Kardemomme

Эта зима в Норвегии теплее, чем во все предыдущие годы, но Эвен мерзнет. Обматывает свою тощую шею шарфом — толстым, клетчатым, любимым Исака, надевает под куртку пару толстовок, на макушку нахлобучивает теплую шапку, и сверху припечатывает это всё капюшоном. Медвежонок, удравший от родителей в сильную вьюгу. Или эскимос, пробирающийся по льдам в свое иглу. Исак берет его за руку. Закоченевшие пальцы с готовностью обхватывают ладонь. Эвен улыбается сконфуженно, и уголки рта как-то скорбно кривятся. Увядшими от холода лепестками цветов. — От меня одни заморочки. Это сложно, я знаю... Исак легонько шлепает по губам тыльной стороной обветренной, шершавой ладони. — Все нормально, окей? Не смей загоняться. Наклоняется и дышит на пальцы, а после наматывает на шею Эвена еще один шарф и застегивает куртку до подбородка. Умудряется прихватить молнией немножечко кожи. Тот ойкает, и оба хором смеются, разбавляя напряжение, звенящее в воздухе льдинками, что снаружи сковывают поверхности луж часа за три до рассвета. Прижимается лбом к его лбу. — Все нормально? Может быть, хочешь домой? Мы вполне можем пропустить вечеринку. Без нас там обойдутся. — Было бы круто. Эвен опускает ресницы. Их кончики мелко дрожат. А еще он беззвучно глотает, обхватывая руками Исака. Это просто зима, уговаривает себя Вальтерсен. Это просто зима, которую Эвен не любит, и хандра, что подкрадывается, когда за окном слишком долго тяжелое свинцовое небо, что опускается на плечи и давит. Вбивает в землю по пояс хандрой. Это просто хандра. Никакой это не приступ. * Дома они не зажигают верхний свет. Эвен, сбросив ботинку и куртки, клубочком сворачивается на диване, забравшись под плед. Исак сдвигает плотные шторы и зажигает тусклый светильник в углу. — Так лучше? — Определенно. — Может быть, сделать горячего чаю или какао? — Ты знаешь, что — самый лучший? Не только в Осло. Во всем чертовом мире. Исак задирает нос в потолок, ухмыляется: — Знаю. Потому-то ты и любишь меня. Полежишь один пару минут? Принесу чего-то горячего и мигом тебя отогрею. — Не бойся, я не сбегу. * Нура звонит, когда молоко на плите начинает потихонечку закипать. Исак дробит плитку шоколада на кусочки, принимая звонок и тут же зажимая телефон между ухом и плечом. — Так понимаю, нас потеряли? Прости, мы до вас не дошли. — Да не то чтобы сильно. Я помню, что Эвен начинает хандрить, когда на улице долго промозгло. Но не могла не уточнить, все ли в порядке. — Бывало и хуже. Не парься. Скажи лучше, что там у вас с Крисом? Нура отчетливо фыркает в трубку, одним лишь звуком донося до него, что она думает про эти попытки и где их вертела. — Исак Вальтерсен! Займись-ка ты своим парнем и не суй длинный, как у Пиноккио, нос, куда не следует. — Заметано, детка. Вот только в следующий раз не пытайся спрятать засосы, когда выходишь из тачки Пенетратора... Все-все, я молчу... Отключается с тихим смешком. В комнате — тихо. Он, осторожно разливает по кружкам горячий шоколад. Добавляет подсохшее маршмеллоу. У кого-то слипнется зад, но... Эвен любит сладкое. Это поможет. — Хэй. Смотри, что принес. Садится рядом с ним на диване. Эвен, подгибая длинные ноги, принимает кружку. Скользит большим пальцем по стенке, обводя мордочку лупоглазого оленя в прикольной шапке с помпоном. Улыбается: — М-м-м-м... шоколад. Я думал, кто-то не любит готовить, — и делает огромный глоток. Тут же морщится, обжигаясь. — Давай, осторожнее. Я хотел тебя согреть — не сварить. — Согреть меня можно разными способами. — И играет бровями. — Пошляк... — с облегчением хохочет Исак, потому что на лицо его парня потихоньку возвращаются краски. Потому что Эвен лезет руками к нему под футболку и заваливает на диван, едва не обварив шоколадом. Исак, притворно жалобно хнычет: — Тебе хоть понравилось? — Очень, малыш... Только ты намного вкуснее. И прикусывает за губу, гладя шею длинными — уже совсем не холодными — пальцами. Исак с готовностью отвечает. В небе за окном расходятся тучи, открывая россыпь подмигивающих весело звезд.