Kardemomme

— Все. Пиздец, я не верю. ...что закончился этот день. Дверь закрывается за спиной, отрезая двоих от все еще гудящего суетой и каким-то карнавально-праздничным настроением Осло. Сбрасывает тут же свои остроносые туфли, которые почему-то успели натереть мизинцы и немного подошвы. Откидывается на стену, шумно врезаясь затылком в косяк. — Это было круто, малыш. Ты был крут. Нереально. Крадется к нему, точно хищник, сбрасывает на ходу пижонское пальто и тянет его на себя за черный галстук, который сам же завязывал половину утра и шутил, что так можно и удушить ненароком. У него зрачки, как у наркомана со стажем. У второго, впрочем, не меньше. Они оба плывут, как под кайфом. И руки дрожат, с первого раза не справляясь с ремнем. — А ты почти что все провалил, между прочим, — хрипло, прихватывая губами кончики пальцев, что уже обводят по контуру и толкаются глубже. С оттяжкой лизнет и тут же обхватит, как леденцы, и втянет вовнутрь. — Я ни разу на тебя не взглянул. Там, на дорожке. Это было охуительно сложно, потому что... как на тебя не смотреть? На такую картинку. Такой красивый, малыш. И весь мой. Они там все до одного текли от тебя и готовы были кончать прямо на месте. Залипали на твои губы, которыми ты утром вот прямо здесь обхватывал мой член, вспоминать это все... и не пялиться. Ни единого взгляда, потому что тогда бы сорвало тормоза. Думаешь, было так просто? У него стоит так, что шов от брюк впивается сквозь уже влажное от смазки белье. Это охуительно. Это даже больно немного. Но это заводит... — Ты так усиленно не смотрел, что пиздецки этим палился. Кто-то решил, что между нами вражда. Кто-то... кто-то просто все понял, — шипит, когда опускается перед ним на колени и тянет с бедер наконец-то штаны, лизнет там, внизу, сквозь белье, губами прихватит. Это искры из глаз, и громкий скулеж, и как бы позорно не кончить прямо здесь и сейчас. — Я от Леа не отошел ни на шаг. Все, как мы с тобой обсудили, — приспустит, наконец-то встречаясь с ним т а м без каких-то помех. Святые угодники, он о чем-то еще говорит... — Это ты от меня нос воротил, как будто не знаешь. Как будто я не раздеваю тебя каждый вечер в нашей квартире, как будто не беру в рот твой охуительный член, как будто не вхожу в тебя ме-е-е-е-едленно... так, что ты скулишь и просишь быстрее и глубже, и хочешь еще... Он уже на ногах и целует, делясь его собственным вкусом. Подхватит за бедра. До гостиной четыре шага, не больше. Умудрится сдернуть футболку, не прекращая его целовать. Лопатками — на холодную кожу дивана и тут же нависнет, не позволяя опомниться, отвлечься хотя бы на миг. — Я рад, что в этот день ты был со мной рядом. — Сейчас я буду значительно ближе, — рычит и толкается тут же, входит сразу и замирает, выпивая губами задушенный стон, поддерживая изогнувшееся дугою горячее тело. — Такой идеальный для меня, такой послушный и такой нереальный... Плавно внутрь и назад, забрасывая ноги себе на бедра, сцеловывая дрожащие на самых кончиках пшеничных ресниц соленые капли. — Тебе больно? — Мне охуенно. Хенке. Еще. Он вскидывает бедра, он цепляется руками за плечи, он впутывает пальцы в светлые пряди и тянет, вниз, на себя. Он целует, хрипит и толкается языком ему в рот в том же ритме, все ускоряясь, быстрее... Почти что искры из глаз и крик, который Хенрик снова заглушит своими губами, потому что соседи и тонкие стены... — Мне крышу рвет от тебя. Не думал... ...не думал, что и два года спустя будет остро и сладко, как в первый. Будет так же, как в их первый раз в какой-то подсобке на съемках... или это была ванная в чьей-то квартире? Когда воздух звенел от их обдолбанных взглядов, это надо было для роли, а они не помнили даже, что кого-то играют, забывали про камеры и ребят из съемочной группы... — Может слезешь с меня? Конечно, дохляк еще тот, но раздавишь, — он все еще в нем и на нем, он повсюду. Как спрут щупальцами свою добычу сграбастал. Выдохнет шумно в шею, пытаясь хоть чуть-чуть отдышаться. Прижмется, размазывая между ними липкое семя. Здесь очень узкий диван, а сползать на холодный пол... да вот еще, правда. Тем более, это только начало. — Кто сказал, что я закончил с тобой? — на ухо игриво, мочку зубами прихватит, улыбнется прокатившейся дрожи по распластанному телу под ним. Чуть двинет бедрами, глубже, чувствуя, как там, внизу, опять наливается силой и крепнет... — Кобелина ненасытная, блять, — Ти заскулит, но охотно подастся навстречу, обхватывая крепче ногами, скрещивая лодыжки у него на спине... — Ты не думай... — выдох, толчок. — Мы с тобой потом еще это обсудим... ох, Хенке... — Как скажешь... малыш... Кажется, в брошенной у дверей одежде беспрерывно звонят телефоны. Кажется, кто-то в дверь пытался стучать, да только ушел очень скоро. Кажется, они все же перебрались на кровать и уже не пытались быть тише. Кажется... позже они проспят остатки суток и весь следующий день. Без сил, без движенья. Кажется, кто-то все же придет, открыв дверь запасными ключами, оставит какие-то контейнеры на их кухне, и так же деликатно исчезнет, не издав не единого звука. Может быть, Сив или Кристин, Камилла... ... — Который час? — потянется лениво, и не пытаясь глаза разлепить. Так хорошо. Как будто умер и снова родился. — Спросил бы лучше, который день... или год. — То-то у меня пустота в животе. В холодильнике должно было что-то остаться... — Ага, но прямо сейчас у меня другая идея, — и тут же опрокинет его на себя, разводя в стороны ноги. — Я же говорил, кобелина... — языком от мочки уха к ключице, прикусывая почти прозрачную кожу зубами, слыша привычный шум в голове, зажимая у изголовья его руки... Ничего запредельного, правда. Просто их обычный [особенный] день, как и сотни других. Все, что были до. Все, что случатся после.