядела? Освещение-то под помостом было не ахти...
Перекувырнувшись в воздухе и приземлившись на пол, она припала на колено и отбила удар Вука скрещенными клинками, закрутилась в бешеном вращении и нанесла несколько сокрушительных ударов подряд, точно лопастями мельницы. У противника подвернулась нога, и он упал. Северга приставила острие меча к его горлу.
— Всё, приятель, бой окончен, ты убит. Но в целом было недурно.
Она помогла Вуку подняться, убрала саблю в ножны, а меч вернула на место. Объятия Рамут тут же горячо сомкнулись на её шее:
— Матушка...
— Великолепно, великолепно! — хлопая в ладоши, воскликнула Дамрад. — Благодарю, потешили вы меня отменно! Вы оба блистательны. — И мурлыкнула обольстительно-сладко, скользнув пальцем по щеке прильнувшей к Северге Рамут: — Милая, ты зря так испугалась. Видишь, никто не пострадал, всё в порядке. Твоя матушка и будущий супруг вовсе не собирались убивать друг друга. Это была небольшая проверка. Разведка боем, так сказать.
Северга и сама не знала, зачем ей был нужен этот бой. Сбросить напряжение и ярость? Вероятно. Зверь как будто немного выдохся и свернулся клубком, но одним глазом ещё поглядывал, в любой миг готовый снова подняться. А ещё она получше рассмотрела будущего зятя, и он ей понравился со второго взгляда больше, чем в тот раз. Ничто так не раскрывает личность во всей красе, как поединок, и Северга осталась приятно удивлена увиденным.
Потом был обед и развлекательное зрелище — пляски красивых девушек и наложников Владычицы. Северге было не особенно интересно смотреть на мускулистые, лоснящиеся мужские тела, извивавшиеся перед нею, её глаз больше привлекали девицы с гибкими фигурками, едва прикрытыми откровенными нарядами. Среди них по-особому выделялась красотка Санда; её чёрно-серебристое танцевальное облачение состояло из верхней и нижней части, а живот оставался голым. Отплясывала наследница престола так, что просто глаз не отвести — срамота и красота. Если б к её вихляющим бёдрам привязать метлу, подумалось Северге, она вымела бы весь пол в трапезной палате дочиста. Дочь Дамрад сладострастно извивалась, обжигая гостей роковым блеском очей, а навье вспоминались неторопливо-чинные, старинные пляски на свадьбе Бенеды... И танец с Рамут, нёсший их на радужных крыльях в звёздную бесконечность.
Бешеная пляска похоти кончилась, и её сменил один из тех старых медленных танцев. Девушки в уже пристойных, пышно-складчатых нарядах закружились по залу с изящными, гибкими молодыми навиями.
— Разреши тебя пригласить, милая Рамут, — поклонился Вук.
Он увлёк её на середину трапезной, а прочие пары образовали около них круг. Танцевали жених с невестой красиво и слаженно, будто всю жизнь вот так кружились, отрабатывая движения. Ноги Рамут не плясали — они порхали, а Вук придерживал её за талию бережно и почтительно, но уверенно — твёрдой, но ласковой рукой. Наблюдая за дочерью в объятиях мужчины, Северга ловила себя на ревнивом жжении под сердцем, но она была готова на всё, лишь бы война никогда не коснулась Рамут, не обожгла и не покалечила тело и душу.
Поймав испытующе-многозначительный взгляд Дамрад, Северга вновь ощутила в себе тяжёлое дыхание зверя: на коленях у Владычицы устроилась её обожаемая дочурка. Государыня играла с её длинными чёрными косицами-змеями, ласкала подушечками пальцев гладкую кожу открытых плеч, и намёки ядовитыми иглами вонзались зверю под кожу, заставляя его хрипеть в удушающем бешенстве. Северга влила в себя огромный бокал хлебной воды и со всего размаху разнесла его об пол на тысячу хрустальных брызг.
— Пусть это будет меньшим из зол, которое встретится на твоём пути, детка, — хрипло проговорила она, вперив взгляд в подошедшую Рамут. — И пусть твоё сердце никогда не разобьётся, как этот кубок.
Её примером заразились все, и в течение некоторого времени вокруг только и слышалось, что «дзинь-дзинь-дзинь». В заключение сама Дамрад, выпив до дна, разбила свой кубок.
— Счастья будущим супругам, — произнесла она.
Видно, ей нравилось злить зверя. Пользуясь своей властью, она то давала ему вздохнуть, то опять всаживала иглы под шкуру, а напоследок просто обварила его кипящей смолой. Рамут и Северге отвели одну гостевую спальню на двоих — с одной широкой кроватью. Навья попыталась потребовать либо раздельные комнаты, либо одну, но с двумя кроватями, но ей сказали, что таково распоряжение Владычицы. А сама государыня уже ушла отдыхать.
— Издевательство, — прорычала Северга, срывая с себя в спальне саблю и сбрасывая сапоги. — Готова спорить, она нарочно это делает!
— О чём ты, матушка? — Рамут раздевалась задумчиво и неторопливо, бережно складывая и вешая одежду на стул. Из дорожного узелка она достала ночную рубашку и шапочку.
— Да о том! — Северга присосалась к горлышку фляжки, зажмурилась от хмельного огня в горле. — Она хочет, чтобы мы переступили грань. Ну ничего, мы ей этого удовольствия не доставим.
Навья хотела улечься на пол, но не тут-то было: тот оказался таким ледяным, что спать на нём, подстелив лишь плащ, не представлялось возможным. Холод, которым он дышал, наполнял всю спальню, превращая её в зимний промёрзший склеп.
— Матушка, ну, как-нибудь уместимся на одной кровати, — вздохнула Рамут, ёжась. — Что-то холодно очень...
Северга вынула саблю из ножен и положила на постель, разделив её пополам.
— Там твоя половина, а тут моя, — сказала она. — Одеяло возьми себе, я плащом укроюсь.
— Как-то... страшновато. — Рамут косилась на оружие, отодвигаясь от него подальше к краю.
— Не бойся, лезвие смотрит в мою сторону, — сказала Северга. — Не порежешься. Это знак целомудрия.
Лечь пришлось в одежде, сняв только кафтан и обувь. Рамут в ночнушке и шапочке закуталась в одеяло и прошептала:
— Спокойной ночи, матушка.
— Спокойной ночи, детка, — отозвалась Северга.
Впрочем, вскоре стало ясно, что никакой спокойной ночи не предвидится. В спальне стало так холодно, что дыхание вырывалось седым паром из их ноздрей, будто они лежали зимой на стылой земле под открытым небом. Вода в кувшине на прикроватном столике быстро подёрнулась ледком. Одеяло оказалось довольно тонким, и Северга услышала слева стук зубов дочери.
— Проклятье, — прошипела навья. И обратилась к творению рук своей матушки: — Дворец! Ну, хватит уже издеваться! Я — ладно, мне и на снегу доводилось спать, но девочку хоть не морозь!
Никакого ответа от дворца не последовало. Рамут тряслась от холода по другую сторону сабли, а Северга мучительно пыталась придумать выход. Ничего не приходило в голову иного, как только согреть дочь теплом своего тела.
— Рамут, — тихонько позвала навья. — Иди сюда. Прижмись ко мне, так будет теплее.
Она убрала из постели саблю, но черта целомудрия оставалась — незримая, охраняемая зверем. Рамут придвинулась и робко прильнула к Северге под одеялом, но та шепнула:
— Крепче, детка. Как можно крепче.
У самой Северги горел внутри комочек хмельного тепла — от хлебной воды, а у Рамут руки и ноги стали совсем как ледышки. Навья грела дыханием пальцы дочери.
— Дыши под одеяло, — посоветовала она.
Но одеяло, мало того что тонкое, так ещё и оказалось коротковатым — на голову уже не натянуть, только ноги спрятать, укрывшись по плечи. Они попробовали перекинуться в волков, но Дворец на эту хитрость ответил усилением мороза, который даже в зверином облике терпеть было тяжело — пожалуй, ещё тяжелее, чем тот более лёгкий холод, терзавший их человеческие тела. Вода в кувшине застыла совсем, и сосуд треснул. Возможности у Дворца были, похоже, не ограничены ничем; в его морозильных складах запасы еды могли храниться десятилетиями. Северга с Рамут перекинулись обратно в людей, и мороз смягчился. Как видно, цель у всего этого была определённая — заставить их льнуть друг к другу.
— Просто издевательство, — шёпотом прорычала Северга. — И самое поганое — то, что жаловаться нельзя. Дамрад лучше не злить. Вот такое у нашей Владычицы гостеприимство. И ничего требовать мы не имеем права, мы тут в гостях... Что хозяйка предоставила, тем и изволь довольствоваться.
— Это, наверно, тоже какое-то... испытание. — Рамут холодным носиком уткнулась навье в шею.
Северга прижимала её к себе, отдавая каждую каплю тепла. Так крепко она, наверно, не обнимала ни одну женщину после бурной ночи любви — руками и ногами, всем телом. Если б навья могла, она сама превратилась бы в одеяло, чтобы укутать Рамут собой.
— Ну, как ты? Теплее тебе хоть немного?
— Да, матушка... Ноги только мёрзнут очень...
— Ты носков шерстяных с собой не взяла?
— Нет...
Откуда ж дочери было знать, что им предстоит попасть в такой переплёт? Конечно, тёплых носков она из дома не захватила, и Северге пришлось укутать ей ноги своим свёрнутым плащом. Не тем, которым она когда-то укрыла десятилетнюю Рамут у камина в Верхней Генице — тот уж сносился давно, но тоже плотным и чёрным, из добротной, хорошо сохранявшей тепло шерсти. За каждый колкий и неуютный взгляд, за каждое сурово сказанное слово Северга сейчас просила прощения у той девочки, стараясь защитить её своим телом от наползающего со всех сторон мороза.
— Ну что? Согрелись ножки?
— Немного... Благодарю тебя, матушка. Тебе самой не холодно?
— Ничего, детка. Я к холоду вынослива. На войне всякое доводилось пережить. И в снегу спала — жива как-то осталась и ничего не отморозила. Нас в школе головорезов, знаешь, как закаляли? Ух, тебе и не снилось такое... Вот где было издевательство над живой плотью!.. По сравнению с этим мы сейчас с тобой в роскошных условиях. Ну, давай, попробуй всё-таки поспать, что ли. Если получится.
— Ты такая горячая, матушка... — Руки Рамут обхватывали Севергу судорожно и плотно, дыхание щекотало шею.
— Вот и грейся. Спи. Я с тобой.
Холод давил, манил закрыть глаза и провалиться в смертельное, чёрное Ничто, уснуть и больше не просыпаться никогда, но Северга не уходила на глубину, чутко держась у поверхности. Она следила, чтоб одеяло не сползало, чтоб плащ укутывал Рамут ноги шерстяным коконом; если дочь начинала сильно дрожать, Северга тут же просыпалась и искала, что и где поправить, какую щёлочку устранить. Так они и промучились, пока под утро вдруг не согрелись. Может, это в спальне потеплело, а может, тело просто приспособилось, но Северга не спешила отпускать Рамут из объятий: мало ли, какие неожиданности их могли ещё подстерегать.
Впрочем, никаких «испытаний» больше не последовало. Утром в спальню влетел столик с завтраком и встал на постель.
«Доброе утро, уважаемые гости», — поприветствовал их дворец.
— С уважаемыми гостями так не обращаются, — выплеснула ему свою злость Северга, наливая дочери чашку горячего отвара тэи и намазывая для неё масло на лепёшечки. — Ты гад и засранец. И сам знаешь об этом.
«Прошу прощения, сударыня».
Северга пощупала нос Рамут — тёплый. Ноги тоже согрелись.
— Давай, поешь.
Девушка тёрла слипающиеся глаза. Под утро она так сладко уснула, пригревшись, но этот завтрак в постель её некстати разбудил. Северге хотелось расцеловать эти с трудом просыпающиеся глазки, но она сдержала нежность: все ласковые порывы отравляло и делало неуместными воспоминание о Дамрад с Сандой на коленях. Навья только налила тонкой струйкой в чашку дочери сливки. Рамут с благодарной улыбкой взяла отвар и сделала глоточек, впилась белыми зубами в лепёшечку. Северга сердито поглощала хрустящие тонкие полоски грудинного мяса, окуная их в сладковато-пряную подливку, негодующе уплетала яйца всмятку и безжалостно уничтожала жареный сыр. Голод не на шутку разыгрался: после долгой борьбы с холодом тело требовало подкрепления сил. Лепёшечки и масло она оставляла дочери, а та не притрагивалась к мясу и яйцам, съела только немного сыра, зато выпила две чашки отвара со сливками. Ещё на столике обнаружился сладкий подарок — пирожное в коробочке с сердечками и золотой надписью со смыслом: «Для двоих».
— Я не сластёна, — хмыкнула навья. — Ты будешь?
Рамут отрицательно качнула головой: она тоже не была любительницей сладостей, в Верхней Генице такого и не ели никогда. В городе она к нежно обожаемым Теманью пирожным так и не пристрастилась. В этом они с Севергой были похожи.
— Ну, вот пусть Владычица со своей дочуркой его и делят пополам, — заключила навья, сыто отвалившись на подушки. Она окинула взглядом пустую посуду на столике и вдруг ощутила укол совести: — Ты наелась, детка? А то я почти всё сожрала и не подавилась. Оголодала что-то.
— Я сыта, матушка, не беспокойся, — улыбнулась Рамут. — Утром я почти никогда не хочу есть.
— Я помню, — усмехнулась Северга. — Вечно приходится тебя заставлять... Надо утром кушать как следует, надо. Тебе как учёному врачу должно быть это известно.
— М-м... Благодарю тебя за неустанную заботу, — проворковала Рамут, чмокая навью в щёку.
Проклятая Дамрад... Теперь даже нежность дочери будоражила зверя, больно задевала его натянутые струнами нервы и ещё не зажившую после вчерашнего шкуру, и навья непроизвольно дёрнула губой, обнажая клыки.
— Что, матушка? — В глазах Рамут проступило недоумение.
Конечно, она ни в чём не была виновата и не заслужила оскала в ответ на свою ласку.
— Ничего, всё хорошо. — Северга, исправляясь, прижала к губам её согревшуюся руку, вскользь коснулась щеки тыльной стороной пальцев.
Владычица приняла их в парадном приёмном зале, восседая на троне с огромной, вытянутой к потолку спинкой. Сегодня она красовалась в великолепном мундире главнокомандующего, к которому полагалась строгая причёска — зачёсанные назад и убранные в гладкий узел волосы. Рядом на ступеньках стоял Вук.
— Доброе утро, дорогие мои, — ухмыльнулась Дамрад. — Как спалось?
Она ещё спрашивала!.. Размазать бы то пирожное по её морозно-красивому, жестокому лицу, но Северга могла только заковать себя в суровый панцирь воинского приветствия. Рамут уже не растерялась и поклонилась вовремя. Дамрад кивнула, и Северга разомкнула ноги, встав вольно.
— Благодарю за необычайно тёплый приём, государыня, — со стальным звоном отчеканила она, выделив голосом слово «тёплый».
Владычица расхохоталась, показав острые клыки. Смех её прозвучал торжествующе и издевательски, раскатившись по залу зубастыми зверьками — шерстяными комочками со злыми глазками.
— Ну, простите мне мою маленькую шалость, — сказала она. — Считайте, что это тоже было... своего рода испытание на прочность. Я заглажу свою вину всеми возможными способами, обещаю! Сейчас я предлагаю поподробнее обсудить будущую свадьбу и все сопутствующие дела, потом отобедать, ну а после вы вольны поступить по своему усмотрению. Если хотите, можете погостить ещё немного, а можете отбывать домой. Вас доставят на моей повозке самые быстрые носильщики в Длани.
Дом, в котором предстояло поселиться будущим супругам, представлял собой изысканный трёхэтажный особняк, отделанный светящимся камнем, огромный и просторный, с множеством богато обставленных комнат и небольшим садом со скамеечками и тенистыми дорожками. Во дворе бил фонтан, а из окон открывался вид на столицу. Дом располагался на холме, и город раскидывался перед ним во всём своём беломраморном, холодном богатстве. Вдалеке ледяной глыбой виднелся дворец Белая Скала; туда Вуку предстояло ходить на свою службу, а порой и разъезжать по всей Длани, исполняя поручения Великой Госпожи. Очень занятой супруг доставался Рамут, но это и к лучшему, подумалось Северге. Пусть лучше носится, взмыленный, по служебным делам, чем сидит дома и кормит-поит ораву приятелей, как когда-то её бездельник-отец.
Потом они выбрали место для дома Северги — в другой, нижней части города, ближе к окраинам: там была не такая плотная застройка.
— Ну, вот здесь, к примеру, можно втиснуть ваш дорогой уютный домик, — сказала Дамрад. — С зодчим и рабочими я договорюсь, скоро они прибудут к вам, чтобы сделать все необходимые замеры. Вам это не будет стоить ничего, все расходы я беру на себя.
Дом предстояло переправить из Дьярдена и поставить на заранее подготовленный фундамент. Разбирать его для этого не требовалось: в дар зодчего входила огромная подъёмная сила, позволявшая ему ворочать каменные глыбы, не касаясь их руками.
— А как же быть с Теманью? — задумалась Северга. — Ей ведь тоже придётся, как и Рамут, начинать всё с начала на новом месте.
— Ни о чём не беспокойся, — заверила её Владычица. — Нерешаемых вопросов для меня не существует. Чем у нас твоя изумительная супруга занимается?
— Она пишет книги и ведёт колонку светской жизни в новостном листке, — сказала навья.
— Ну так в чём беда? Здесь для неё работы — непочатый край! — усмехнулась Дамрад. — Пусть выбирает любое место, любую должность, пусть только покажет своим прелестным пальчиком — и место тотчас будет принадлежать ей, даю слово Владычицы. Здесь её ждёт настоящая жизнь и настоящий высший свет! Это — столица, а не ваш Дьярден.
Приказ о повышении Северги Владычица подписала в тот же день, и домой навья ехала уже в новом мундире с наплечниками пятисотенного. Всё на ней было новым — от пышной шляпы с белоснежной опушкой до зеркально сверкающих сапогов и перчаток с алмазными пуговицами. Роскошная повозка, обитая изнутри алым бархатом, неслась с быстротой мысли, а Рамут, убаюканная её плавным ходом, дремала на мягком сиденье, склонив голову Северге на плечо. Приоткрыв сонные глаза, она нежно улыбнулась.
— Ты моя и я твоя, матушка, — прошептала она. — Так будет всегда.
Вот так и уладился вопрос с мужем, а всё остальное для Северги не имело значения. Лишь бы Дамрад не двинулась в свой поход на Явь в ближайшие пару лет, и Рамут успела родить. Навья так и сказала Вуку с глазу на глаз перед отъездом: «Не тяните с детьми. Понял, красавчик?» А тот ответил, лучисто сверкнув своей обезоруживающей улыбкой: «Так точно, госпожа!»
