Утонувшие в голубизне

Ощутив мужское плечо под рукой, Матвиенко перевернулся на бок и, старательно удерживая волшебство полудремы, прижался к обнаженному телу. Улыбка сама собой появилась на его губах, и Сережа мечтательно прошептал: - Антон… Открыв глаза, он увидел черные волосы и лицо Арсения, которое во сне было чарующе красивым, но Матвиенко отодвинулся от него так резко, словно увидел чудовище. И тут накатило похмелье. Было плохо. Не так плохо, как могло бы, но хуже, чем хотелось бы. Морщась и выразительно кряхтя, Матвиенко принял сидячее положение и еще раз взглянул на спящего друга. Какой жестокий обман воображения. Арс вдруг ощутил легкие бодрящие пощечины и приоткрыл один глаз: - Что… что такое? - Арс, у нас что-то было? – хрипло спросил Серый. Арсений промычал что-то невнятное и закрыл глаза, за что получил еще пару пощечин, чуть сильнее. - Да не было, не было, успокойся, - недовольное бурчание в подушку. – От тебя несло, как от трупа, так что при всем желании… - Есть что-нибудь от похмелья? – Сережа нетерпеливо перебил друга. - Там где-то аспирин в аптечке. - Да на что мне твой аспирин. – Матвиенко негромко выругался и не спеша встал с постели. В голове колоколом гулкое «бом-бом-бом» отбивают три слова: «Я люблю его. Я люблю его. Я люблю его». Второй по важности мыслью было «Надо попить. Надо попить. Надо попить». И ведомый вторым голосом Сережа поплелся на кухню. Когда второй голос затих, Матвиенко остался один на один с гулким «бом-Я-бом-люблю-бом-его», которое разрывало черепную коробку. В какой-то момент в голову ворвался третий голос и истерично завопил «Где кольцо? Где чертово кольцо?!», и Сережа подорвался с места с целью перевернуть все вверх дном в поисках золотого ободка. - Слава богу, - облегченно выдохнул парень, найдя кольцо в кармане штанов. Матвиенко сел на край кровати и покосился на Арсения, который еще дремал, лежа на спине. - Арс. Я еду в Воронеж. - Какой еще Воронеж? – Попов наконец удосужился проснуться и разлепить оба глаза. – Когда ты говоришь что-то в такой сурово-утвердительной форме, обычно это не кончается ничем хорошим. «Арс, я женюсь», «Арс, я еду в Воронеж», «Арс, я хочу сделать это на колесе обозрения». - Такого не было! – вспыхнул Серега. - А жаль, - вздох. – Я не собираюсь тебя останавливать, потому что это бессмысленно. Но ты должен думать о последствиях. - Я думаю, думаю, - Матвиенко опустил голову. - Не легче ли позвонить? Сейчас-то ты соображаешь явно лучше, чем вчера вечером. - Позвонить… - Сережа вспомнил его последний звонок Антону, и его передернуло, а фразы и голос, навеки отпечатавшиеся в памяти, пронзая мысли, усилили головную боль. – Нет. Звонить не вариант. Я должен увидеть его. Поговорить. Лично. - И ты думаешь, он тебя простит после всего? – Арс невольно усмехнулся, за что словил пугающий, как горящее копье, взгляд Матвиенко. - Я должен попытаться. – Короткая пауза. – Да и вообще: это же Шастун. Как он может меня не простить? Арсений покачал головой и ничего не ответил. - Хочешь – езжай. Хуже уже точно не будет. /// В отличие от Матвиенко, Арсений не боялся телефонных звонков, поэтому в тот же день связался с Воронежем по телефону. - Привет, - голос Димы заставляет Попова улыбнуться. - Как ты? - Нормально. Стандартно. Ровно. – Позов явно не горит желанием обсуждать свои дела. Зато когда речь заходит о жизни Арсения, голос выдает легкую тревогу: - Что у вас с Варей? - Ничего. – Взгляд скользит по оставленным в гостиной детским игрушкам. – Недавно созванивались. Возвращаться не собирается. Пока что. - Катя тоже недавно звонила ей. Вот и меня донимает уже который день. – Сдержанный вздох. – Как будто я могу что-то сделать. Я только могу попросить тебя не совершать глупостей. - В этом месяце ответственный по глупостям Матвиенко. – Арс берет маленького плюшевого зайца и садится с ним на диван. Пальцами свободной руки аккуратно расправляет длинные податливые уши. – Он тут собрался в Воронеж лететь утренним рейсом. Можешь проследить за ним? - Что? Как ты это себе представляешь? – непонятный шум, возня; чужие голоса на фоне. – И что ему вдруг понадобилась в Воронеже? - Ему понадобилось срочно увидеться с Антоном, - эта фраза вырыла в диалоге яму в виде долгого напряженного молчания. Снова неразборчивый шум, хлопок дверью – и тишина. Заперевшись в отдельной комнате, Позов вздохнул и произнес: - Ты же понимаешь, что это плохая идея. Я бы даже сказал, просто ужасная идея. - Я знаю. И он это знает. Все знают. – Попов пытался усадить зайца у себя на коленях, но тот неизменно кособочился и падал. – Но это же Матвиенко. Его сам Сатана не остановит. - Матвиенко и есть Сатана во плоти, - впервые в интонации Димы проявляются темные, резковатые тона. Еле уловимая раздраженность поверх тягучего разочарования. – Тот месяц, что до свадьбы, что после… как в страшном сне. Усталость, стресс, сиюминутные переживания – это все понятно, это с каждым случалось. Но то, что происходило с Антоном, это… – Позов долго подбирает слова. – Он походил на смертельно больного. Я фактически выходил его, каждый день проведывал: нет, я знал, что Шастун ничего с собой не сделает, но я просто был вынужден следить за тем, чтобы он нормально питался и хотя бы иногда выходил на улицу. Параллельно еще трепал нервы Кате, оба вечно на взводе. Не месяц – адище. И вот скажи мне, благодаря кому все это? Заяц снова упал на пол, но на этот раз Арсений не обратил на него внимания. Сидел, потупив взгляд, вдавливая трубку в ухо. Арс четко осознавал, что все беды голубыми нитями тянутся к нему, как к первоисточнику. Но когда Попов представил убитого горем Антона, еще более исхудавшего (хотя казалось бы, дальше уже некуда), вина ядом просочилась в кровь, а сердце болезненно заскулило, словно его клевали коршуны. Арсений хлопнул себя ладонью по лбу, сокрушаясь из-за того, что он, дурак, поглощенный собственными проблемами с женой и втянутый в клубок проблем Матвиенко, так ни разу и не написал Антону за все это время. Не поинтересовался, все ли у него в порядке. Ни разу. - А сейчас? Как он? – спросил Попов. - Ну как сказать… Ест, спит, выкуривает меньше двух пачек в день – и на том спасибо. А вообще мы с ним реже стали видеться. Он же девушку завел… - Девушку? – Арс встрепенулся и напрягся всем телом. – Давно? - Недели две назад. Вроде как. Не вечно ж ему страдать. – Ничто не выдавало настроения Позова, но можно было догадаться, что его усилия не были по достоинству оценены другом, и это как минимум огорчало. Только оправился – и уже нашел себе пассию. И хоть бы «спасибо» сказал. Дима продолжал: - Шаст изменился. Кажется, все тот же балбес, но нет. Молчит подолгу, смеется невпопад. А взгляд такой тяжелый, серьезный – иногда смотрю и не узнаю его. - Думаю, это временное, - неуверенно предположил Арс. – Глядишь, совсем скоро вернется к нам старый добрый Шастун. - Очень на это надеюсь, - сухо ответил Поз. – Так как я должен следить за Матвиенко? - Придумай что-нибудь. Ты же умный. – Попов встал и посадил зайца на полку. – Вы хотя бы будете в одном городе. И так понятно, чем закончится эта авантюра, но для меня важно, чтобы он там никого не убил и сам не убился. - Когда, говоришь, он приезжает? Завтра утром? - Да. Ближе к обеду, – ответил Арс. – Спасибо тебе. - Пока не за что. – Дима цокнул языком и вновь вздохнул. – Черт. Когда это кончится? - Не знаю, - Арсений грустно улыбнулся. Он развернул к себе рамку с семейным фото и провел по ней большим пальцем. - Ладно. Давай, мирись с женой и без глупостей, помнишь? - Помню. - Пока. - Пока… /// Сережа сам позвонил Позову: спросил адрес Шастуна. Дима тут же договорился о не особо желанной, но все же необходимой встрече, и Матвиенко согласился. Но все это, разумеется, только после основной миссии. А миссия такова: найти Антона и поговорить. Сережа заранее подбирал в голове наилучшие слова для признания, для извинения, для мольбы. Но оратор из парня никудышный, так что он сам почти на сто процентов был уверен в том, что в самый ответственный момент все тщательно подобранные слова разбегутся, разлетятся и оставят Сережу наедине с гробовой тишиной. Но пока что он просто сидел под дождем. Да, сидел на качелях посреди пустой детской площадки перед новехонькой многоэтажкой и за несколько минут промок насквозь, а все потому что Шастуна не оказалось дома. Матвиенко раскачивался вперед-назад, пинал носком мокрый песок и изредка поглядывал на часы. Погода мокрая и холодная, но тело горело от волнения. Сережа подставил лицо струям дождя и открыл рот, хватая крупные капли. Где-то через полчаса в поле зрения возникла длинная худощавая фигура в темной толстовке, которая намокла и прилипла к туловищу. Капюшон скрывал лицо, но Сереже даже не пришлось прищуриваться, чтобы понять, кто это. У локтя парня висел пакет с немногочисленными покупками, - молоко, хлеб, пачка сигарет, - и неясно было только, где же он так долго шатался. Но это было не так уж и важно. Все минуты ожидания, такие мокрые и холодные, как все вокруг, разом стерлись из памяти, как только Матвиенко увидел Шастуна. Антон дошел до крыльца и чуть было не вошел в подъезд, так и не обратив внимания на одинокий силуэт на фоне детской площадки, но его заставило остановиться мимолетное желание покурить. Шаст сбросил капюшон (под крышей дождь был не страшен), вынул старую пачку из кармана. Обернулся и замер с сигаретой у рта. Сережа смотрел вперед и тяжело дышал. Антон смотрел и не дышал вовсе. Шастун выронил сигарету, мысленно выругался – губы не поддавались словам. Трясущейся рукой достал другую сигарету и сжал ее как можно сильнее пальцами, которые неожиданно ослабли, размякли и стали ни на что не годными. Надо бы развернуться и уйти, но он продолжал стоять. Стоять и нервно курить. А Сережа все сидел и не шевелился. Выжидал. Не мог нарушить эту безмолвную картину: дождь, Шастун, влажный дым. Длинная, пронзительная речь, подготовленная и прорепетированная, давно растаяла и растеклась лужами по асфальту. И были только молчание и взгляды, тяжелые, как пасмурное небо со своими свинцовыми тучами. Когда-то этот момент должен был наступить, и он наступил: Антон докурил и бросил окурок в мусорку. Все такими же непослушными вялыми руками нарыл в кармане ключи и поднес к домофону. Открыл дверь и встал, придерживая ее рукой. И стоял, стоял недвижно, будто так и должно быть, будто так и задумано нескончаемым дождем и грузными тучами. Но Антон стоял не просто так. Он ждал. Сережа понял это и подорвался с качелей. На негнущихся ногах донес себя до подъезда и еле успел поймать металлическую дверь, когда Шастун вдруг, как срубленное дерево, ввалился внутрь, а потом медленно зашагал к лифту. Матвиенко не сразу решился, но все же вошел в кабину вместе с Антоном и встал в противоположному углу. Заговорить смог только в квартире: - Почему ты впустил меня? - Говори, что тебе нужно, - грубо сказал Шастун, и от этого нового, незнакомого голоса Сережа вздрогнул. - Ты ведь не просто так приехал в Воронеж. Он попытался взять себя в руки и поднял взгляд на парня, что стоял напротив. Узнать-то Шастуна было несложно: Шастун он и есть Шастун. Вот только было в нем теперь нечто чужое, враждебное, вросло в плоть и заставляло Матвиенко смотреть с содроганием. Видеть Антона таким было так же непривычно, как снег в августе. Август. Лето. Но где же они? Сережа пытался поймать тепло, по которому он так сильно скучал, но не ощущал ничего, кроме мороза по коже. И это здесь, в квартире, в то время как на улице Сереже было жарко. - Я приехал, потому что мне нужно сказать кое-что важное. – Матвиенко весь извелся. Чувство абсолютной беспомощности крадет слова прямиком с языка. – Антон, я… Бом-бом-бом. – Я люблю тебя. Шастун все это время пристально смотрел на Сережу, но тут его словно ударили по лицу, и он отвел взгляд. Дернулись плечи под толстовкой – короткий смешок. Затем выразительная усмешка. Антон рассмеялся, нет, захохотал, почти злорадно и несколько раз ударил кулаком по стене. - Да ты издеваешься надо мной! – растянутый в широкую, неестественную улыбку, рот дрожал, выплевывая слова. – Серьезно? Ты приехал за этим? «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ». Господи, что за убожество! - Шаст! – Матвиенко раздраженно крикнул и стал говорить громко, перекрикивая истерику Шастуна: - Я знаю, ты злишься на меня, ненавидишь меня. Да я сам себя ненавижу! Но ты должен выслушать. - Выслушать? Должен? Я ничего тебе не должен. Я должен был захлопнуть дверь у тебя перед носом, как это сделал ты, когда позвонил и сказал, что женишься. Ничего не объяснил – просто поставил перед фактом, как будто меня это касается в последнюю очередь. Сказал мне это именно в тот момент, в ту секунду, когда я любил тебя больше всего. Бросил так, как будто ты вообще ни при чем. - Не думай, что это было так просто! - Я. ТЕБЯ. ЛЮБИЛ. – Антон перебивает, срывает голос, но это его голос, не какой-то чужой и безжизненный, а его собственный, и это дает Сереже призрачную надежду. – И самое отвратительное, что ты знал об этом. - Я не думал, что всего за четыре дня можно… - Целых четыре дня! – Шастун отходит в сторону, проводит ладонями по лицу, пытаясь успокоиться. Конечно, были еще дни. Были недели, месяцы упорных попыток сближения, тяжелые мгновения трений и столкновений. Никто не знал, чем это кончится. Никто не хотел такого конца. Антон не ожидал, что полюбит. Сережа боялся любви и любить не хотел. - Я не хотел тебя любить, - честно признался он, когда в прихожей стало тихо. – Я не верил, что я могу полюбить тебя. А теперь я не могу спать по ночам, потому что постоянно думаю о тебе. О нас. «О таких коротких нас, которых почти и не было, но которых заметила сама Вселенная. И если это не та любовь, ради которой стоит жить, то лучше и не жить совсем», - сказал бы Сережа, если бы мог. Он ненавидел звучать сентиментально, но приходилось. Приходилось нести все эти глупые, ничего не значащие слова, зная, что они вдвоем привыкли говорить молчанием и поцелуями. И хотелось просто обнять, прижаться к Шастуну, проникнуть в его лето и остаться там навсегда, но Антон, который стоял в каких-то двух метрах, был сейчас совершенно недосягаемым. А в душе его поселился февраль, который, уходя, оставил после себя Матвиенко. Осторожно крадучись, Сережа подобрался к Антону и взял его за руку. Шастун отдернул ее, но Сережа схватил во второй раз, притянул к себе и сжал ладонями лицо Антона. - Посмотри на меня, посмотри! – Шаст не вырывался, но находиться так близко к нему было почти невыносимо. Он открыл глаза и вцепился руками в воротник Сережи. А Сережа говорил: - Ты же любишь меня. Скажи, что ты любишь меня, и мы начнем все сначала. И мы будем счастливы, как были счастливы тогда в Москве. - Прости, что не умею быть счастливым, - закрыв глаза, дрожащим голосом воспроизвел Антон слова из горьких и жгучих, как уксус, воспоминаний. - Хватит говорить моими словами! Не смей! - Мы не любовники. Мы не друзья… - уперто продолжал парень, сжимая веки. - Антон! Сережа встряхнул его за плечи, затем несильно ударил по лицу, потому что не мог больше слушать собственные фразы, которые были записаны на мятую пленку памяти и готовы были звучать без остановки. Антон рванул всем телом назад, не устоял на ногах и рухнул на пол; Сережа упал на него сверху. Вновь схватился за лицо с поджатыми губами и попытался заглянуть в глаза, но Антон тряхнул головой и отвернулся. - Антон. – шептал Сережа, склоняясь все ближе, но боясь прикоснуться. – Антон… Шастун думал, что он выревел все, что только можно, но уже в который раз Матвиенко заставлял его плакать, и Антон всеми силами заталкивал слезы обратно, поглубже, в еще кровоточащую душонку, и наконец тихо, но твердо произнес: - Я не люблю тебя. Бом. Бом. Бом. - Я. Тебя. Не люблю. – Антон повторил это громче и сделал короткий вдох. - Уходи. Сережа попробовал вдохнуть и не смог. В груди все защемило, сдавило, стиснуло. - Нет… Нет! Это неправда! Ты врешь! – крики волнами ударялись о каменное лицо Шастуна. – Скажи правду! - Я. Тебя. Не люблю. Сорвав голос, Сережа припал лбом к плечу Антона, сжимая пальцами мокрую ткань толстовки, и выдавил слабое, жалобное: - Пожалуйста… Я же не смогу без тебя… Я же люблю тебя. Шастун молчал, хотя в голове пульсировало новое откровение, которое убило слезы и от которого дышать стало легче: «Я тебя не люблю». Это была победа. Антон чувствовал это. Это было поражение. Сережа знал это. Знал, еще сидя в самолете, на качелях, стоя в лифте – знал. Он проиграл еще тогда, когда набрал воронежский номер и тихо, но уверенно произнес в трубку: «Я женюсь». Проиграл еще тогда, когда достал из кармана кольцо с широким ободком и убрал его в самый дальний ящик шкафа. Проиграл, а проигрывать Матвиенко не умел. От этого было больно и страшно. Сводило конечности, ломило кости, - нависнув над Шастуном, едва касаясь, Сережа впитал всю ту боль, которую носил в себе Антон половину лета. Гонка окончена. Финиш. Приз не достался никому. Он не помнил, как вышел из квартиры. Не помнил, как оказался внизу. Но когда Сережа вышел на улицу, он вернулся под дождь, к качелям и просидел там еще не меньше часа. Я. Тебя. Не люблю.