Записки сумасшедшего

— Мне уже надоела эта херня, — поморщился Юрка, глядя, как их босс — Виктор Никифоров, человек, который с очаровательной улыбкой на лице мог убить ребенка, если ему будет нужно, и потом даже не испытывать мук совести, — вьется вокруг своего хранителя дождя, напоминая больше не кровожадного убийцу и главу мафиозной семьи, а чертового мартовского кота. Нет, Плисецкий не испытывал отвращения из-за того, что и Виктор, и его Дождь были парнями. Юра за свои 15 лет навидался такой поебени, что гомики с этим и рядом не стояли и вообще были самым нормальным проявлением жизни. Бесило его то, что рядом с этим долбаным япошкой Виктор превращался в какого-то слащавого влюбленного недоумка. Виктор, для которого оскорблять окружающих было как воздухом дышать, называл Кацуки своим милым и своей прелестью без тени иронии и сарказма, радостно прижимая его к себе и норовя поцеловать в самый неожиданный момент — когда японец, например, ел или писал тому же Виктору отчет. Радовало только то, что Кацуки, будучи не растерявшим еще приличие человеком, сам к Никифорову на людях не лез. Он вообще производил впечатление такой святой невинности, что Плисецкий первое время охуевал — как этот ангел господень вообще попал к мафии? Что он, простите, тут делает? Ему бы в детском саду работать в самый раз, детишек с ложечки кормить и в Деда Мороза для них наряжаться под Новый Год. Причем «милота» этого парня была явно не напускной. Его улыбка была такой теплой, нежной и искренней, что грешным делом и сам захочешь его обнять, поцеловать и защитить от ужасного окружающего мира. Впрочем, иногда эта же невинность нереально бесила и вызывала только желание двинуть по морде. Как позже узнал Плисецкий, за разного рода поползновения в сторону Кацуки, который казался божьим одуваном, можно получить не только от его неадекватного любовника. Привыкший вымещать свою злость на всем и вся, Юра самозабвенно орал и на японца, причем на него чаще всех — тот казался мягкотелым, неспособным дать отпор и обычно только улыбался, выслушивая его порывы. Но однажды, когда его это окончательно достало, Кацуки все с той же нежной и понимающей улыбкой выдал: — Юрочка, я понимаю, конечно, что у тебя переходный возраст и вообще жизнь у тебя тяжелая, но прекрати, пожалуйста, на всех орать. Это как минимум некрасиво. Если будешь дальше так себя вести, то придется тебя наказать. — Да, и что ты сделаешь? В угол меня поставишь? — вскинулся тогда Юра. — Руку сломаю как минимум. Плисецкий почему-то одуванчику поверил, от жизни прихуел и притих. Такого он от Кацуки точно не ожидал. Барановская на это только усмехнулась. — А ты что думал? Ты бы его еще на заданиях видел, это просто произведение искусства. Но Плисецкий его на заданиях не видел. Его пока на них не брали, говорили, что опыта у него мало и что голова слишком горячая — либо сам помрет, либо своих подставит. Юра обижался, но понимал, что это правда. — И что он? — пробормотал Плисецкий. — Я думал, он вообще на задания не ходит, ну типа Виктор его бережет… — Он обычно с Виктором и ходит, — кивнула Барановская. — Но пару раз и с другими ходил. Со мной в том числе. После красочного описания убийств, которые по большей части на том задании совершил Кацуки, потому что Барановская была скорее дипломатом, чем реально боевой единицей, Плисецкий притих еще больше. Может, именно поэтому сейчас он только недовольно кидал взгляды на милующуюся парочку, в которой теперь боялся не только Виктора. Если обычно японец отговаривал босса срываться на злобном подростке, то после той угрозы про сломанную руку, Юре казалось, вполне может заявить что-то вроде «Витя, уеби ты уже этому пиздюку, сил моих нет». Яков довольно улыбался, глядя на тихого Плисецкого. — Слушай, Фельцман, — буркнул Юра, отводя взгляд от голубей. — Ты ж вроде давно в семье? Еще на отца Виктора работал, да? Скажи мне, откуда Кацуки тут вообще нарисовался? — Витёк его из Японии притащил, — ответил Яков. — Жалко мальчонку, конечно. Нормальным был, хорошим таким. Если бы Витьку нашего не встретил, то, может, чего толковое из него выросло. Женился бы там, детей завел, не знаю. Все у него путем было, у родителей вроде как гостиница своя. Нет, надо же было ему… — Яков вздохнул. — Но мафиози из него тоже ничего вышел. Витя постарался. Яков был единственным, кто почти никогда не называл Виктора «Виктор» и уж совсем никогда «Виктор Сергеевич». Возможно, потому что, действительно, работал еще на его отца и своими глазами видел, как Никифоров-младший растет. Яков называл его Витей, Витькой, Витьком, Витюхой, иногда Витенькой, но еще реже, чем Витенькой — Виктором. Обычно полным именем он пользовался только когда ругал Никифорова, что, кстати, тоже позволялось только ему, Барановской и Кацуки. — И как же япошка напоролся на такое счастье? Яков призадумался. — Ну это лет девять назад было. Еще дед твой жив был, царство ему небесное, — Юра болезненно нахмурился. — Ну так вот. Серега тогда еще рулил тут, ну, отец Витьки. Тогда, помню, случилось что-то у дальневосточных, предатель там у них какой-то, что ли, сведения украл и в Японию по-быстрому с ними уплыл. Все они его поймать не могли, ну и обратились к нам, Никифоровы же всегда были известны тем, что кого хочешь из-под земли достанут. Сереге не до того было, ну он и отправил меня с Лилей и сыночка своего, чтоб фигней не страдал, а то Витька документы свои в ВУЗ отнес и давай валандаться, от безделья все лампочки в доме перестрелял. Отправили нас в Японию, Витёк от восторга весь изошелся, у него ж шило в жопе, он ж у нас гений, и мы пока с Лилей все нормально сделать пытались, этот дурень малолетний — а что ему, ему тогда 18 только было — все втихую выяснил, что беглеца того на Кюсю видели и помчался доказывать, какой он крутой перец. Ну и допрыгался там, у беглеца, видать, сообщники оказались из местных, Витьку они подстрелили и оставили в подворотне. Ну вот мне Витя и рассказывал: лежу, говорит, в этой подворотне, подыхаю, люди мимо ходят, а где я лежу — там темно, не видно, так эти твари еще накрыли чем-то. Ну и вот, говорит, подростки идут какие-то, ржут, толкаются, тоже в подворотню завернули, видать, хотели на ботаника наехать, да тут один что-то им сказал на японском-то, стали оглядываться, видят руку мою, заорали да убежали. А очкарик остался, значит, Витьку раскопал, видит — иностранец, стал на английском ему говорить, нормально, мол все будет, зажал ему чего-то там, перевязал, скорую вызвал, и сидит с ним, ждет, за руку держит, ты, говорит, главное глаза не закрывай, смотри, говорит, на меня, ну и вообще, только благодаря ему гений наш жив и остался. Ну и все, Витьке он в душу и запал. С первого взгляда, говорит, как Юри над ним наклонился, так с Витьком — всё! — Яков выразительно махнул рукой. — Он же тоже мог с теми пацанами убежать, но не испугался же, помог, до последнего в больнице с ним торчал — это уж я сам видел. Ну и вот так. Витя у нас не привыкший, чтоб о нем кто-то особо заботился. Отец к нему прохладно относился, мать рано умерла, мы все о нем волновались в основном по долгу службы тоже, конечно. Девки у него тоже были, да им только морда его красивая и деньги, он же у нас с рождения на голову ебанутый, так его никто и не смог вытерпеть, кроме Кацуки. Хрен знает, может, у него тоже с самого начала все с башкой в порядке не было. За Витю он прям искренне переживал, потом все спрашивал, что случилось, этот ему сначала не говорил, думал, испугается, но Кацуки и в 14 маленько упрямым был, вытащил из Витьки правду. День-два не приходил потом, этот думал, ну всё, пипец. Конечно, говорит, Юри ж тихий такой мальчик, домашний, делать ему, что ли, нечего, с мафией якшаться. Витька уж совсем плох стал, говорит, никто меня не любит, повешусь я, говорит. Но Кацуки на третий день опять пришел, говорит, извини, в гостинице завал был, пришлось родителям помогать, не мог придти. Ну Витя тут окончательно по поводу него свихнулся, а япошка-то ему еще и говорит «Ну и что, что мафия, я же вижу, ты человек хороший!» Плисецкий невольно усмехнулся. Мдааа, это Виктор-то хороший человек? Маленьким наивным существом был Юри. — Ага, я тоже посмеялся. Потом Витя, как на поправку пошел, все у него в норму пришло, говорит мне, мол, что связку пламени чувствует и что Юри — его хранитель дождя. Ну мы прифигели с Лилькой, конечно, но, видать, судьба была. Там уж мы япошку в оборот взяли, на пальцах ему объяснили, к родителям его сходили, сказали, мол, спас ваш сынуля сына влиятельного человека, благодарны-ы-ы! — Яков приложил руку к сердцу, показывая, как он благодарен. — Не знаю как благодарны. Давайте мы пацана вашего в престижную заграничную школу определим, английский он отлично знает, проблем не будет, обучение все за наш счет. Ну те только обрадовались, что им? Но у пацана, конечно, все по наклонной пошло. С Витькой поведешься, эх… Не встретил бы его, нормальным бы был парнем… Хотя хрен знает, пламя посмертной воли редко людям жить спокойно дает. Плисецкий вздохнул. Про Кацуки с Виктором хоть роман пиши. Или фильм снимай. Или… — Мда, прямо как Джокер и Харли Квин, блять. Помочь хотел, а вся жизнь по пизде пошла, — констатировал Юра.