Обряд

— Это было очень давно, — повторила она, так как в комнате на несколько минут повисло молчание, видя, что я слушаю, внимаю каждое слово. — Словно в другой жизни. В другой стране. До моего замужества. Роксонала вновь замолчала, глядя невидящими глазами куда-то в стену. Продолжая расчесывать волосы на автомате и погружаясь в события давно минувших дней. Вызывая и у меня тем самым нежданную мысль насколько сильно же я ошибалась в ней, в своих страхах приписывая чуть ли не ежедневные оргии со служанками. Случающийся в этих стенах безудержный разврат, частью которого я сама чуть не стала. Видя в этот момент на лице Роксоланы печаль, лучше слов говорящую, что она ещё страдает по былому. Что для неё этот роман в прошлом был не просто случайной связью. Любовью? — На моей родине, в родной стране, в которой прошла моя первая, пусть и не длинная весна, — выдохнула она, словно вернувшись в реальность, и заговорила вновь. — Я была молодой, очень молодой, практически как ты сейчас. Начитанной и умной, выросшей в строгой семье и немного мечтательной. Наверное, слишком романтичной и перечитавшей в тайне от родных любовных романов из-под длинных покрывал. В тайне мечтающей, и самой боящейся этой большой и чистой любви. Я была девчонкой. Она была старше, умнее, и про неё ходили неприятные слухи. «Развратная, вредная, острая на язычок хамка» — так про неё говорили. Обзывали, но она жила по соседству и меня безумно тянуло к ней. Поговорить и обсудить какие-то светские новости, о которых не знала я сама. Поговорить о жизни. Она выдохнула, вновь вздыхая и глядя в потолок. — Она знала так много, что мне казалось, что обо всем. Мрачные секреты приличных людей. Как блистательно обольстить мужчину. Как получить от него желаемое. А ещё она танцевала. Она танцевала и танцевала, беря меня за руки и затаскивая в круг своих рук. Веселую и краснощекую, ещё немного неловкую. Странноватую. Отчего я в иные моменты не понимала, почему она водится со мною. Иногда списывая все на банальное одиночество, иной раз — на повышение собственного статуса из-за моих блестящих восторженных глаз. До тех пор, пока она впервые не коснулась моих дрожащих губ. Черноокая красавица прикусила губу, вспоминая о своём первом и, наверняка, очень сладком поцелуе. Заставляя моё сердце нежданно забиться быстрее, чувствуя второй и ещё более неприятный укол жгучей ревности. Более обтекаемый и точный, чем в прошлый раз. От понимания того, что Роксолану любили. От того, что любила она сама. — Она целовала меня так же, как я тебя. Нежданно, неспешно, не отпуская, страстно, — прошептала боярыня, вновь пытаясь поймать мой горящий взгляд. — Целовала, прижимая к себе так, что дрожали колени, наслаждаясь биением моего сердца и невольно дрожа сама. Так, что я просто стояла, сраженная произошедшим почти наповал, без остатка тая в её обьятиях и чуть не падая наземь, когда её руки все же выпустили меня на свободу. Когда она строго взглянув на меня, велела идти домой. Заставляя моё сердце одновременно прыгать от радости и стонать от боли. Приглашая придти к себе вечером следующего дня, и прося всё обдумать. Роксолана вновь замолчала, возвращаясь к прерванному занятию. Невольно заставляя меня дрожать и томиться в ожидании её слов, даже точно зная о том, что произошло дальше меж ними. Нет, как раз потому, что зная. Желая одновременно, и до безумия боясь узнать, каково было это. — И я пришла, — черноокая красавица вновь заговорила, отложив прочь расческу и застывая подобно статуе, как в прошлом. — Пришла ещё немного боясь и отчаянно желая вновь попробовать её губы на вкус. Ещё чувствуя сильную дрожь в коленях и отчаянно кусая алые губы, но я пришла. Потому что обдумала и хотела быть с нею рядом. Потому что хотела, чтобы она меня целовала. Потому, что моё сердце выпрыгивало из груди от счастья, стоило её увидеть. Потому, что любила. Повисла ещё одна томительная пауза, в тиши которой я думала о том, что Роксолана была и есть сейчас куда решительнее меня. Что она выбрала то, чего так и не смогла я сама. Запутав саму себя и всех в окружении. Что она не сбежала столь позорно, заставляя своё же сердце истекать от нескончаемой боли. Наталкивая на невольные мысли о том, стою ли я её. И её огромной любви. — Я была так невинна в то время, что вряд ли понимала, что то, что происходит меж нами, описывалось в столь нежно любимых мною романах. Что по мнению тех же романов, должно происходить только меж мужчиной и женщиной. Чувствуя жар её поцелуев по всему телу и всецело наслаждаясь брызгами собственной просыпающейся страсти. Чувствуя под ладонями её мягкую кожу, целуя подтянутую грудь и всецело наслаждаясь собственным первым бесстыдством. Не считая происходящее меж нами хоть чем-то аморальным, не думая о будущем и наслаждаясь этими моментами нашей близости. Когда она была только моей. Когда ей в одночасье начала принадлежать я сама. Роксолана невольно провела языком по губам, явно вспоминая, насколько был сладок этот роман. И, повернув ко мне глубокий взгляд чёрных глаз, в которых вновь плескалась эта до боли безысходная тоска, словно хотела сказать, что за все хорошее в этой жизни придётся платить. Чего все же не сказала, заговорив вновь и продолжив этот полный любви и боли самый важный в моей жизни рассказ. — Моя семья узнала о нас неожиданно, резко. Да и, если уж быть точными, то мы и не особо скрывали нашей странной дружбы. Так как Тамия, как её звали, говорила, что не гоже прятаться по углам и стесняться её, коли я действительно хочу проводить с нею время. Так как я сама ещё искренне верила, что любовь сможет преодолеть все преграды. Конечно, целуя и прижимая её к себе лишь в пределах закрытых комнат, но крепко держа за руку даже при виде толпы. Не желая ни врать, ни обманывать кого-либо, отрицая то, как сильно она нужна мне. Что она слишком важный человек в моей жизни. Что сильно не понравилось моим родным, с учётом того, насколько плоха была репутация самой Тамии. Так как она отказывалась следить за нею и продолжать играть во всеобщее лицемерие высшего света. Так как она хотела быть настоящей в этом насквозь лживом мире. Из-за чего мне на семейном совете категорически запретили общаться с нею и, получив на это прямой отказ, попросту заперли в доме. Поставив пред фактом, что я не должна водиться со всяким отрепьем и стараться сохранять лицо, так как моя семья уже ищет для меня выгодного и богатого мужа. Вместо судьбы, которую выбрала для себя я сама. Боярыня вновь отвернулась, почему-то глядя на себя в зеркало и, видимо, собираясь перейти к самой трудной и самой болезненной для неё части. Пока я, тоже опуская глаза и теплее куталась в одеяло, думала о том, насколько же наши судьбы кажутся схожими. Наверно, такими же, какие были у тысяч женщин до нас, но все равно несколько необычными. Ровно настолько, сколько другими мы были в глазах окружающих нас людей. — Тогда, сидя в своих комнатах, я плакала и боялась всего, — уже тише и ещё более потерянно заговорила Роксолана. — Боялась нежеланной навязанной свадьбы и будущего мужа. Боялась, что он поймёт, что не был у меня первым, и попросту убьет из ревности, так как такие случаи вовсе не были редки в наших местах. Но ещё больше я боялась за свою возлюбленную, которая может даже не узнать, почему я не пришла на очередное свидание. Что она может подумать, что я передумала, струсив. Или того хуже, что больше не хочу её видеть. И тогда я сбежала, нарушив строжайшее обещание не выходить. Попросту выскочив из дома, когда заснул в гостиной отец, а прислуга разошлась по своим комнатам. Набросив на себя походное платье и попавшийся на глаза плащ от дождя, я бросилась к дому Тамии. Чтобы поговорить и объяснить. Став поспешно стучать в двери и окна ногами и руками, точно зная о том, что нам отведено уже совсем не так много времени. И как же я была рада тому, когда она, услышав меня, выскочила из дома всего через пару минут. Совсем патлатая со сна, в ночных одеждах, явно спеша и не успев натянуть другое убранство. Тамия, которая вместо сыплюшихся вопросов, где я пропадала три дня, в попытке выслушать мои сбивчивые объяснения, крепко прижала меня к себе. Впервые сказав мне, что влюблена по уши.