Обряд

— Что ты тут делаешь? — повторила черноокая дева, продолжая всё так же строго взирать на меня и, видимо, всё ещё надеяcь получить на свой вопрос вразумительный ответ. Который я, сгорая от охватившего страха и стыда, дать совершенно не могла. Поэтому, прошептав тихое: — Я заблудилась, — попыталась исполнить вежливый ритуал во второй раз. Но, запутавшись в длинном подоле ночного одеяния, споткнулась, чуть не упав, закрыв красное от разочарования и собственного стыда лицо, неожиданно для самой себя выдохнула правдивое: — Не спалось мне. А тут песня… На что боярыня неожиданно громко рассмеялась, прикрывая коралловые губы ладонью и, поманив пальцем, заставила подойти чуть ближе к себе. Давая тем самым мне возможность тоже войти в серебряный луч, идущий из приоткрытого окна, и как следует рассмотреть её саму. Облачённую сейчас в белоснежные ночные одежды и держащую в руках маленькую пелёнку, явно принадлежавшую когда-то её погибшей малышке. — Шататься по ночному дому может быть весьма опасно, — произнесла она, поднимая моё лицо за подбородок левой рукой. — Ты ведь знаешь об этом. На что я лишь беззвучно кивнула, продолжая почти неотрывно смотреть в её колдовские глаза, точно впадая в ступор от этого странного взгляда. Под которым, будучи уже через пару секунд отпущенной на свободу, вновь отошла к прохладной стене, не то ожидая тотчас же быть выгнанной из запретной комнаты, не то отчаянно желая остаться в ней ещё хотя бы на пару минут. И, признаться, была невероятно удивлена, когда хозяйка опять закрыла глаза и вновь запела. Более не обращая внимания на молоденькую служанку, что сгорбившись застыла в углу. И, наверно поэтому, я, когда кончилась песня и в комнате вновь повисла гнетущая тишина, окончательно растеряв вбиваемые в мою головку остатки субординации, прошептала: — Сколько лет было Вашей девочке? На что Роксолана как-то странно дернулась, точно возвращаясь из своих воспоминаний обратно в гнетущую реальность. Наверно, подобно мне, ещё заворожённая собственной песней и этим неземным светом луны, ответила на мой совершенно бестактный вопрос: — Три, — добавляя при этом по инерции. — Но я не убирала из этой комнаты колыбельку, так как муж говорил, что вскоре мы заведём ещё одного ребёнка. Так как моей малышке самой нравилось, точно в младенчестве, засыпать в ней, когда я мерно покачивала её, напевая эту самую песню. Так как ей нравилось заворачивать резные игрушки в эту пелёнку, лепеча что-то себе под нос. Так как она любила смотреть на меня своими огромными, такими же, как и у моего мужа, зелёными глазами. Такими же зелёными, как и у тебя… Добавила она еле слышно и, чуть сгорбившись и прижав ко рту тонкие пальцы, заплакала. Почти беззвучно и настолько горько, что мне казалось, что эти слёзы давно копились в её глазах, не в силах вытечь из них, чтобы казаться сильной и независимой. Слёзы, что так отчаянно вырвались из самых глубин её сердца, стоило ей произнести вслух о своей неуходящей боли. Слёзы безутешного горя и утешения. Так как после них, обычно, всегда становится легче. Но мне же в эту минуту, глядя на плачущую женщину, что ещё пару часов назад казалась столь холодной и отстранённой, было настолько больно, что и на мои глаза навернулись слёзы. Что я, вновь поддаваясь дурацкому порыву утешить и защитить, подбежала к ней. Прижавшись всем телом и отчаянно желая даже стать для неё фальшивой дочерью, если понадобится. Если это поможет унять тоску и боль её сердца. Если… И, не сдержавшись, громко всхлипнула, когда почувствовала, что её руки крепко обняли меня в ответ. *** И, наверное, именно эта ночь, а даже не первое знакомство, что-то надломила и исправила в наших странных отношениях. Поскольку мне больше не казались странными ни её благосклонность ко мне, ни подаренная за неизвестные заслуги просторная комната. Потому что я твердо знала лишь то, что она выделяла меня среди остальной прислуги в память об умершей дочери. Больше не опасаясь иного. По утрам я бежала в комнату новой госпожи, с улыбкой позволяя ей расчёсывать мои длинные волосы. Не углядев ничего странного в том, что спустя пару недель она изъявила желание обучать меня чтению и письму. С огромным удовольствием, а не потому, что так должно, вышивала по повелению Роксоланы большие причудливые картины. И с горящими глазами слушала по вечерам сказки, которые она читала мне при свете масляной лампы. Погрузившись почти полностью в тот новый и ещё не совсем изведанный для меня мир, идолом и центром которого стала черноокая правительница наших земель. Не придавая значения, что таким поведением и нашей странной дружбой вызываю зависть и отчаянную нелюбовь остальных жителей усадьбы. Которые слагали о нас сплетни и небылицы. Не замечая и того, как постепенно менялись наши отношениях с Роксоланой за пять безмятежных лет. Рухнувшую из почти материнских отношений в наперсничество. А потом и в непередаваемо близкие отношения, слишком нежные даже для крепкой дружбы.