Утонувшие в голубизне

Утром Матвиенко еле держался на ногах. - И давно это? – спросил Попов, ведя больного к машине. Тот все время отпихивал Арсения и не принимал никакую помощь. – Я так понимаю, ты даже не пытался лечиться. Сережа промолчал. К простому кашлю присоединилась режущая боль в горле, так что даже глотать было больно. - Не хочешь в больницу, заедем хотя бы в аптеку, - решил Арс за двоих, не понимая упрямства друга. Что и кому он пытается доказать этим странным самопожертвованием? В машине Сережа набрал Машу и тихо говорил с ней, уткнувшись лбом в стекло. До Арса доносились обрывки нерешительных фраз и завуалированных просьб, которыми Матвиенко пытался вернуть жену. Диалог становился затянутым, а Арсения все больше вводило в ступор такое поведение Сережи. Пока автомобиль стоял на светофоре, Попов отодвинулся от руля и вырвал телефон из рук Матвиенко: - Маш, у него температура и он отказывается ехать в больницу. Перед смертью он хотел бы еще раз увидеться с тобой. – Сережа закатил глаза. Слова Арсения оказались куда эффективнее, поэтому через минуту разговор уже был окончен. – Да. Давай. – Арс вернул телефон владельцу. – Не благодари. - Придурок, - сдавленный кашель. В аптеку Арсений пошел один, оставив страдальца в машине. Когда брюнет вернулся с туго набитым пакетиком «всего-всего», чем, казалось бы, можно вылечить носорога, пассажирское сиденье уже опустело и успело остыть. - Ну коне-ечно, - Попов ударил ладонью по креслу, выругался и отправился на поиски беглеца. Благо, Матвиенко просто шатался поблизости и, как он сам выразился, «дышал свежим воздухом». - Мог бы хотя бы не оставлять машину открытой? – Арс был немного заведенным, но все еще старался выглядеть спокойным. - Ладно. Извини. – Через силу. - Пошли, мученик. Даже не надейся умереть. Только не при мне. - Уйдешь – тут же и подохну. - Тогда я никуда не уйду, - хмыкнул Арсений и приобнял Сережу за плечо. - Отвали, - парень резким движением избавился от чужих объятий и сел на свое место в авто. - Вот кому ты еще, такое хамло, кроме меня нужен? – садясь в машину, произнес Арсений. - Маше, - тихо, но твердо. - Так зачем ты ездил в Воронеж, если все, кто тебя любит, здесь? Молчание. - Только заразу какую-то подхватил, - продолжал Попов. Он бросил еще несколько незначительных фраз, но Сережа либо не слушал его, либо попросту не отвечал. Он не знал, кто любит его, а кого он любит сам. Главного он не ощущал – взаимности. /// Поз давно не звонил Антону. Даже в день приезда Сережи и его же отъезда он так и не решился. Захотел повременить. Позвонил через пару дней и снова встретил то, чего опасался больше всего – холодное, безучастное «Привет». Дима удивлялся только, как Шастуна самого не тошнило от таких «приветов». «Привет!» - устало, но радостно. «Здорово!» - улыбаясь, обещая что-то интересное. «Хэ-эй!» - громко, весело. Как-то по-шастунски. А теперь что? «Прости», «Извини», «Не могу», «Не сегодня», «Потом». Поз приготовился загибать пальцы. - Ты как? - Нормально, - ответил Антон. - Помнишь, мы договаривались на сегодня? С пацанами сходить куда-нибудь. - Да? – черно-белое удивление. – Извини, совсем из головы вылетело. Раз. Поз загнул первый палец. - Сегодня точно не получится. Я Ире обещал… Не могу, правда. Два. Три. - Давай как-нибудь потом встретимся? Четыре. - Прости, Дим. Пять. - Да ничего страшного. – Неслышный вздох. – Скажи только: с тобой точно всё хорошо? - Да-да, всё супер. Дима опустил взгляд на сжатую в кулак ладонь. Все пять. - Мы с мужиками на прошлой неделе в футбол гоняли. Ты тогда тоже не пришел. - Я… Да, я знаю, - легкий укол совести. - А раньше сам всех собирал. «Поз, го в футбол в воскресенье. Без тебя никак». Раз. «Поз, ты же знаешь, что ты круче меня во всем. Без тебя будет не то». Два. «Поз, тут корпорат нужно провести. Я без тебя не смогу». Три. «Поз, ты же мой самый лучший друг. Куда я без тебя?». Четыре. - Дим, я обязательно позвоню тебе. Попозже. Честно. Не позвонишь ведь. Ты никогда не перезваниваешь. - Я не забуду про тебя. Уже забыл. - Просто… сейчас все изменилось. Ты изменился. - Пока, Поз. - Пока, Шаст. «Папа Поз. Мама Шастун». Пять. /// Это продолжалось третий день. И с каждым днем становилось только хуже. Маша устала выслушивать бесконечное «Ничего серьезного» и «Само пройдет», и когда однажды Матвиенко просто не смог встать с кровати, сбитый с ног жаром, она все-таки вызвала скорую. Разом вылезли сразу несколько осложнений, и они бы плодились и дальше, если бы Маша позволила мужу продолжать заниматься самолечением. - Такое бывает. В людных местах в любое время года можно подцепить вирус. А вы сами сказали про аэропорт… - объяснил врач. – К тому же, организм особенно уязвим во время стрессов или после переохлаждения. Ваш муж любит гулять под дождем? - Не знаю… - неуверенно произнесла Маша, поглядывая на больного супруга. - Надо бы свозить Сергея на рентген, чтобы узнать, не развилась ли у него пневмония при таком халтурном лечении. – Врач был хорошо сложенным мужчиной чуть старше самого Матвиенко. Он держал руки в карманах и то и дело цокал языком, осматривая пациента. Маша, которую не раз пугали в юношестве воспалением легких, поежилась и поинтересовалась у доктора: - А правда, что от пневмонии умирают? - Правда. – Девушка вытянулась от напряжения. Но врач поспешил ее успокоить: - Не переживайте вы так. Мы же не в девятнадцатом веке живем. Назначим антибиотики, и все будет хорошо. В больнице после рентгена, который не выявил ничего, кроме обыкновенного бронхита, Мария получила записку с подробно изложенным курсом лечения и обещания о том, что больной скоро пойдет на поправку. Но пока что Сереже приходилось пожинать плоды своей халатности, и весь вечер того же дня прошел в борьбе с лихорадкой. Температура была не критической, но Матвиенко с трудом переносил ее. Жаропонижающее едва ли помогало. Даже зная, что болезнь не смертельна, Маша так сильно переживала за своего бессовестного мужа, что всего пара дней выкосила у нее целую армию нервных клеток. Девушка практически не отходила от кровати и даже сейчас винила во всем себя. На пике лихорадки Сережа сжимал ее ладони и беззвучно шевелил губами. Эти длинные пальцы. И кольца. Почти слепо ощупывая их пальцами, он тяжело дышал, выбрасывая дыхание из легких со скрипящим хрипом и горячим кашлем. - Откуда… откуда у тебя это кольцо? – тихо спросил парень, рассматривая кольцо с широким ободком на большом пальце его жены. - А… Прости, я не знала… Я нашла его в шкафу, я… - дрожащим от странного испуга голосом начала Маша, но Сережа перебил ее: - Отдай его мне. Отдай, пожалуйста. Оно мое. Торопливыми дерганными движениями девушка стянула кольцо с пальца и вложила его во влажную ладонь Матвиенко, которая тотчас сжалась и застыла камнем. Сережа отвернулся, не сказав больше ни слова. Маша поджала губы и еще около минуты смотрела ему в спину. Потом она встала и вышла из комнаты, впервые за долгое время оставив мужа одного. Она ничего не знает. И он ничего не рассказывает. А из общего у них только щемящее чувство пустоты внутри и вина, которую они будут волочить с собой до конца жизни. /// Дни тянулись медленно, мучительно долго. Он поправился. Он не мог не поправиться. Лекарства, постельный режим и забота Маши сделали свое дело, и в определенный момент Сережа начал быстро оживать и набираться сил. Когда Матвиенко перестал выплевывать легкие наружу, а чугунная голова перестала тянуть к земле, он добрался до ванной, чтобы сбрить ставшую довольно густой бороду. Что до бритья, что после Сережа подолгу вглядывался в зеркало и усердно пытался связать себя с тем, кого он видел в отражении. И как бы он ни оделся, как бы он ни выглядел, это маленькое перерождение словно заменило все его прежние органы чувств на новые, и весь мир теперь ощущался по-другому. И тогда он наконец понял Антона. А еще он понял, что от них «старых» не осталось ничего, что могло бы вернуть их в те самые «четыре дня». Забудь. А потом пришла Маша. Маша пришла с работы, причем намного раньше положенного, хотя до этого она не появлялась там несколько дней подряд. Холодные женские ладони легли на голые плечи Матвиенко, - он не вздрогнул, но сжал зубы. - Как ты? – тихо спросила девушка, глядя на мужа в зеркало. Сережа смотрел теперь на двух незнакомых людей в отражении и молчал. Это он стер с лица Маши улыбку, раздавил радость в ее глазах и подавил в ней природную легкость. Это всё он. - Может, примешь душ? – предложила она, и Сережа коротко кивнул. Он сидел на дне ванной, обняв колени и положив на них подбородок. Маша стояла возле ванной на коленях и держала в руке шланг, из которого вырывались слабые струи. Девушка нежно водила пальцами по мокрым волосам супруга и убирала прилипающие к лицу длинные пряди, которые обычно прячутся в хвостике. Ладонь скользила по щеке, по шее, по плечам и груди. Странно, но Матвиенко совсем не помнил ее рук. Такое чувство, что они впервые касаются его кожи, и он с некоторой опаской принимает и забирает себе эту незнакомую ласку. Сережа стоял на полу, а Маша все теми же аккуратными и заботливыми движениями вытирала его лицо и плечи. Она хотела было поцеловать мужа, но тот неожиданно резко отпрянул и отвернул голову. - Не надо… Вдруг заразишься, - строгим тоном выдал Матвиенко. - Ну да, - девушка смиренно опустила голову и сделала шаг назад. – Пойду что-нибудь приготовлю. - Я помогу. - Иди, полежи… - Я помогу, - твердо повторил парень, и Маша слабо улыбнулась. Каждое ее движение сквозило слабостью, словно это она была больна. Просто один человек, сам того не желая и не осознавая, высасывал из нее все соки, и она ничего не могла с этим поделать. Только молча увядала с каждым днем. Потому что Маша была прекрасным цветком, и когда наступала Ночь, долгая и беспросветная, цветок начинал медленно умирать.