Утонувшие в голубизне

- Сереж, можешь сегодня заехать ко мне на работу? Часам к трем. – Так начался очередной телефонный разговор супругов, не лишенный привычной напряженности. - Могу, но зачем? - Мне нужна помощь в организации одного мероприятия, - нерешительно ответила Маша. - Ладно, - без особого интереса выдал Матвиенко и после пары фраз положил трубку. Сережа был знаком со зданием театра, в котором работала Маша, а потому быстро нашел указанный в сообщении кабинет. Он все еще не знал, что за мероприятие его ждет, но когда вошел в комнату, сразу понял, что стал последним. Последним из троих. В помещении, помимо двух столов, стояли несколько кресел и диван. На диване сидел Попов, напротив - Захарьин, и к тому моменту, когда пришел Сережа, воздух в комнате успел накалиться от двух взглядов, пронзающих друг друга насквозь. Арсений сидел, раскинув руки по спинке дивана, стараясь выглядеть расслабленным, но если бы напряжение могло звучать, то Попова выдал бы громкий скрип, сковывающий каждую часть тела. - Забавная девочка, - усмешка Захарьина раскроила тишину. Антон Захарьин являлся самым старшим членом скромного театра «Сразу» и вместе с тем наставником молодых балбесов. Но в определенный момент Арсений с Сережей стали видеть в нем врага, и трио быстро распалось. – Чья это жена? – его взгляд переметнулся с одного брюнета на другого. – Твоя, да, Сереж? - Моя, - сухо, чуть ли не с треском в голосе. - Очень милая. И такая наивная. – Захарьин помял пальцами ручки кресел. – Надеется собрать матрешку обратно, не так ли? Сережа не торопился сесть в их «кружок», - всё стоял на пороге, став барьером между комнатой и безлюдным коридором. - Ну а ты, Арс? – каждый вопрос от Захарьина вылетал со свистом обрушившейся на чью-то голову сабли. – Как поживает наша Королева? Матвиенко неожиданно для себя ударил кулаком по стене. На насмешливо-удивленный взгляд Антона сказал: - Пойду поищу Машу, - и исчез, оставив после себя громкий хлопок двери. Когда Сережа ушел, Арсений выдохнул почти облегченно, потому что с ним каждая секунда в этой комнате становилась еще кислотнее. - Сбежал. – Антон хмыкнул, глядя на дверь. – Он ведь сбежал от тебя под венец, так же, как ты когда-то от меня, да? - Не от меня. Он сбежал не от меня, - ответил Арсений. - Любишь его? – взгляд сощуренных глаз. - После тебя едва ли можно любить, - отвернув голову, тихо произнес Попов. Это была не просто красивая – страшно красивая история. Арсений знал, что такое с ним больше не повторится никогда. Надеялся, что больше не повторится. Они так давно начали общаться и почти сразу же ощутили непреодолимую тягу друг к другу. Несколько бурных недель с Матвиенко казались ничтожно мелкими и незаметными, потому что их время, проведенное вместе, мерялось годами. Антон встал с кресла, обошел диван и осторожно прикоснулся пальцами к черным волосам. - Где же твои прекрасные длинные волосы? - Они мне больше не нужны. Когда-то Антон обожал расчесывать волосы, что струились темной волной до пояса. Он мог часами заплетать косы, купать в волосах ладони и лицо, вдыхая неповторимый аромат его бесконечной любви. Когда Попов, тяжело дыша, нависал сверху, эти волосы лезли в рот и в глаза, заполняли собой все вокруг. В них можно было утонуть. Эти волосы были везде. Но они были поистине прекрасны. Арсений тогда напоминал больше мифическое существо с красотой русала, нежели простого человека. Да и по сей день в нем осталось нечто неземное, очаровательно-пугающее, что привлекало и женщин, и мужчин. - Я так любил тебя. Что же ты наделал? – Захарьин обнял руками голову Арсения и прижался щекой к коротко остриженным волосам: он словно слышал их стоны, кричащие о тоске по своему волшебному прошлому. - Ты чуть не погубил меня. Годы имели свойство набирать вес, и каждый год был в два раза тяжелее предыдущего. Со временем простых ласок стало недостаточно, и в ход пошло все, что только могла предложить извращенная фантазия. Безобидные игрушки сменялись более опасными, к наручникам прибавлялись веревки, которые хищной змеей обхватывали шею. Затем появились плети, и каждая последующая била все сильнее, все жестче, пока на нежной коже не стали появляться кровавые полосы. Арсений то и дело дергал головой, потому что удавка натирала шею, но Арс знал, что оно того стоит. Сзади концы веревки крепко сжимал кулак Захарьина, который брал Попова сзади, не очень грубо, но уверенно. Его вторая рука ходила вдоль члена партнера; когда Арсений притихал, стиснув зубы и с трудом глотая слюну, Антон резко дергал веревку на себя, а пальцы на члене сжимались особенно сильно – надрывные хрипы резали слух, но при этом жуть как возбуждали Захарьина. Постепенно скорость движений таза увеличивалась, а веревка вжималась в шею с большей силой, отбирая нестерпимо много воздуха, до тех пор, пока наконец Попов не смог сделать ни вдоха. Он перестал контролировать себя, бил руками по матрасу, хрипя в подушку. К счастью, очень скоро Антон кончил, и в тот же момент удавка ослабла. Захарьину в ладонь ударила струя спермы. Арсений повалился всем телом на постель и, закрыв глаза, стал часто хватать ртом воздух. Лицо его оставалось красным, а на лбу выступили крупные капли пота. - Ты молодец, - Антон поцеловал Арсения в висок и плавно опустился рядом на кровать. Они верили, что боль поможет обострить и усилить их чувства. Но слишком поздно заметили, что боль, смешиваясь с любовью, вытеснила ее совсем. Заметить это было действительно сложно, потому что боль имеет свойство становиться такой же зависимостью, как и любовь. Никто не забил тревогу даже тогда, когда на месте цветущей нежности выросло неприкрытое насилие. И тогда, когда неведомая сила вложила в руку Захарьина нож, каждая сторона приняла это, как должное. - Те шрамы до сих пор не зажили, - сказал Арсений. - Это память обо мне. - Антон, зачем тебе нож? - Для любви, - тихо промурлыкал Захарьин, забираясь на Попова сверху. Тот был привязан за руки к спинке кровати и ждал чего угодно, но точно не такого. - Это шутка, да? - Ну, мы же не на сцене, чтобы шутки шутить, - Антон улыбнулся и провел широкой стороной ножа по щеке брюнета. Затем он осторожно провел узкой, но не острой частью между губ Арсения, заставляя того прикасаться языком к холодному металлу. - Я его очень хорошо наточил. – Захарьин поднес лезвие к вытянутому предплечью Попова. Стоило ему лишь слегка надавить и повести ножом, как вниз по руке потекли тонкие струйки крови. Арсений поморщился, но признал: боль была терпимой, потому что нож был действительно заточен мастерски. Захарьин провел ножом по коже еще раз и поймал ртом бодро стекающие алые ручейки. Когда он прошелся языком по ране, ее защипало, но кровь продолжала идти с той же силой. Затем Антон приник металлическим поцелуем к губам Попова, заставляя впитывать вкус своей собственной крови, а его рука уже успела нащупать член пассива: он давно выдрессировал Арсения так, чтобы любая боль ассоциировалась с удовольствием. Можно сказать, он практически воспитал в нем мазохиста, и активно злоупотреблял этим достижением. Антон раздвинул ноги Попова пошире, надрачивая ему одной рукой. Второй он держал нож, с которого слизывал остатки крови того, кого любил больше всех на Земле. Арсений наблюдал за ним, и возбуждение шло с небывалым трудом: мешал страх. Захарьин заметил это. - Расслабься, - даже не сказал, а приказал он, и поднес нож к животу Попова. – Если не расслабишься, будет больнее. Две руки Антона теперь существовали будто бы по отдельности: левая давно знала свое дело и размеренно двигалась вверх-вниз по члену партнера, а вторая крепко держала нож, чье лезвие находилось уже в каких-то миллиметрах от желанной плоти. Арсений закрыл глаза и попытался максимально расслабиться. Когда он не видел ножа, все ощущения скапливались внизу, и ощущения эти были очень приятными. И даже когда нож в первый раз порезал кожу, большая часть Арса была отдана именно приятным ощущениям, а не боли, скользящей по животу. Во второй и в третий разы от боли уже сбивалось дыхание, а тело начало нервно содрогаться. - Аккуратно, - сказал Захарьин. И хотя Антон видел муку на лице Арсения, остановить себя он уже не мог. Захарьин взял под колено левую ногу Арса и провел языком от колена к паху. - Я где-то слышал, что внутренняя часть бедра – самое нежное место на теле человека, - он оставил там несколько поцелуев и вновь взялся за нож. - Антон, пожалуйста… - Арсений впервые попытался вырваться, дергая сцепившие руки веревки. – Не надо. - Не бойся, - ласково произнес Захарьин. – Всё во имя любви, помнишь? - Во имя любви… Нож рванул, вспарывая ткань мышц. Раздался крик. Лед на пару с обжигающим воском свечи. Металлические цепи поверх бархатных простыней. Лезвие, впивающееся в мягкое молодое мясо. По началу оргазмы были ошеломительными. Каждый горячей меткой впечатывался в память. Но в конце концов крики, заполнявшие спальню, окончательно утратили нотки наслаждения. Арсений кричал от боли. Арсений не мог пошевелить руками. Арсений захлебывался в слезах. Арсений был распят на кресте собственной любви. Да. Это была страшно красивая история. /// Когда Арсений вышел из комнаты, ладони были влажными от волнения, а голова кружилась. Он снял пиджак и расстегнул две верхние пуговицы на рубашке, но и это не облегчило дыхание. Арс вспомнил, что видел в кабинете Маши кулер. Так или иначе нужно было найти ее, объясниться и разъехаться. А еще лучше - надо найти Сережу. Попов интеллигентно постучался. Подождал две-три секунды, дернул за ручку – дверь поддалась. Маленький кабинет – почти коморка – пустовал, но наглость оказалась сильнее вежливости – Арс по-хозяйски вошел в кабинет и направился к источнику воды. Брюнет решил уже не выходить и дождаться друзей здесь. Напившись, он стал расхаживать по кабинету с пластмассовым стаканчиком в руке, пока его внимание не привлек мобильный, оставленный на столе и одиноко дребезжащий от редких вибраций. Вдруг на экране высветилось входящее сообщение: «От Вари: И я тебя люблю». Было очевидно, что телефон не чей-то, а машин. Попов не мог разобраться: он больше удивлен или подавлен? После эмоциональной встряски, вызванной воспоминаниями о Захарьине и их общем прошлом, чувства действительно давались необычайно острыми, болезненными вспышками. «Подружки, что с них взять», - подумал бы он в другой раз. Но не в этот. Странно было и то, что на первый план вышла не ревность, а любопытство. Однако, Арс даже не попытался разблокировать мобильный телефон; вместо этого, подталкиваемый любопытством, он заглянул в выдвижной ящик стола. Поверх бумаг и папок лежала перевернутая фоторамка. В ней – свежее фото Маши и Сережи с медового месяца. Арсений долго всматривался в фотографию. Особенно долго в лицо Матвиенко, чьи истинные чувства вот так, с фотоснимка прочитать было практически невозможно. А Маша была просто счастливой. Стройная, загорелая, в светлой маечке. С ее лучезарной улыбкой и блестящим кольцом на безымянном пальце. Неожиданно комната наполнилась душной тоской и разочарованием. Но не Машу жалел Арсений – ни с того, ни с сего себя почувствовал он несчастным и обделенным. Милый, милый друг. Ты ведь не знал печали, пока горькой отравой не проник в твои вены яд Матвиенко. И все кружится теперь вокруг него, и ты кружишься. Такая красивая луна на его темном ночном небосводе. Красивая, холодная и печальная в океане звезд. Одинокая. Дверь без стука открылась. Попов быстро кинул фоторамку обратно в стол и коленом задвинул ящик. - Ты что здесь забыл? – закрывая за собой дверь, довольно грубо бросил Сережа. - Тебя, - не задумавшись ни на секунду, ответил Арсений. - Маша где? - с той же наждачной интонацией. - Не знаю. Я ее не видел. Матвиенко уже развернулся, чтобы выйти, но Попов окликнул его: - Сереж… - он только сейчас, глядя на парня, стоящего у двери, заметил ключ, что торчал из замочной скважины. Арсений стал медленно приближаться к Сереже, будто вдавливая его своей тенью в дверь, но тот даже и не подумал пошевелиться. Стоял и смотрел прямо перед собой, где-то на уровне груди Арса. - Что ж ты от Захарьина сбежал? – хмыкнул Матвиенко. - Я сбежал от него однажды и больше не вернусь, - подойдя совсем близко, произнес Попов. – Вот от тебя я никогда не бегал. Это ты все от меня бегаешь. И меня, и себя изводишь. Сережа поднял взгляд и, нахмурившись, заглянул в голубые глаза. Арсений протянул руку вперед. Щелкнул ключ в скважине, запирая дверь изнутри. - Арс… - выдохнул Матвиенко. - Я знаю, чего ты хочешь на самом деле. И ты это знаешь. Не превращайся в меня, не будь лицемером, - склонившись над парнем, почти шепотом произнес Арсений. - Ты признаешь то, что ты лицемер? - Я лицемер, который влюбился. Сережа простоял несколько секунд в ступоре; потом развернулся, пытаясь открыть дверь: - Не вешай мне лапшу на уши… Попов резким движением прижал Матвиенко обратно спиной к двери и, дыша ему в лицо, сказал: - Если бы ты постоянно не бросал меня, я бы был только твоим. - Ты не только мой. Не можешь быть только моим. Ты… - поперек фразы встал поцелуй; Сережа оттолкнул Арсения и замахнулся, чтобы ударить, но Арс поймал его руку, затем вторую и обе прижал к двери, целуя снова. Матвиенко дергал руками, пытаясь освободиться, мотал головой – наконец, отвернул ее, отстраняясь от губ Попова, и стиснул зубы. Арсений спустился чуть ниже, целуя шею Сережи, но туго застегнутый воротник рубашки мешал и раздражал брюнета. Тогда он сцепил зубы на верхней пуговице и в один рывок оторвал ее. Пластмассовая пуговица беззвучно упала на пол, следом покатилась еще одна. Все еще держа ладони на запястьях Матвиенко, Арс отодвинул щекой воротник в сторону и впился долгим, жадным поцелуем в смуглую кожу. Стоило Попову ненадолго ослабить хватку, как Сережа вырвался и во второй раз оттолкнул Арсения. Но не просто оттолкнул – он толкнул его к столу, который слегка пошатнулся, и, процедив сквозь зубы: - Это моя любимая рубашка, - почти звериным рывком разодрал рубашку Попова, вырвав из нее все пуговицы. Все, что попалось под руку – слетело на пол. Матвиенко повалил Арсения на деревянную столешницу, разбрасывая поцелуи по торсу, и тело податливо двигалось навстречу, крича о том, как сильно оно соскучилось. Разлетелись в разные стороны пиджаки и рубашки. Сережа еще раз поцеловал Арсения в губы, очень страстно, прежде чем развернуть его на живот и быстрыми небрежными движениями стянуть брюки вниз. Сразу два пальца, смоченных слюной, внезапно вторглись внутрь, и Попов сжал пальцами края столешницы. Короткие поцелуи вдоль позвоночника привели Сережу к шее, и, приблизившись к уху Арсения, он прошептал: - Будет больно. - Мне не привыкать. Сережа вошел резко, с толчком боли, как и обещал, чем выбил из Арсения тихий, надломленный стон. Когда стоны стали непозволительно громкими, Матвиенко прижался грудью к спине Попова и заткнул ему рот ладонью, обдавая горячим дыханием шею. В ладонь теперь врезалось тупое, ритмичное мычание, которое сливалось в один протяжный звук, когда Сережа двигался слишком быстро, словно пытаясь впечатать пассива в стол. Это был первый за долгое время случай, когда Матвиенко по-настоящему получал удовольствие от секса. Поэтому сейчас он готов был выложиться на максимум, даже если для этого потребуется разнести кабинет в щепки. Забытый мобильный все так же изредка вибрировал на полу. О деревянную стенку ящика глухо стучала фоторамка. С возвращением, Ваше Величество.