Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга 3. Былое, нынешнее, грядущее

             Лети, быстрокрылая ласточка,       Лети над седыми вершинами,       Лети над полями, долинами,       Пусть ветер поможет тебе.              Неси быстрокрылая ласточка,       Ту песню, что в сердце рождается,       Что к небу стрелой устремляется...       Слезу я роняю в мольбе.              Умчись, быстрокрылая ласточка,       Туда, где мой братец сражается,       Мечом от врага отбивается —       Не дрогнет героя рука!              Смотри, быстрокрылая ласточка:       Вином станут грозди тяжёлые,       Рекой хлынут песни весёлые —       С родимыми встреча сладка!..              Скажите мне, шапки холодные,       Скажите мне, тучи свободные,       Быть может, напрасно я жду?       Не зря ли очаг дома теплится,       Впустую ли крутится мельница,       Плоды созревают в саду?              Дождусь ли я брата родимого?       Иль пологом холода зимнего       Укрыло его навсегда?       Лети же, о быстрая ласточка!..       Белеет волос моих прядочка,       Но песня моя молода*.              _________       *По мотивам грузинской народной песни «Чёрная ласточка»              Это сказание — простое и прямое, как клинок, выкованный славной белогорской мастерицей. Честность сверкающей стали — самая закалённая, самая твёрдая и бесхитростная, без прикрас и уловок. Начнём же нашу песнь...       Чернобровый воин лежал в траве на берегу реки, журчавшей спокойно и мирно. Её воды, отражавшие в себе прохладно-лунный отсвет горных вершин, сохраняли невозмутимость, хотя неподалёку от места, где лежал воин, гремела битва и лилась кровь. Река много видела — и хорошего, и дурного. И человеческую жестокость, и нежность, и глупость... Ничему не удивлялись и горы. Народ, населявший их, уже давно не знал мира и покоя.       Красивые, точёные черты воина белели мертвенным мрамором. Уже не суждено было с этих мужественных уст сорваться весёлой застольной песне, больше никогда не пить им вина... Но в зрачках ещё теплилась, угасая, последняя искорка жизни. Над умирающим воином склонился ясноглазый товарищ в чёрном плаще, под которым мерцала светлая кольчуга.       — Держись, Нугру́р, — сказал он смертельно раненому товарищу. — Выпей ещё водицы целебной.       Рука воина отклонила фляжку.       — Не будет толку, — прохрипел он. — Мне уже ничем не поможешь... Прошу тебя только об одном, Мирома́ри: найди мою сестру. Скажи ей, что её брат сражался достойно и пал в бою, не дрогнув перед лицом врага.       — Разве у неё могут быть сомнения в храбрости её брата? — Синеглазый воин по имени Миромари дрогнул губами в горьковато-ласковой улыбке.       — Скажи ей... — Голос Нугрура прерывался хрипами, на устах проступила кровь — он захлёбывался ею. — Скажи ей, что я любил её...       — Я знаю, дружище мой, знаю. — Рука Миромари сердечно, крепко сжимала руку умирающего. — Твоя любовь — больше, чем любовь всех братьев, сестёр, родителей и друзей, вместе взятых.       Нугрур уже не мог кивнуть, лишь его тяжелеющие веки дрогнули в согласии с этими словами, которые он сам не раз произносил, рассказывая товарищу о любимой сестре. В груди его влажно булькало. Уже не приносила пользы целительная сила рук Миромари: слишком поздно синеглазый боец нашёл друга. Если б это случилось чуть ранее, может, и не звучали бы сейчас на берегу горной реки слова последнего привета. Они разминулись в бою, и Нугрура ранили далеко от Миромари. Целебная вода из фляги лишь облегчала страдания, унимая мертвящую боль, но жизнь почти вся вытекла из воина, когда Миромари удалось протиснуться к нему сквозь гущу битвы. Увы, уже никакая волшебная сила не могла его спасти, смерть опередила помощь и успела взять своё.       С последним вздохом с окровавленных губ Нугрура слетело имя:       — Миринэ́... Моя Миринэ...       Вечерний отсвет горных шапок озарял его застывшее лицо суровым, чистым покоем — вечным и уже беспробудным. Незабудково-синие глаза Миромари не увлажнились слезой, просто стали жёсткими и пронзительно-холодными, как сталь меча. Склонившись над другом, витязь прикрыл ему веки.       Тело следовало вернуть на родину. Сражались они на побережье, далеко от дома Нугрура, и Миромари предстоял долгий путь. Но сначала нужно было закончить битву. Накрыв тело плащом, синеглазый воин выпрямился и шагнул в колышущееся, как потревоженная камнем вода, пространство.       Светлый клинок, выхваченный из ножен, снова обрушился на головы туркульских воинов. Он легко пробивал простые, не зачарованные доспехи людей, и туркулы падали один за другим от ударов стальной молнии. Миромари — это было не имя, а прозвище молодой женщины-кошки, только что потерявшей друга и побратима. На языке этой горной страны, Метебии, оно означало «доблестный воитель».       — Братцы, не робейте! — крикнула кошка-воин. — Бейте врага!       Удар — алые брызги... Ещё удар, и голова туркула с козьей бородкой и тонкими усами летела с плеч. Стрелы отскакивали от белогорской кольчуги, и Миромари невредимо прорубалась сквозь бурлящее войско туркулов. Её товарищи-метебийцы не обладали неуязвимостью тела, но неуязвимость духа порой значит гораздо больше. Воодушевлённые её примером, они взбодрились, собрались с силами и пошли на противника. Миромари сражалась с величественной, грозной непобедимостью, и туркульские воины в страхе бежали, едва завидев удивительного синеокого витязя, а кошка белозубо хохотала им вслед. Холодными раскатами горного грома нёсся её смех им в спины.       — Так их, братцы! Так их! — подбадривала кошка товарищей.       И те сражались с удесятерённой силой. Они были уже не кучкой измученных усталостью, отчаявшихся людей, а чудо-богатырями, полными гнева и достоинства. Они бились за свободу своей страны.       Но ещё немало крови пролилось и немало воинов полегло, прежде чем туркулы дрогнули и отступили. Дорого обошлась метебийцам эта победа. Рассвет застал Миромари одиноко сидящей на большом сером валуне под кривым, как горбатый жилистый старик, клёном. На её забрызганном вражеской кровью лице застыла усмешка, а глаза мерцали прохладными, безжалостными сапфирами.       Подошёл Звиямба — коренастый, с торчащим кривым зубом и смелыми янтарными глазами рысьего разреза. Что-то неуловимо кошачье было в этом воине — наверно, оттого Миромари с ним и сошлась. Они дружили втроём: она, Звиямба и Нугрур. Теперь их осталось двое.       — Где Нугика?       Впрочем, пристальные рысьи глаза воина уже знали правду... Догадывались.       — Нет больше Нугики, — всё-таки отозвалась кошка — коротко, сухо, но сдержанность её голоса ещё ничего не говорила о её чувствах, больно саднивших глубокой раной под сердцем. Только вот это «Нугика» — ласкательное от «Нугрур» — и выдавало привязанность обоих витязей к погибшему.       Звиямба опустил голову, потом вскинул разом посуровевшее и даже как-то постаревшее лицо по направлению к вершинам гор. Молчание почтило память их павшего товарища. Солнце вставало, заливая торжественным багрянцем зари сверкающие снежные шапки.       — Мы отомстим за Нугику, — тихо, но твёрдо сказал Звиямба и стиснул челюсти до желваков на скулах.       Рука женщины-кошки опустилась ему на плечо, и он, дрогнув бровями, на миг вышел из своего каменного оцепенения, полного ожесточённой решимости, и дружески накрыл её пальцы своей ладонью.                     Туркулы пришли из-за моря. Это была могучая империя, честолюбивые властители которой стремились расширить свои владения и вели захватнические войны. Княжество Метебия первым приняло удар, а за ним и другие маленькие, но очень гордые страны Солнечных гор, забыв внутренние распри и усобицы, поднялись на бой с иноземным захватчиком. Мы ни в коем случае не хотим преуменьшить собственный подвиг солнечногорцев, мужественно защищавших свою землю, или принизить их военное искусство. Это были храбрые, опытные и бесстрашные воины, однако на сей раз им довелось столкнуться с бессчётным войском чрезвычайно сильного противника. Весьма гордые и независимые люди населяли этот край, и непросто им было решиться обратиться за помощью, но слишком многое стояло на кону, чтоб замыкаться в гордости. Солнечногорские князья, посовещавшись, решили обратиться к Белым горам. Уполномоченным вести переговоры послам пришлось преодолеть кангельские степи и пересечь земли Воронецкого княжества, прежде чем они достигли владений княгини Огнеславы. Трудный это был путь, но проделали они его не зря. Правительница женщин-кошек согласилась оказать военную помощь собратьям-горцам. Может быть, потому что один горный житель поддержит в беде другого, а может, и по иному соображению: ведь Солнечные горы располагались почти под брюхом Воронецкого княжества, отделённые от них полоской кангельских степей, и если туркульские полчища их заполонят, не двинется ли воинственный чужак далее — покорять новые земли?.. Также Огнеслава надеялась установить в Солнечных горах своё влияние и извлечь из этого союзничества немало выгод.       — Великая владычица кошачьего народа, да продлит богиня Лалада твои годы! Помоги нам дать отпор туркулам и сохранить наш край свободным и процветающим, — блестя тёмными очами, обратились солнечногорские послы к Огнеславе. — А уж мы в долгу не останемся! Мы умеем быть благодарными и храним верность данному слову. И вы, и мы — горцы. Белые горы — сестра, Солнечные горы — брат. Брат за сестру перегрызёт горло кому угодно и отдаст последнюю рубашку. Он хлебосольно примет её в своём доме и поделится всем лучшим, что есть у него. А если сестре понадобится помощь, брат сделает всё возможное и невозможное!       Впрочем, пока новоиспечённому брату самому требовалась поддержка. Посовещавшись с Сёстрами, Огнеслава дала ответ:       — Белые горы не покинут в беде своего соседа. Пять сотен кошек-воинов завтра же будут направлены в Солнечные горы вам на подмогу. Поверьте, эти пять сотен стоят пятитысячного людского войска. Но если потребуется, мы увеличим численность наших отрядов.       — Живи тысячу лет, великая княгиня! — радостно вскричали послы.       Не пять, а восемь сотен кошек-воительниц были посланы в Солнечные горы, а усталые послы, проделавшие долгий и опасный путь, ещё семь дней наслаждались белогорским гостеприимством, ни в чём не уступавшим по своей широте и щедрости их родному, солнечногорскому. Как следует употчевав и обласкав гостей, Огнеслава отпустила их на родину, но не одних, а в сопровождении охранного отряда из своих дружинниц. Домой послы добрались благополучно и с восторгом поведали своим повелителям о тёплом приёме и изобильных почестях, оказанных им белогорской княгиней.       Но мало принять иноземных послов с почестями и накормить их обещаниями, гораздо важнее оказать ту помощь, ради которой они прибыли. Слово Огнеславы не разошлось с делом, и восемь сотен кошек вскоре распределились между войсками солнечногорских князей. Казалось бы, что такое восемьсот воинов? Не так уж много, но воин воину рознь. Одна обученная кошка-ратница с белогорским оружием стоила дюжины человек, а позднее их количество в Солнечных горах возросло до пяти тысяч: туркулы давили числом, брали яростным напором, и требовались немалые усилия, чтобы отбросить их назад.       Дружба Миромари с Нугруром и Звиямбой началась со стычки. Эти молодые метебийцы знали о белогорских жительницах лишь по путаным и приукрашенным небылицами рассказам купцов, но никогда не видели их воочию. В сочетании слов «женщина-кошка» определяющим для них было первое.       — Ты замужем, женщина? — усмехнулись два приятеля-земляка, разглядывая синеглазую кошку. — И как твой муж отпустил тебя на войну? Или у вас воюют жёны, а мужья за домом следят и детей нянчат?       — В нашем народе нет мужчин, — спокойно удовлетворила кошка насмешливое любопытство горцев.       — Как это так? — удивились те. — А как же у вас на свет детишки появляются? Хотя купцы сказывали, что вы их с деревьев срываете... Или нет, нет, погоди, не с деревьев! — Звиямба смешливо толкнул друга плечом, как бы ища поддержки, и прыснул себе в ладонь. — Они на грядках растут, как чеснок!       — Купцы ваши малость привирают, — хмыкнула белогорская жительница. — Наши дети не растут на деревьях. И на грядках — тоже.       И она рассказала, как обстояли дела в её племени с деторождением. Чужие языки женщины-кошки усваивали быстро; если у навиев переводчиками служили паучки в ухе, то белогорянки обходились без таких ухищрений. Изъяснялась кошка уже сносно — с несколько ломаным произношением, но достаточно внятно, чтобы её правильно понимали.       Приятели, выслушав её и подивившись рассказу, начали отпускать шуточки. Похоже, они не верили своим ушам и смотрели на кошку как на чудо-юдо заморское.       — Ну, зачинать детей — это ещё ладно... Эту твою способность мы вряд ли сможем проверить прямо сейчас. А вот умеешь ли ты сражаться? Может, и тут купцы врут, а?..       — Ну, давайте проверим, коли вам так не терпится, — ухмыльнулась кошка, вынимая белогорский клинок из ножен.       — Хм, — с усмешечкой покривился Нугрур, окидывая воительницу пренебрежительным взглядом. — Кто ж так оружие держит? Нет, женщина-воин — это такая же чушь, как сладкая соль или горячий снег!       — А горячего пинка под зад ты не хочешь, балабол? — прорычала белогорянка, задетая за живое. Уж в чём в чём, а в неумении держать меч никто не смел её упрекнуть!       Клинки напряжённо зазвенели, ударившись друг о друга. Кошка отбивалась сразу от обоих горцев, вертясь волчком и ловко уклоняясь — только трава колыхалась, сминаемая быстрыми ногами. Запел, засиял на солнце белогорский меч, волшба оружейная в нём заиграла, и во время очередного нападения Нугрур вдруг вскрикнул и выронил своё оружие.       — Моя рука! — застонал он, припав на колено. — Ты сломала её, кошка! Как я теперь воевать буду?!       — Ничего с твоей рукой не случилось, целёхонька она, — ответила та невозмутимо. — Просто прыти у тебя поубавилось, вот и всё. Клинок белогорский тебя уму-разуму учит, спесь с тебя сбивает.       Звиямба от удивления допустил ошибку, чем кошка и воспользовалась, повалив его наземь и приставив острие меча к его горлу.       — Всё, дружок, ты побеждён, — беззлобно усмехнулась она.       Светом Лалады она сняла Нугруру боль в руке, и воин посмотрел на неё уже по-иному — с изумлением и проблеском уважения в непроглядно-тёмных глазах. Хорош собой был этот горец: брови соболями, нос точёный, с горбинкой, а во взоре — сдержанные горячие молнии.       — У тебя сестры случайно нет? — спросила кошка просто так, полушутливо, полусерьёзно.       А тот вдруг насторожился, нахмурился, даже побледнел.       — Зачем ты спрашиваешь?       — Да так... — Белогорская воительница помогла Нугруру подняться, с удивлением и любопытством наблюдая эту внезапную перемену в его настроении, это острое смущение, вдруг охватившее его. — Просто подумалось, что ежели б у тебя была сестрица, то была бы она весьма пригожа собою.       — Про сестру мою и думать не смей, не для всякого встречного она была рождена! — вспылил Нугрур, грозно сверкая молниями в очах.       Похоже, кошка попала ему в чувствительное местечко.       — Хм, ясно всё с тобой, ревнивый братец, — прищурила она холодные сапфиры глаз, но соблазнительные думы о темноокой деве заронились малым семечком ей в сердце...       Она уже успела заметить и оценить роскошную южную красоту метебийских девушек — терпкую, хмельную и бархатную, как тёплая солнечногорская ночь. Как цветы по весне, сияли в каждом дворе две-три пары томных девичьих очей в пушистом обрамлении длинных ресниц. Правда, от чужаков они прятались: девушек с детства приучали к скромности. Но какие рамки воспитания способны удержать юное сердце, жаждущее влюбиться?.. Однако не всем прекрасным дочерям Солнечных гор доводилось выходить замуж по любви. Частенько женихов им подыскивали родители. Ну, а если уж два любящих сердца таки встречались, никто не осуждал решительных действий, на которые зачастую шли влюблённые, покуда мать с отцом не нашли им пару по собственному усмотрению. Девушка могла убежать с понравившимся парнем, или жених крал невесту. Если вскоре после побега или умыкания между ними случалась близость, пара считалась мужем и женой без лишних разговоров.       Миринэ была светом очей Нугрура. Если бы и существовал на свете другой такой старший брат, сделавший младшую сестру главным и единственным сокровищем своей души, то и он не сравнился бы с Нугруром. Он ревностно берёг её с детских лет, одержимым волком бросался на любого, кто осмеливался устремить на Миринэ вожделеющий взгляд.       — Ты как собака на сене, — с усмешкой говорила ему кошка при этих рассказах. — Ты всех её женихов распугать хочешь? Гляди, останется твоя сестрица в девках с таким братцем-охранником!..       — Уж лучше пусть в девках останется, чем станет женой недостойного человека, — с мрачным огнём во взоре отвечал Нугрур.       — А кто, по-твоему, достоин её? — поджаривая на костре ломти баранины, спросила кошка.       — Пока такого человека я не встречал, — коротко ответил Нугрур.       — Он должен быть похожим на тебя самого, так ведь? — проницательно улыбнулась белогорянка.       Молодой воин ничего не сказал в ответ. Вместо него съехидничал Звиямба:       — Если бы Миринэ не была сестрой, наш Нугика сам женился бы на ней! — И многозначительно подмигнул, за что получил от друга подзатыльник. Потирая пострадавшее место, он хмыкнул: — Жениться тебе надо, брат, вот что. Женись и люби вот этак жену, как сестрёнку любишь, а то совсем уже помешался — Миринэ то, Миринэ сё!.. Одна Миринэ на уме.       — Погоди, Звиика, — мягко осадила его кошка. — Поучать легко: мол, делай так, не делай этак. Не был ты в чужой шкуре — так и не суди о том, чего сам не чувствовал.       Звиямба смолк, воздавая должное внимание жирному мясу, слегка подкоптившемуся дымом во время жарки, а Нугрур посмотрел на синеглазую кошку-ратницу с благодарностью — за понимание его чувств. После откровений о сестре он всегда испытывал неловкость, зарекался рассказывать о Миринэ, но через некоторое время её имя вновь срывалось у него с языка.       Своё прозвище кошка получила после первого же сражения, в котором ей довелось отличиться на глазах у боевых товарищей. Её белогорское имя было непривычным и неудобопроизносимым для них, вот они и стали звать её Миромари. После того боя Нугрур и Звиямба крепко зауважали её. Молодые горцы приняли её как друга и соратника, а женщину в ней не видели: слишком отличалась она от солнечногорских девиц — и обликом, и повадками. Она была воином, как они сами.       Однажды на ночном привале Нугрур сказал кошке:       — Пожалуй, ты единственная, кого я был бы не против видеть рядом с Миринэ.       Звиямба похрапывал, подложив под голову колчан со стрелами, чистые звёзды мерцали в бездонной глубине, горы дышали свежестью. Пронзительно дышали они, грустно, щемяще-сладко... Это была великолепная и величественная ночь — ночь накануне боя, ставшего для Нугрура последним.       — Если меня завтра убьют, отнеси Миринэ весть о моей гибели, — сказал он, задумчиво устремляя взгляд к звёздным россыпям над головой. — Дом наш найти нетрудно, его всякий знает. Это дом Темгу́ра Кривоносого, правой руки князя Астанму́ра. Темгур — наш с Миринэ отчим.       — Погоди хоронить себя, брат, — нахмурилась кошка. — Ты ещё потопчешь землю и выпьешь вина на свадьбе своей сестрицы.       Нугрур только усмехнулся невесело, и сердца Миромари коснулся звёздный холодок. Она спросила:       — Как я узнаю твою сестру?       — Не беспокойся, ты её узнаешь сразу, — тепло улыбнулся Нугрур. — Сразу поймёшь, кто перед тобой. Слышала бы ты, как она поёт! Нет другой такой певицы во всех Солнечных горах, клянусь памятью предков!       Не хотелось в такую ночь думать о печальном, и Миромари предложила набраться сил, выпив по глоточку воды из Тиши.       — У меня есть предложение получше. — И Нугрур достал оплетённую ивой фляжку, в которой булькало нечто более крепкое. — По чуть-чуть, чтоб согреться душой и телом.       Это была местная «живая вода» под названием таштиша — напиток убойной крепости, огнём обжигавший нутро и ударявший в голову с силой кузнечного молота. Помногу пить его не следовало; Миромари уже убедилась в этом, прочувствовав на себе валящее с ног действие винных паров сего могучего зелья. С этим серьёзным напитком её познакомили, конечно же, Нугрур со Звиямбой. Они нарочно напоили её до поросячьего визга — подшутили, называется. С таштишей шутки плохи — это она хорошо усвоила, с непривычки испытав все ужасы отравления и похмелья. Спаслась тогда женщина-кошка только чудесной белогорской водой. По какой-то своеобразной и странной шутке судьбы в названиях «Тишь» и «таштиша» слышалось некое созвучие. Отличались эти две водицы только тем, что вторая при неумеренном и неумелом потреблении становилась не живой, а поистине мертвящей.       Звонкий «чпок» вынимаемой пробки пробудил Звиямбу. Мгновенно, как по щелчку пальцев, подняв голову — как и не спал вовсе! — он укоризненно промолвил:       — Это что ж такое — вы без меня пить собрались? Это бесчестно! Друзья так не поступают!       — Выпьешь без тебя, как же, — усмехнулся Нугрур. — Ты звук пробки через все Солнечные горы услышишь. Давай уж, присоединяйся.       — Вот это другой разговор! — И Звиямба, в предвкушении потирая руки, быстренько уселся рядышком.       Напиваться до бесчувствия они, конечно, не стали. Каждый опрокинул в себя лишь пару-тройку глотков, используя в качестве рюмки колпачок, прикрывавший сверху пробку фляги — для пущей надёжности хранения живительной влаги. Закусив вяленым мясом, друзья провели остаток ночи без сна, в разговорах под звёздами. Что греха таить — выпили ещё по глоточку-другому... Но в меру — так, чтоб наутро голова не трещала и была ясной в бою. Нугрур негромко затянул:              Скажите мне, шапки холодные,       Скажите мне, тучи свободные,       Быть может, напрасно я жду?       Не зря ли очаг дома теплится,       Впустую ли крутится мельница,       Плоды созревают в саду?              — Да ну тебя, — махнул на него рукой Звиямба. — Свидишься ещё со своей сестрицей, куда ты денешься!       Но песня всё-таки прозвучала над погружённым в сон лагерем воинов. И оказалась пророческой...

* * *

      Миринэ напевала «Ласточку», снимая тяжёлые, налитые соком виноградные грозди. Каждая ягодка — с еладийский орех, прозрачная, с дымчато-розовым румянцем восковой, тонкой кожицы... Изобильная осень горела багрянцем на листьях лозы. Многие мужчины ушли воевать, но сюда, вглубь страны, бои ещё не докатились: туркулы осаждали побережье, но вовремя подоспевшие отряды женщин-кошек отбрасывали врага назад снова и снова. Ещё ни одну белогорскую воительницу девушка не видела своими глазами, но рассказами о них полнилась земля Метебии.       Отщипнув виноградину, Миринэ отправила её в рот, а полная корзина стояла у её ног, обутых в мягкие кожаные чуни. Её чёрное одеяние пестрело многоцветной вышивкой, отчего совсем не казалось мрачным. Голову девушки венчала круглая, шитая бисером шапочка с накидкой-платком, под которым пряталась свёрнутая в тяжёлый узел чёрная коса. Огромный богатый сад влажно шелестел, капельки падали с листьев, сверкая в лучах проглянувшего сквозь тучи солнца, а большой каменный дом возвышался среди плодовых деревьев мрачноватой сторожевой башней. Далёкие горные шапки затянула серая дымка осенней хмари.       — Где же ты, Нугика? — чуть слышно вздохнула Миринэ, вскинув тёмные печальные глаза к молчаливым вершинам. — Уж поскорее б ты возвращался, хватит воевать!..       Матушка не дождалась сына: месяц назад они похоронили её, и в доме воцарилась угрюмая тишина. Сестрицы боялись слово сказать отцу, который возвращался каждый вечер усталым, раздражённым... Он не воевал: князь возложил на него на время своего отсутствия много обязанностей по управлению делами в Метебии. Не звучали песни, не звенел девичий смех и разговоры, лишь одиноко трещал вечерами огонь очага, у которого Темгур грел руки, опрокидывая в себя чарку за чаркой. Отяжелев от таштиши, он подзывал к себе Миринэ и подолгу молча смотрел на неё. От его затуманенного винными парами, пристально блестящего взгляда девушке становилось жутко. Темгур Кривоносый приходился ей и Нугруру отчимом, а младшие дети родились уже после того, как матушка вышла за него замуж, овдовев. Родного отца брат и сестра потеряли десять лет назад, во время другой войны.       — Ты похожа на свою мать, — только и говорил порой Темгур, вдоволь насмотревшись на Миринэ. — Только в десять раз красивее. Ступай.       Лицо отчима пересекал шрам. Он тянулся через выпуклый, изборождённый морщинами лоб и захватывал впалую щёку, заросшую седой щетиной. Серебряные усы почти скрывали жёстко сложенный рот Темгура, а крючковатый нос был свёрнут набок от полученного ещё в юности перелома — по нему его обладатель и получил своё прозвище. Суровое, грубо высеченное лицо редко освещала улыбка, но даже от неё у Миринэ холодела спина. Недобро улыбался отчим, хотя никогда ничего дурного не делал ни девушке, ни сёстрам. К Нугруру он был строг, даже излишне суров и, как только началась война, не замедлил отправить его сражаться.       «Ступай», — отпускал отчим, и, получив разрешение покинуть комнату, Миринэ устремлялась к себе, но ещё долго румянец не возвращался на её щёки, а сердце колотилось, как после долгого бега. Слабость сковывала тело: взгляд отчима будто высасывал из неё силы.              Дождусь ли я брата родимого?       Иль пологом холода зимнего       Укрыло его навсегда?              Нет, не отвечали затуманенные вершины, и напрасно летела к ним песня, одиноким сиротливым эхом растворяясь в пустоте. Подняв корзину, Миринэ направилась на кухню. Темгур владел обширными виноградниками, расположенными в долине реки, и всякий раз нанимал бедный люд для сбора урожая и изготовления вина. Платил он работникам жалкие гроши, но те и такому заработку радовались. Садовый же виноград, более крупный, красивый и сладкий, снимали домочадцы. Тяжёлыми гроздями лакомилась только семья и важные гости.       Бросив взгляд поверх изгороди, девушка вздрогнула: на неё смотрели ярко-синие, прохладные сапфиры незнакомых глаз. Очень красивых, пристальных, проникающих в самую душу... Всадник в чёрном плаще откинул наголовье, снял шлем с пучком конских волос на маковке, и на плечи ему упали иссиня-вороные кудри. Кольчуга на широкой груди светло мерцала, как начищенное серебро.       — Ты — Миринэ? — спросил незнакомец.       Его голос обрушился на сердце девушки бодрящим холодом горного водопада. Чувствуя, что колени непреодолимо слабеют, Миринэ из последних сил бросилась в дом. В кухне она почти уронила корзину с урожаем и сама осела рядом на пол... Пространство кружилось и качалось, сад дышал в открытую дверь дождливой сыростью. Что за дурнота овладела ею? Миринэ простёрлась на полу в каком-то светлом оцепенении. Рука откинулась и полуобморочно упала, из раскрывшейся ладони выкатилась смятая и раздавленная виноградина.       А к ней уже бежали сестрёнки:       — Миринэ, Миринэ! Что с тобою?..       Их руки тормошили её, поднимали, усаживали. Её напоили водой, обрызгали лицо, и девушка понемногу пришла в себя, но те невыносимо-синие очи стояли перед её мысленным взором. Эхо голоса отдавалось в каждом закоулке души: «Ты — Миринэ?» Нездешние глаза: такая синева не встречалась у жителей Солнечных гор. Чужестранец... Но откуда он знал её имя?       Сердце ёкнуло, облилось смертельным холодом: уж не о брате ли весть пришла? Не прислали ли горные вершины ответ на её песню? Эта мысль заставила Миринэ подняться на ноги. Ещё не вполне оправившаяся от слабости, она вернулась в сад. Спотыкаясь и поскальзываясь на мокрой дорожке, девушка поспешила отворить калитку в зелёной живой изгороди.       Синеокий незнакомец уже спешился и держал коня под уздцы.       — Госпожа Миринэ, назад! В дом! — прогремел суровый голос.       Это стражники торопились встретить чужака: в отсутствие хозяина женщины не могли принимать гостей. Впрочем, Миринэ сходило с рук многое. Отец баловал любимую дочурку и позволял ей всё... Ну, или почти всё. Она с детства ездила верхом, прекрасно стреляла из лука и знала толк в соколиной охоте. Отчим пытался набросить на неё узду строгости, но строптивая Миринэ всё равно рвалась на свободу. Сколько её ни запирали, она всегда ускользала — когда хотела и куда хотела. Вот и сейчас она ответила:       — И не подумаю. Я хочу знать, что за гость к нам пожаловал и какие новости принёс.       — Госпожа Миринэ, лучше ступай в дом, — настаивали стражники — впрочем, не очень-то твёрдо. Пока хозяина не было дома, они не имели на неё никакого влияния и сами это прекрасно знали.       Девушка и бровью не повела. Слабость уже прошла, и она смело взглянула в лицо незнакомца в чужеземной кольчуге. О, что за удивительные очи смотрели на неё с этого пригожего, гладкого лица без следа щетины! В них цвела вся синева весенних небес, распахивалась вся глубина горного озера, разливался весь холод сапфировых россыпей... Но, несмотря на свою прохладу, они не казались неприятными. Их взор будоражил, рождая в сердце рой мурашек, который расползался по телу Миринэ. У неё даже ладони заледенели.       — Меня зовут Миромари, я из народа женщин-кошек, — представилась, как выяснилось, обладательница этих ярких и незабываемых глаз, а отнюдь не обладатель. — Боюсь, госпожа Миринэ, я пришла в твой дом горевестницей. Твой брат Нугрур пал смертью храбрых в бою с туркулами.       Только небесный свет этих чудесных очей и спас сердце Миринэ — лишь благодаря их искренней, глубокой, тёплой поддержке оно и не разорвалось на части в тот же миг, когда прозвучала скорбная весть. Девушка не закричала, не разрыдалась, просто стала мраморно-бледной — белее своей головной накидки. Мертвенный холод охватил её, а душа улавливала далёкий печальный стон снежных шапок... Горы не решались ответить ей правду на её песню-вопрос, вот и послали синеглазую белогорянку. И поступили мудро.       — Твой брат был моим другом, мы сражались с ним вместе, — сказала Миромари. — Я присутствовала при его последнем вздохе. Последним, что он произнёс, было твоё имя.       — Это правда? — Голос Миринэ разом сел, прозвучав глухо и сипло — от невыносимой боли.       — Да, госпожа, — молвила кошка. — Он сказал: «Моя Миринэ». А ещё он просил передать тебе, что он любил тебя больше всех на свете.       — Я знаю. Спасибо тебе за его слова. Благодарю, что донесла их до меня. Я как будто слышу голос брата, произносящего их. — И тёплая слезинка всё-таки скатилась по бескровной щеке девушки.       Мудрые вершины вливали в неё гордость, величие и силу, своим дыханием выпрямляя её стан. Она зажала своё горе в кулак до поры, а пока распорядилась накормить и напоить женщину-кошку. Да, она не имела права сама принимать гостей, но плевать она хотела на обычаи и приличия. Голос гор велел ей взять в свои руки управление домом, стать хозяйкой, и уже никто не мог ей в этом помешать или одёрнуть — мол, ступай к себе. Воины отчима, сторожившие его дом, хотели было напомнить ей её место, но под её величественно-властным, влажно сверкающим взором не посмели открыть рот. Миринэ сама проследила, чтобы гостье подали всё самое лучшее — и угощение, и выпивку. Из погреба принесли пыльный сосуд с таштишей, а свежесобранные виноградные грозди на расписном блюде украсили стол.       — Благодарю тебя, прекрасная госпожа Миринэ, — поклонилась женщина-кошка. — Полагаю, я должна дождаться Темгура, чтоб лично сообщить весть и ему.       — Отчим будет вечером, — проронила Миринэ. — А пока чувствуй себя как дома и угощайся.       Новость облетела соседей с быстротой молнии. Не прошло и часа, как дом Темгура наполнился соболезнующими, которых тоже нужно было усадить за стол. Эту обязанность взял на себя дядя Камдуг — старший брат родного отца Миринэ и Нугрура. Он ни в чём не упрекнул девушку, лишь мягко молвил:       — Давай-ка я за хозяина побуду, детка. Ни к чему тебе брать это на свои плечи... Ты лучше сходи на кухню, проверь, всего ли достаточно.       Дядя Камдуг был единственным родным человеком после отца и брата, которому Миринэ верила, как себе, и любила. После гибели Алхада Камдуг хотел взять его вдову и детей в свою и без того большую семью, но Темгур, давно заглядывавшийся на Налму и досадовавший, что она в своё время выбрала Алхада, а не его, воспользовался случаем и предложил ей стать его женой. Был он старым холостяком и детей до той поры не нажил, но с Налмой у него пошли дочки — одна за другой, год за годом. Темгур хотел бы и сына, но долгожданный мальчик всё не рождался. А с пасынком Нугруром он так и не поладил. Брат и сестра часто гостили у дяди, проводя в его доме по десять дней и долее.       Миринэ хотелось прильнуть к дяде Камдугу, уткнуться в родное плечо, но при гостях она не позволяла себе так расклеиться. Дядя между тем уже познакомился с Миромари и расспрашивал женщину-кошку о подробностях боя и гибели Нугрура. Сам он не воевал: будучи на деревянной ноге, к военной службе он был не пригоден.       — Надо непременно доставить тело Нугики домой, — сказал дядя, поглаживая тёмные с проседью усы. — Что с ним, кстати?       — Я похоронила Нугрура во временной могиле, — ответила женщина-кошка. — А чтоб его тело не подвергалось тлению, обернула тканью, пропитанной нашим белогорским, тихорощенским мёдом. Этот мёд — вечный. Он сохраняет всё, что обволакивает собой.       — Отведёшь нас к месту его погребения, — кивнул дядя Камдуг. — Благодарю тебя, Миромари, за то, что сберегла его останки. Ты достойно и верно поступила.       Миринэ хотелось остаться наедине со своим горем, но в глубине души она понимала, что на людях легче держаться. К ней подходили с соболезнованиями. Многие семьи недосчитались сыновей, отцов и братьев, война осенила своим мертвящим крылом каждый дом. Эти люди не понаслышке знали, каково это — терять дорогих и близких. Вот, к примеру, дядя Нурги — седой, сухонький и щуплый, перепробовавший в жизни немало занятий, а на старости лет трудившийся пастухом. С ним вечно приключались истории: то он в дупле большого дерева умудрился уснуть и застрять, так что его двое суток искали, то перебрал таштиши и провалился в овраг, но ничего себе не повредил, а провёл время с пользой. Его опять все обыскались, супруга рвала и метала, а он отлично выспался и отдохнул. А однажды его так покусали дикие пчёлы, что он распух до неузнаваемости. Женился дядя Нурги поздно, в сорок восемь лет. Избранницей его стала одна засидевшаяся в девушках особа — тётушка Замия, приставленная к юным племянницам. Одну из этих девушек дядя Нурги помогал похищать влюблённому в неё молодому охотнику, но так уж вышло, что красть невесту пришлось вместе с этой незамужней тётушкой — чтоб шум не подняла раньше времени. В итоге счастливый охотник получил желанную девушку, а дядя Нурги влип по самые уши. Тётушка раскричалась: мол, украл — женись. Замуж её долго не брали оттого, что красотой её природа сильно обделила, а вот полноты дала сверх меры, но дяде Нурги выбирать не приходилось. Отвертеться он не смог, пришлось сочетаться браком: брат великовозрастной невесты был человек серьёзный, неприятностей с этим семейством дядя Нурги наживать не хотел. Ну а потом, пожив немного с тётушкой, он счёл, что не так уж она и плоха в общем и целом, и с женитьбой он не прогадал. Супруга оказалась весьма хозяйственной, кашу из топора могла сварить, ну а то, что толстая, некрасивая, вздорная немного и разговорчивая не в меру — не беда. Много приключений пережил дядя Нурги — и забавных, и не очень... Их единственный с тётушкой Замией сын, поздний и любимый, погиб на этой войне.       Казалось бы, что простые люди делали в богатом доме Темгура, княжеского помощника? Во-первых, не всегда он был таким высокопоставленным человеком. В большие люди он выбился благодаря деловой ловкости и воинской отваге — князь его приметил, приблизил к себе, и вот — Темгур стал тем, кем он стал. Но от старых знакомых он не отмахивался. Они же ему и домище этот помогали строить, так почему же теперь не имели права зайти и по-соседски пособолезновать? Дядя Нурги Темгура ещё мальчишкой помнил и на закорках катал. Впрочем, было ли такое на самом деле или же дядя Нурги всё выдумал и для красного словца приплёл — этого никто не знал толком, а сам Темгур предпочитал уклоняться от ответа. Но дядю Нурги он в своём доме принимал обходительно и с уважением — даже вопреки тому, что старик позволял себе порой пожурить его и всегда находил, к чему придраться: к примеру, если дядя Нурги считал, что Темгур слишком скупо платил работникам, он так и говорил княжескому помощнику прямо в лицо.       — Дядюшка Нурги, так ведь и мне самому достаток не с неба сыплется, — обыкновенно отвечал тот. — Сколько могу, столько и плачу.       Словом, Темгур выслушивал всё, но поступал так, как считал нужным. Непростой он был человек, упрямый, жёсткий, порою со странными замашками, но не спесивый — тех, кто знавал его ещё до его возвышения, княжеский помощник не чурался, хоть ни с кем тёплых дружеских отношений и не поддерживал. Никого он особо не выделял, ни с кем тесно не сближался, держался слегка отстранённо и ровно со всеми, никого к себе в душу не пускал. Холодком как будто веяло от него.       Печальное это было застолье, хоть и весьма обстоятельное. Ещё не привезли домой тело Нугрура, а его уже поминали все: и те, кто знал его лично, и те, кто только слышал о нём, и те, кто вообще понятия не имел, о ком речь. Миромари уже в десятый раз рассказывала о сражении, в котором он погиб, но поток вопросов не прекращался. Некоторые из них повторялись по второму-третьему кругу, но женщина-кошка терпеливо отвечала. Рассказывала она и о своём народе, о Белых горах, и к этим рассказам Миринэ прислушивалась с особым вниманием. Сквозь солоноватую пелену мертвящей боли в её груди ёкало что-то живое и тёплое, откликаясь на звук голоса женщины-кошки, на блеск её смелых глаз, на изгиб её тёмных, собольих бровей...       И всё-таки в какой-то миг девушке стало невмоготу. Гости хмелели, разговоры становились всё более бессвязными, и ей нестерпимо захотелось на свежий воздух. Когда она поднялась из-за стола, дядя Камдуг придержал её за руку твёрдой и сильной рукой:       — Куда ты, Миринэ?       — Я выйду в сад, душно мне здесь, дядюшка, — проронила девушка.       — Только ненадолго, милая, — сказал дядя Камдуг. Хмель чувствовался и в нём, но он всегда оставался разумным, сколько бы ни выпил. — Тебе лучше побыть вместе со всеми: сообща и бремя горя легче переносить.       — Ты прав, дядя Камдуг, — устало улыбнулась Миринэ. — Здесь просто дышать нечем, у меня уже голова кружится.       — Хорошо, хорошо, ступай, — отпустил её тот.       В саду Миринэ приложила к щекам прохладные листья лозы. Она закрывала глаза и видела лицо брата — живого, улыбающегося. Они скакали верхом наперегонки, и Миринэ обижалась, когда Нугрур пытался ей уступить. Он всегда был лучше во всём, и она стремилась достичь тех же успехов. Конечно, воином ей никто не позволил бы стать, но стреляла она метко. Страшно, дико было думать о том, что теперь Нугрур лежал в мокрой земле, пресыщенной осенними слезами дождя, завёрнутый в пропитанную белогорским мёдом ткань... Жутко до крика, невыносимо до стона сквозь зубы. Больше не поскачут они стремя к стремени, не отправятся на охоту в горы, не заночуют под звёздным небом. Не укроет Нугика её, озябшую, своим плащом, не обнимет за плечи, не расскажет страшную сказку про вурдалака. Сказок Миринэ не боялась, даже самых жутких. Жизнь, оказывается, могла быть во сто крат страшнее...       — Миринэ!       Девушка вздрогнула и открыла глаза. Перед ней стоял Энверу́ш — в кожаных доспехах, опоясанный коротким мечом. Его чёрные глаза пристальными буравчиками вонзились ей в душу, и она невольно отпрянула. Его ресницы горьковато дрогнули.       — Миринэ, ты же знаешь, что я не причиню тебе зла никогда... Всё, что ты прикажешь, я исполню. Ты велела мне уйти и не тревожить тебя — я ушёл. Я искал смерти на войне, но она обходит меня стороной как будто нарочно.       Девушка невольно прильнула к лозе, будто ища в её прохладных объятиях успокоение и защиту. Та матерински обвивала её, а молодой воин и поэт всё сверлил её пронизывающим взглядом, жадным и серьёзным, полным не то упрёка, не то ненасытного, неутолимого томления. С братом Миринэ состязалась в стрельбе и выездке, а с Энверушем — в стихосложении. Она пробовала силы во всём, и всё ей давалось с лёгкостью, но в душе она не могла не осознавать, что её стихам по сравнению со строчками Энверуша не хватало глубины. Она искала хлёсткие, яркие образы, но зачастую увлекалась внешней красотой и игрой в словесный бисер. Но она была начинающим стихотворцем, а Энверуш сочинял уже давно. Они не раз спорили о словах и строчках, не раз ревнивый Нугрур пытался отогнать «этого лукавого сочинителя» прочь от своей сестры.       — Добром это не кончится, так и знай! — внушал он девушке. — Что ему от тебя надо? Твои стихи? Да как бы не так!       — И что же, по-твоему, ему нужно? — подбоченившись, усмехнулась Миринэ.       — Всё то же, что и остальным твоим воздыхателям, — угрюмо сверкнул Нугрур глазами, в зрачках которых жарко дышала неусыпная ревность.       — Да что ты говоришь! Неужели! — язвительно прищурилась девушка.       Впрочем, брат был недалёк от истины. Не прошло и нескольких дней после этого разговора; однажды в конце очередного творческого спора Энверуш в бешенстве порвал в клочья свой новый стих, который девушка разнесла в пух и прах. Немного успокоившись, он приблизил лицо и коснулся прерывистым дыханием губ Миринэ:       — Мирика... Пташка моя певчая! К чему тебе это всё? Все эти игры — в стихотворца, в стрелка, в охотницу? Ты прекрасна... Почему бы тебе не быть просто женщиной?       Это задело Миринэ за живое.       — А давай, я сама буду решать, чем мне заниматься? — отрезала она холодно.       Напрасно Энверуш просил прощения, посвящал Миринэ новые стихи, один отчаяннее и пронзительнее другого — девушка крепко обиделась. Не помогло и прямое признание в пылких чувствах.       — Энверуш, я могу относиться к тебе только как к брату или другу, — сказала Миринэ.       — Я обидел тебя, поэтому ты так жестока и непреклонна, — горько покачал головой тот. — Но и у женской жестокости должны быть какие-то границы! Мирика, довольно мучить меня, довольно играть с моим сердцем в кошки-мышки! Просто ответь: ты станешь моей женой?       — Энверуш, это невозможно, — устало вздохнула девушка. — Дружба с тобой была мне приятна, пока ты не сказал те слова, тем самым открыв своё истинное ко мне отношение. Ты считаешь, что я занимаюсь не своим делом? Прекрасно! Продолжай считать, как тебе угодно. Мне больше ничего от тебя не нужно.       — Если ты не согласишься выйти за меня, я выкраду тебя, — сказал Энверуш мрачно, играя желваками на скулах и раздувая ноздри.       — Насильно ты не заставишь меня полюбить тебя, — твёрдо сказала Миринэ. — А если попытаешься заполучить меня таким способом, я не смогу уважать тебя. Тебе нужна презирающая тебя жена? Не думаю.       — Ты избалованная девчонка, Мирика, — процедил Энверуш. — Твои родители слишком много разрешали тебе и на многое закрывали глаза... И всё равно я люблю тебя. Угораздило же меня так!..       Миринэ долго не выходила из дома — боялась, что Энверуш приведёт в исполнение свою угрозу выкрасть её. А потом пожаром пронеслась весть о войне...       — Я вернусь, сестрёнка, — сказал Нугрур, садясь в седло. — Будь умницей, не связывайся со всякими прохвостами.       Под «прохвостом» он, конечно, подразумевал Энверуша. Но и пылкий поэт тоже собрался воевать. В отличие от Нугрура, вернуться он не обещал — молча проехал мимо сада, бросив на Миринэ поверх живой изгороди угрюмо-жадный, тоскующий взгляд, как бы говоривший: «Вот погибну я — и пожалеешь, что отвергла меня! Слезами умоешься, только будет слишком поздно!»       Но вышло наоборот: Энверуш вернулся, а Нугрур — нет. Обнимаемая ветвью лозы, будто матушкиной рукой, Миринэ стояла с болью во влажном взоре. Вздыхал сад, тоскливо кричали в сером небе птицы, а ветер шептал новые, ещё не написанные строчки стихов... Кто из них первым поймает и выведет рукой горькие, страстные слова — отголоски потерь? Миринэ не чувствовала в себе сил взяться за перо: надломленная, налитая болью душа не пела, и неподъёмными казались эти назревающие строчки. Не одолеть ей, не выразить словами всего величия этой боли... Слишком мал её дар, слишком слабо перо. Она была готова уступить первенство Энверушу: у него выйдет и сильнее, и лучше. Её детский лепет не мог сравниться с его зрелым голосом. Может, и в самом деле она не за своё дело взялась — лишь играла в поэта, но вместо стихов получались жалкие потуги. Может, и прав был Энверуш, а Миринэ возражала ему из пустого упрямства и уязвлённого самолюбия. Ведь так горько признавать свою бездарность!       — Что ты так смотришь на меня, Мирика? Ты как будто винишь меня в том, что я жив, а твой брат — нет, — горько проронил Энверуш. — Война забирает лучших. Она жестока и несправедлива. Я не могу ни вернуть тебе Нугрура, ни заменить его. Я не надеюсь заслужить место в твоём сердце, но если я могу что-то сделать для тебя, я готов. Мне ничего не нужно взамен... Пусть между нами останется стена молчания, которую ты воздвигла, пусть я не стану для тебя более желанным, пусть не стану значить для тебя более, чем вот эти опадающие листья. Пусть ничего не изменится, и ты по-прежнему останешься далека... Но и из-за этой стены я готов быть твоей опорой — тем, на кого ты можешь рассчитывать. Я готов быть твоей молчаливой тенью, хранителем твоим, и пусть на меня никогда не упадёт твой ласковый взгляд — я готов разделить твоё горе и нести бремя твоей боли.       — Не нужно громких слов, — прошелестели губы Миринэ. Слова, просачиваясь сквозь ком в горле, выходили сухими, выжатыми, вымученными. — Хотя то, что ты сейчас сказал, могло бы стать хорошим стихотворением. Напиши, Энверуш... Напиши о Нугруре. У тебя выйдет лучше, чем у меня. Тебе эта задача по плечу, твоё перо достойно справится, а у меня не достанет ни душевных сил, ни мастерства.       Руки Энверуша раздвинули преграду из ветвей лозы, и лиственная защита упала с плеч девушки.       — Я давно не писал, — печально улыбнулся молодой воин. — Мне кажется, я разучился облекать мысли в слова. Война иссушила меня, выхолостила. Я просто завидовал тебе, Мирика, когда говорил те слова, обидевшие тебя, потому что ты гораздо более даровитый стихотворец, чем я. Зависть жгла мне душу пополам с восхищением. Я столько лет писал, я считал себя мастером слова, а тут пришла ты — новичок, сущее дитя в стихосложении, да ещё и девушка... И заткнула меня за пояс играючи! Все годы моего выстраданного, вымученного творчества ты затмила одним своим стихом, написанным просто из любопытства... от нечего делать. «Разве это справедливо? — думал я. — Да как судьба может так жестоко насмехаться?» Нет, не из добрых побуждений сказал я те слова, совсем нет! Я хотел уязвить тебя, и мне это удалось, но после я сам был не рад и казнил себя дни и ночи напролёт. Мне печально видеть, что мои слова не остались без последствий. Я нанёс тебе рану, пошатнул в тебе веру в свои силы и заставил тебя усомниться в своём даре... И после этого ещё смел признаваться в любви и просить твоей руки! Я трижды недостоин тебя и недостоин писать о твоём брате. Ты сама сможешь сделать это наилучшим образом. Боль переплавится и станет клинком. Только твоя рука может и должна взять его и пустить в ход.       — «Боль переплавится и станет клинком», — задумчиво повторила Миринэ, почему-то вспомнив пронизывающие, острые сапфиры кошачьих глаз и великолепный белогорский меч на поясе Миромари. — Хорошие слова. Но какими бы ни были тогда твои побуждения, это уже не имеет значения. Идём в дом.       Дядя Камдуг встретил Энверуша приветливо и усадил за стол. Новому гостю тут же поднесли чарку таштиши, выпив которую, он задержал настороженный взгляд на женщине-кошке.       — А это ещё кто? — спросил он у дяди Камдуга вполголоса, кивком показывая в сторону синеглазой ратницы.       — Это Миромари из народа дочерей Лалады, — ответил тот. — Она воевала вместе с Нугруром и принесла нам весть о его гибели.       Женщина-кошка сидела далеко и не могла слышать этих слов. Однако, будто бы почувствовав, что говорят о ней, она посмотрела в сторону Энверуша с дружелюбным любопытством. Сердце Миринэ светло вздрогнуло от мягкой, ободряющей улыбки, которую белогорянка сдержанно послала ей через стол. Энверуш, перехватив их взгляды, нахмурился.       Темгур вернулся домой в сумерках, когда поминальное застолье уже угасало, а многие из гостей, отяжелев от выпитого, уснули прямо на своих местах. Хозяин окинул хмурым взглядом собрание, заметил дядю Камдуга и направился к нему, как к одному из самых трезвых. Тот в двух словах объяснил, в чём дело. Никаких особенных чувств не отразилось на угрюмом, заросшем серебристой щетиной лице Темгура при новости о гибели пасынка — отчасти потому, что оно вообще было маловыразительным и замкнутым, отчасти — оттого, что тёплых отношений с Нугруром он не поддерживал. Коротко и сдержанно поприветствовав Миромари, хозяин выпил с нею чарку таштиши — тем его поминки и ограничились.       С тем, что тело Нугрура нужно доставить домой и похоронить в родной земле, Темгур согласился. Дядя Камдуг хотел обсудить с ним это дело, но тот вяло поморщился.       — Завтра, Камдуг. Обговорим всё завтра утром, а сегодня все уже устали. Пора идти на отдых.       Он распорядился разместить гостей на ночлег — благо, места в доме хватало. На Миринэ он едва взглянул, удостоив её рассеянным сухим кивком. Девушка испытала облегчение: чем меньше внимания отчим уделял ей, тем свободнее ей дышалось. От его тяжёлого взгляда у неё леденела душа. Впрочем, поддержка синих белогорских очей женщины-кошки помогла ей и сейчас: с ними всё становилось легче и светлее.       Ночь прошла в болезненной, изматывающей бессоннице. Миринэ часто поднималась с опостылевшей постели и подходила к окну, слушала шелест дождя и думала. Днём она сдержала первый порыв в голос зарыдать о брате, а сейчас слёзы уже не шли, словно пересохли на полпути к глазам, только холодная, тоскливая боль давила на душу плотным пластом ночной тьмы — непроглядной, бескрайней. Младшие сестрёнки поплакали, перед тем как уснуть, но глаза Миринэ так и не дали себе волю, не освободились от солёной влаги.       Ей хотелось поговорить с Миромари. Образ белогорянки не отпускал её, стоял перед мысленным взором — в серебряном сиянии кольчуги, с копной мягких чёрных кудрей и этой ясной, как погожее утро, улыбкой. Никогда девушка не видела в своей жизни столь прекрасных существ. В Миромари сочеталась и мужская сила, и женская мягкость, и чарующее, мурлычущее кошачье тепло. Светлый, могучий витязь, к груди которого хотелось прижаться, почувствовав всем телом белогорскую силу объятий...       На исходе этой тяжёлой, печальной ночи Миринэ забылась зябкой, лихорадочной дрёмой. Ей приснилась огромная чёрная кошка с прохладными сапфирами глаз, сиявшими в шепчущем дождливом мраке; без страха, с удивлением и восторгом запускала девушка пальцы в мягкий густой мех, гладила и чесала пушистую и усатую морду. Низкое, утробное «мррр» ластилось к её сердцу, а потом кошачья морда под ладонями Миринэ превратилась в человеческое лицо. Девушка хотела отдёрнуть руки, но их накрыли сверху широкие тёплые ладони. Ощутив две мягкие выпуклости с сосками, прильнувшие к её груди, Миринэ уже не могла очнуться от наваждения. Её пальцы заскользили по шелковистой спине ночной гостьи; откинув голову, она ощущала выгнутой шеей щекотку горячего дыхания и касание губ — прикосновение-шёпот, прикосновение-ветерок.       Серый утренний сумрак пробился сквозь веки, вернув её в печальную действительность, тяжко давящую, как могильная плита. От сна остались лишь взволнованные мурашки и смущённый румянец. Откуда только взялись эти грёзы? Немало женихов увивалось вокруг Миринэ, но ни об одном мужчине она не мечтала, не бредила вот так отчётливо-сладострастно, ни с кем не желала слиться воедино, сплестись в объятиях, заблудиться в волосах и почувствовать горячую, влажную ласку губ.       Сестрёнки ещё спали. Миринэ умылась холодной водой и вышла в сад: ей вдруг так страстно захотелось винограда, что даже в горле пересохло. Под мокрыми листьями лозы пряталось ещё достаточно гроздей — тяжёлых, прохладных, в капельках ночного дождя. Девушка жадно приникла к одной из них, ртом срывая виноградины, а через несколько мгновений вскрикнула: с другой стороны той же гроздью лакомилась Миромари. Их губы едва не встретились.       — Не бойся, — улыбнулась женщина-кошка. — Я не сделаю тебе ничего дурного. Твой брат без умолку говорил о тебе. Мне хотелось хоть одним глазком взглянуть на тебя... Жаль, что повод для встречи выдался такой печальный.       Миринэ никогда не отличалась робостью, но тут её будто холодным панцирем стиснуло. По рукам и ногам опутанная смущением, она разозлилась на себя: Нугрур лежит в далёкой сырой могиле, а она предаётся таким легковесным мыслям и мечтам... Часть этой злости досталась и Миромари — за то, что белогорянка так взбудоражила все её чувства, ворвавшись в душу светлым синеоким вихрем. Ни к кому и никогда Миринэ не испытывала такого всеобъемлющего, непобедимого притяжения. Следовало вести себя сдержанно и строго, но она не могла, не могла... А кошка, сорвав виноградинку, поднесла её к губам девушки. Прежде чем опомниться, Миринэ ощутила во рту сладкий сок и спелую прохладу прозрачной мякоти. С точки зрения солнечногорских обычаев, они вели себя неподобающе, чуть ли не развратно, но на эту небесную синеву невозможно было сердиться за дерзость. Всё, что Миринэ смогла сделать — это спрятаться от Миромари по другую сторону лозы, вытирая с лица дрожащими пальцами падающие с листьев капли и укрощая разбушевавшееся дыхание. Хотя бы из уважения к памяти брата не следовало вести себя так вольно.       — Прости, если смущаю тебя и нарушаю ваши строгие обычаи, — сказала женщина-кошка. Миринэ по голосу слышала: та улыбалась.       — Расскажи ещё о себе, — пролепетала девушка, благодарная собеседнице за то, что та не пыталась её догнать. — На твоей родине все дочери Лалады — воины?       — Не все; есть среди нас и ремесленницы, и труженицы плуга и пашни, и прочие мастерицы. Но защищать родную землю умеет каждая женщина-кошка, независимо от своего основного занятия, — ответила Миромари.       — А почему ты решила стать воином? — Миринэ закрыла глаза, представляя себе вольную, прекрасную и изобильную, озарённую солнцем землю, светлый край с плодородными долинами и суровыми, поросшими лесом склонами гор.       — Просто почувствовала к этому призвание, — прозвучал голос Миромари совсем близко от уха девушки — их разделяли всего несколько виноградных листьев.       — А ты уже когда-нибудь... влюблялась? — повернувшись к лозе лицом и пытаясь угадать за листвой очертания белогорянки, спросила Миринэ.       И опять осудила саму себя за выбор вопроса. Ну отчего бы не спросить, к примеру, о каких-нибудь белогорских обычаях, о том, какие звери водятся в том краю, какие цветы растут, много ли солнца в той земле, хороши ли урожаи... Нет, именно про любовь нужно было спросить! Миринэ в запоздалой досаде прикусила губу.       — Даже не знаю, как ответить тебе, моя голубка, — ласково промолвила Миромари через листву. — В тридцать пять лет женщина-кошка начинает искать свою избранницу. Помогают ей в этом знаки, сны. А когда она встретит ту самую девушку, та падает в обморок. Это тоже знак — знак того, что они суждены друг другу. Мне снился горный край, в котором растёт сладкий виноград; виделись во сне тёмные очи, но покамест без лица... Оттого-то я и вызвалась отправиться в Солнечные горы, чтоб помочь вашему народу прогнать туркулов. Я чувствовала: где-то в этих краях живёт моя судьба.       С каждым её словом Миринэ переступала вдоль лозы — полубессознательно, влекомая звуком голоса, который струился тёплым потоком, золотистым и мягким, как тягучий мёд. Оказалось, что Миромари двигалась в том же направлении, и они встретились лицом к лицу у края лозы.       — То есть, ты пошла на войну, чтобы встретить свою суженую? — Миринэ, пылая румянцем щёк, рассматривала носки сапогов белогорянки: в глаза ей смотреть она боялась. Не сейчас, только не сейчас... Иначе сердце выскочит из груди и умчится в туманную даль, к горным шапкам.       — Получается, что так, — проговорила Миромари. — Иногда судьба готовит подарки там, где их, казалось бы, быть не может.       О чём ещё говорить? Мысли Миринэ путались в листве, прыгали пташками с ветки на ветку. Неловкое молчание затянулось, но женщина-кошка первая прервала его.       — А что это за парень вчера пришёл с тобой из сада? — спросила она.       — Это Энверуш, он... Он мой друг, — слегка споткнувшись, проронила Миринэ. — Он сочиняет стихи... Я тоже немножко пробую сочинять.       — Друг, значит. — Сапфировые глаза кошки прищурились с лучиками понимающей усмешки в уголках.       — Между нами ничего такого нет, если ты об этом подумала, — торопливо выпалила Миринэ, краснея и сердясь и на себя, и на Миромари оттого, что приходилось оправдываться. — Мы просто оба любим стихи, вот поэтому и...       — Ты не обязана передо мной ни в чём отчитываться, — мягко сказала белогорянка. — Друг так друг. Разве я против? — И добавила со смешком: — Вот только этот твой приятель вчера на меня так посмотрел... Кажется, я ему не понравилась.       — Да? — пробормотала девушка, со смущением догадываясь, о каком взгляде шла речь. — Я не обратила внимания. Энверуш славный, вы ещё подружитесь.       — Что-то мне подсказывает, что вряд ли, — усмехнулась женщина-кошка.       Вдруг из окна послышался глубокий мужской голос:       — Миринэ! Миринэ, детка, где ты?       Девушка вздрогнула и покосилась в сторону окна, невидимого за деревьями.       — Это дядя Камдуг... Я должна идти, — быстро сказала она. — Ты заходи в дом чуть позднее, как будто мы не были вместе.       Кошка усмехнулась таким предосторожностям, но согласилась немного побыть в саду в одиночестве.       Дядя всмотрелся в лицо Миринэ проницательно-ласковым, заботливым взглядом, взяв её за плечи и слегка сжав их с отеческой нежностью.       — Как ты, дитя моё? Мне почудилось, будто вчера ночью кто-то плакал в доме.       — Это девочки плакали, дядюшка, — ответила девушка. — А я... У меня всё хорошо, я в порядке. Подавать завтрак?       — Ещё мало кто проснулся, — вглядываясь куда-то за окно, сказал дядя Камдуг. — Погоди немного с завтраком. Хм, а наша белогорская гостья, оказывается, ранняя пташка! Кажется, ты разминулась с нею, когда гуляла в саду.       Последние слова он проговорил, многозначительно понизив голос, и в уголках его глаз проступили лучики такой же понимающей усмешки, какую Миринэ недавно видела у женщины-кошки. Бросив украдкой взгляд в окно, девушка увидела Миромари: та прохаживалась по дорожкам с задумчиво-скучающим видом. Не очень-то усердно она старалась не попасться никому на глаза!       Гости начали понемногу просыпаться. Встал и Темгур, и они с дядей Камдугом обсудили, кто поедет за телом Нугрура. Сам хозяин дома не мог отлучиться, будучи слишком занятым, но был готов послать своих людей. Вызвался ехать также и Энверуш; в его мрачно-тоскующем взгляде Миринэ читала отзвук вчерашних слов: «Я не надеюсь заслужить место в твоём сердце, но если я могу что-то сделать для тебя, я готов». Ну, а Миромари предстояло показывать дорогу к временной могиле, в которой Нугрур ожидал возвращения домой.       — Я тоже поеду, — сказал дядя Камдуг. — И своими руками подыму мальчика из чужой земли, чтобы перенести в родную.       Энверуш заикнулся было насчёт его деревянной ноги, но нахмуренные брови Темгура заставили его умолкнуть на полуслове. Дядя Камдуг ездил верхом и с одной ногой на небольшие расстояния, но такой долгий путь в седле ему предстояло проделать впервые.       — Дядя Камдуг, может, ты лучше на арбе поедешь, а не верхом? — осмелилась вставить слово Миринэ.       — А ты помолчи, — сурово оборвал её отчим. — Вечно лезешь не в своё дело.       Девушка вспыхнула и сжала челюсти, точно плетью по спине огретая, но огрызнуться в ответ не посмела — лишь хлестнула отчима враждебным взглядом. Дядя Камдуг ответил мягко, словно бы извиняясь за резкость Темгура:       — Не беспокойся обо мне, доченька. Как-нибудь доберусь.

* * *

             В землях, где ещё недавно шли бои, понемногу налаживалась мирная жизнь. Селяне снимали урожай почти в срок — лишь с незначительным запозданием, и на полях почти ничего не пропало зря, а значит, голод Солнечным горам не грозил, хотя белогорская «сестра» была готова поделиться своими припасами в случае обширного голодного бедствия. Колёса повозки то вязли в раскисшей от дождей дороге, то постукивали по камням; вняв совету Миринэ, Камдуг ехал в крытой арбе, запряжённой парой мулов. Под кожаным навесом ему было сухо и удобно, а молодые спутники покачивались в сёдлах. В этих краях Миромари не всегда пользовалась кошачьим способом передвижения — иногда приходилось и верхом ездить, и пешком ходить, особенно когда требовалось отправиться в незнакомое место или двигаться вместе с людьми, которые, понятное дело, шагать через проходы в пространстве не умели. В дороге она нет-нет да и ловила на себе пристальный взгляд Энверуша — не то чтобы открыто враждебный, но и не очень-то дружелюбный. Женщина-кошка, показывая дорогу, ехала впереди, а молодой воин предпочитал держаться чуть позади, и белогорянка буквально спиной ощущала его взор. Это ей наконец надоело, и она с усмешкой спросила его напрямик:       — Ну, что ты на меня так уставился? Скоро дырку прожжёшь во мне!       Энверуш кашлянул в кулак.       — Ничего, — буркнул он хмуро.       — Ну, как же «ничего», — не отступалась Миромари. — Я лопатками чую, как ты меня сверлишь взглядом. Спросить о чём-то хочешь? Давай, не стесняйся, спрашивай, что хочешь знать.       — Да ничего я не хочу знать! — вспылил Энверуш. — Ты мне без надобности. С чего ты взяла, что я смотрю на тебя? Я по сторонам смотрю — может, туркулы где-то ещё шастают.       — Туркулов отсюда выбили наши белогорские отряды, — возразила женщина-кошка незлобиво. — Так что можешь не бояться.       — Ты оскорбить меня хочешь? — недобро прищурился Энверуш. — Я смотрел в глаза смерти дюжину раз, проливал кровь — свою и туркульскую!.. И ты ещё о страхе мне говоришь? Сама со страху не обделайся, ты, женщина!..       Миромари беззлобно хмыкнула.       — Я вовсе не хочу тебя оскорбить, храбрый воин, а вот ты меня сейчас поддеть как раз пытаешься. Только всё это напрасно, братец. Обижается тот, кто принимает в себя обиду, а я оставляю твои слова тебе. Да, я женщина, но не совсем такая, к каким ты привык.       Миромари держалась спокойно и добродушно-насмешливо, Энверуш же нервничал, сверкал глазами и раздувал ноздри. Люди Темгура слушали их перепалку равнодушно, пока Камдуг не подал голос из повозки:       — Друзья мои, не ссорьтесь. Энверуш, дочери Лалады помогли нашему народу выстоять против врага, поэтому не мешало бы тебе проявлять к ним чуть больше уважения... Наша белогорская гостья не заслужила, чтоб с нею так разговаривали. Она — друг Нугрура, а значит — наш друг. Помиритесь, я вас прошу!       — Прости, Камдуг, мы больше не будем пререкаться, — почтительно отозвалась Миромари, обернувшись к одноногому горцу. И устремила улыбчиво-искрящийся, шутливый взор на молодого воина-поэта: — Ну что, братец, мир?       Энверуш что-то пробурчал себе под нос, но протянутую руку не пожал — предпочёл дуться и дальше. До самого прибытия к могиле Нугрура он едва ли произнёс десяток слов. Молчание его было мрачным, выражение лица — кислым и хмурым. Остальные без особой надобности с ним тоже не заговаривали.       На могилу они прибыли холодной и сырой ночью. Неприятный, промозглый ветер швырял в лицо мелкую морось, землю озаряли мертвенно-бледные вспышки молний. Во время одной из таких вспышек показался большой валун под деревом у реки: им Миромари отметила место захоронения.       — Это здесь, — коротко сказала она, спешиваясь.       Печаль снова стиснула ледяной лапой её сердце. Живой, яркий и тёплый огонёк по имени Миринэ остался далеко позади, сейчас её обступал суровый, тревожный мрак ненастной ночи. Подойдя к сиротливо белевшему надгробию, женщина-кошка испустила вздох из тоскливо стеснённой груди.       — Ах, Нугика, Нугика... Как же так, дружище ты мой, как же так?..       Камдуг, кряхтя, слез с повозки и также приблизился к могиле. Положив обе ладони на камень, он долго молчал.       — Здравствуй, Нугрур, мой мальчик, — вымолвил он наконец тихо, с горьким надломом. — Вот и мы... Прости, что пришлось тебя здесь оставить. Но твоё ожидание окончено, сейчас мы поедем домой, и ты навек упокоишься в своей родной земле.       Они откатили валун. С тихим, влажным стуком падали комья почвы, отбрасываемые лопатами. Копали люди Темгура, а Камдуг стоял рядом, то и дело восклицая:       — Легче, ребятки, легче! Осторожнее... Не повредите тело.       Наконец показалась ткань. Тело Нугрура было завёрнуто в два войлочных плаща поверх тонкого савана, пропитанного тихорощенским мёдом. Плотный войлок предохранил его от влаги, и мёд не растворился в мокрой земле, а остался на коже. Вспышка молнии озарила бледное лицо Камдуга; он опустился на колено здоровой ноги над телом, неловко отставив в сторону деревяшку, большими жилистыми руками развернул липкий саван и открыл лицо племянника... Безжизненно-белое в отсвете молний, оно сияло снежным покоем горных шапок, прекрасное и полностью сохранное. Даже тяжёлого запаха тления не чувствовалось в воздухе, тело источало лишь медово-хвойный дух Тихой Рощи. Целую кадушку мёда Миромари потратила, чтоб покрыть его кожу и пропитать саван, но оно того стоило. Как живой Нугрур лежал, только очень бледный.       — Удивительный мёд, — проговорил Камдуг. И спросил, подняв величественно-строгое лицо к женщине-кошке: — Тихая Роща, говоришь? Что это за место?       — Это в Белых горах, — объяснила та. — Там дочери Лалады находят свой вечный покой, сливаясь с чудесными соснами.       Тело бережно перенесли в повозку, рядом сложили очищенные от земли и обвязанные тряпицами лопаты. Камдуг устроился подле, и Миромари прикрыла ему ноги медвежьей шкурой: с первого дня поездки сильно похолодало. Камдуг побледнел и осунулся, глаза его ввалились, окружённые тёмными тенями, и Миромари, беспокоясь о том, как бы дядя прекрасной Миринэ не захворал в дороге, напоила его водой из Тиши, которую носила с собой во фляжке. Она обещала девушке привезти дядю домой в целости и сохранности.       — Лучше бы таштиши глоточек, — вздохнул он. — Чтоб согреться...       Огненное зелье нашлось у Энверуша. Выпив, Камдуг крякнул и закутался в шкуру.       — Ну вот, так-то лучше... Оставь мне баклажку, Энверуш. Чувствую, она мне ещё понадобится.       И они, не отдыхая, тут же повернули в обратную дорогу. Путь занял несколько дней, и привалы им всё же приходилось делать. Порой они размещались под открытым небом, а иногда им давали кров добрые люди: всё-таки погода стояла зябкая и сырая, осенняя. Впрочем, Миромари солнечногорская осень напоминала конец лета в её родном краю. Эти места были гораздо теплее, снег выпадал только высоко в горах; когда в Белогорской земле ещё только ослаблял свою хватку мороз и начинало капать с крыш, здесь уже зацветали сады.       А ещё женщину-кошку грели мысли о Миринэ. Нугрур часто расхваливал её красоту в своих рассказах, но действительность превосходила все описания. Подъезжая к окружённому живой зелёной изгородью саду, Миромари услышала сильный и хрустально-чистый, привольно струившийся прохладным горным ручьём девичий голос... В нём перезванивались весенние льдинки, перекликались перелётные птицы, веяло дыхание снежных шапок. Это была «Ласточка» — та самая песня, которую напевал Нугрур в ночь перед своим последним боем. В ушах Миромари отдавалось эхо слов погибшего друга: «Ты её узнаешь сразу. Сразу поймёшь, кто перед тобой. Слышала бы ты, как она поёт! Нет другой такой певицы во всех Солнечных горах, клянусь памятью предков!» Белогорянка ещё не видела девушку, чей голос звучал за оградой, в недрах обширного сада, окружавшего богатый каменный дом, но сердце её уже знало: это Миринэ. Женщина-кошка улыбнулась: душу ей согрело воспоминание о голосе матушки, непревзойдённой белогорской певицы. Родительница и сейчас здравствовала, но уже не так часто радовала слушателей своим волшебным искусством. О ней говорили, что её горло выковано неведомой мастерицей с использованием златокузнечной волшбы.       Закрывая глаза у ночного костра, Миромари видела перед собой личико девушки. Тёплая глубина тёмных очей с пушистыми ресницами распахивалась колдовским омутом, в котором можно было навеки потерять сердце, ротик манил ягодной свежестью, а стан гнулся тонкой ивой. Лебедиными шейками тянулись её руки к виноградным гроздям, складывая богатый урожай в большую корзину с двумя ручками. Как же она подымет такую тяжесть? Охваченная желанием помочь, Миромари окликнула девушку, но та сама схватила корзину и испуганной ланью бросилась в дом — только белая головная накидка мелькнула яблоневым цветом среди гнущихся от плодов ветвей сада.       Потом женщина-кошка увидела Миринэ в доме. Молодостью свежего ветра веяло каждое её движение, от лёгкой плавной поступи сладко обмирало сердце; своенравно сверкали эти тёплые очи, а губки твёрдо поджимались, когда девушку пытались отправить подальше от незнакомой гостьи. Преступлением было держать эту певчую пташку в клетке суровых обычаев, и всякий, кто смел указывать ей, получал отпор в виде хлёсткого, как плеть, взгляда. Даже перед отчимом она не опускала смелых глаз, хотя и молчала, но самое её молчание было гордым и непобедимым. Дерзкий вызов звенел в воздухе, когда она вскидывала мохнатые опахала ресниц и смотрела прямо, пристально, без смущения.       Но так непримиримо и несгибаемо Миринэ держалась лишь с теми, кто давил на неё. Каким спелым яблочным румянцем вспыхнули её щёки тем ранним серым утром, когда они с Миромари встретились в саду у лозы! Какое чистое девичье волнение плеснулось в ночной глубине зрачков, когда их уста едва не соприкоснулись на виноградной грозди! Женщина-кошка могла бы вечно любоваться этим невинным ротиком, жадно обрывавшим крупные, восково-розовые ягоды, но чем дольше она смотрела, тем жарче жалило её желание впиться в него поцелуем. Однако белогорянка решилась поцеловать только гроздь, которой девушка лакомилась — с другой стороны. Лоза, роняя капли с листьев, дышала сырой прохладой, но голова Миромари налилась хмельным жаром. Она дерзнула вложить в губы Миринэ виноградинку — тоже подобие опосредованного поцелуя. Не ягодку обхватили мягкие уста красавицы, а сердце женщины-кошки зажали в своём тёплом и влажном плену.       Разговор через лозу... Миринэ смущённо пряталась за листьями, но никакие укрытия не могли приглушить блеск её глаз, полных жгучего любопытства: «А ты уже когда-нибудь... влюблялась?» Ну конечно, что же могло волновать юную деву, как не любовь?       «Неужели это ты — моя ладушка, моя судьба?» — вопрошала Миромари тёмное небо, которое жалили и обжигали взлетавшие от костра искры. Её смущало только одно — отсутствие у девушки знака, обморока.       — О чём ты думаешь, кошка? — раздался рядом голос Энверуша, вырвав белогорянку из волшебного морока этих сладких помыслов.       Камдуг спал в арбе рядом с телом племянника, люди Темгура дремали под открытым небом, закутавшись в войлочные плащи, бодрствовали лишь двое у костра — женщина-кошка и воин-поэт, всю дорогу смотревший на неё волком.       — К чему тебе мои мысли? — усмехнулась Миромари. — Ты же сказал, что я тебе без надобности.       — Если ты думаешь о Миринэ, забудь, — пристально сверля её взглядом, сказал Энверуш. — Она не для тебя.       — Почему ты решил, что я о ней думаю? — Белогорянка чуть улыбалась уголками губ, не отвечая на враждебность собеседника.       — Я видел, как вы переглядывались, — неприязненно кривя рот, ответил тот. — И слышал ваш разговор тем утром в саду. Мне тоже не спалось, и я вышел подышать воздухом. Я не подслушивал намеренно, просто так получилось. Вот что я тебе скажу, кошка: я не позволю тебе морочить Миринэ голову. Я вижу, что у тебя на уме.       — И что же, по-твоему, у меня на уме? — Белогорянка по-прежнему сохраняла незлобиво-спокойный, слегка насмешливый вид.       — Ты хочешь позабавиться с ней и улизнуть в свои Белые горы!.. — яростно припечатал Энверуш ладонь к валуну, на который опирался спиной. В свете костра его глаза бешено искрились, словно раскалённые угольки. — Но тебе не удастся спрятаться, я везде тебя найду, хоть на краю света! Поэтому по-хорошему тебя предупреждаю, кошка: лапы прочь от Миринэ!       — Остынь, братец. Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моих намерениях, но уже второй раз пересекаешь черту дозволенного и нарываешься. — Улыбка слетела с губ женщины-кошки сухим листом, и рот сурово сжался, а от голоса повеяло холодом. — Позволь и мне тебя предупредить: если не успокоишься, то в следующий раз ты получишь то, на что нарываешься.       — Да когда вы наконец уснёте уже, а? — раздался недовольный голос из темноты. — Или хотя бы другим не мешайте... Вы тут не одни, между прочим.       — Извините, ребята, — отозвалась Миромари. — Всё, мы больше не шумим. — И добавила шёпотом Энверушу: — Ну вот, докричался — людей разбудил. Давай-ка и в самом деле на боковую: завтра рано выдвигаться в дорогу.       Всё заканчивается — подошёл к концу и этот невесёлый путь, овеянный ветром и оплаканный дождями. Пропитанный жиром войлочный плащ спасал женщину-кошку от сырости и прохлады, а за тело друга она не беспокоилась: о его сохранности заботился тихорощенский мёд, а кожаный навес повозки защищал от дождя. Вздох вырвался из её груди: о Нугруре можно было уже не тревожиться... Всё самое страшное, что могло случиться, уже случилось. Ему остался только светлый покой, а оставшимся на земле живым — добрая память о нём.       У ворот дома Темгура Камдуг выбрался из арбы — сутуло, устало. Эта дорога как будто состарила его, но он выдержал, не разболелся, вопреки опасениям Миромари.       — Отворяйте! — воскликнул он, постучав кулаком. — Нугрур вернулся домой.       Через несколько мгновений ворота открылись, и охранники впустили во двор утомлённых путников. Быстрыми пташками спорхнули вниз по каменным ступенькам крыльца расшитые бисером мягкие сапожки — и Миринэ застыла перед повозкой, не решаясь подойти вплотную. Её глаза влажно блестели, но она не рыдала, зажимая побледневшими губами стон, а вместо белой головной накидки с её шапочки спускалась чёрная.       — Твой брат дома, милая, — сказал Камдуг, подходя к девушке. — Он вернулся навсегда и больше никогда не покинет родных мест. Он с тобой. Теперь он всегда будет с тобой.       Короткий тоненький всхлип утонул в крепких отеческих объятиях Камдуга — только изящные плечики девушки несколько раз вздрогнули, и всё стихло. Сердце женщины-кошки рвалось и изнывало от желания прижать Миринэ к груди, но она не смела этого сделать на глазах у всех, да и наедине, наверное, вряд ли решилась бы прикоснуться к гордой красавице — во всяком случае, без её на то дозволения.       Темгура снова не было дома, и Камдуг опять взял на себя обязанности хозяина. Он отдал распоряжение готовить всё необходимое для похорон и сам рачительно следил за приготовлениями — чтобы всё было сделано должным образом, достойно и правильно. Тело требовалось обмыть, но возникло затруднение: тогда смоется тихорощенский мёд, а Камдуг не хотел, чтобы тление касалось покрытого славой чела Нугрура.       — Позвольте мне раздобыть ещё мёда, — вызвалась Миромари. — После омовения его снова можно будет нанести. Я скоро обернусь — одна нога здесь, другая там.       Шаг в проход — и женщина-кошка очутилась в Тихой Роще. Когда девы Лалады узнали, для какой цели ей требуется мёд, они дали ей целую кадушку даром, не взяв ничего взамен. Напоследок немного подышав светлым сосновым покоем и побродив по мягкой вечнозелёной траве этого благословенного места, Миромари вернулась в Солнечные горы.       — Мёда очень много, — сказал Камдуг, оглядев большую, тяжёлую, источающую особый, грустновато-сладкий тихорощенский дух кадушку. — Можно и на нужды живых чуть-чуть оставить. Должно быть, это поистине целебная вещь.       — Ты прав, Камдуг, — улыбнулась белогорянка. — Тихая Роща — источник света, любви и целительной силы Лалады. И мёд, который там делают, вобрал в себя эту силу.       Часть мёда перелили в небольшой глиняный горшок, который Миринэ унесла на кухню. Энверуш увязался за ней, но Миромари не довелось слышать разговора, который между ними там, должно быть, состоялся. Впрочем, она и так догадывалась, о чём тот толковал девушке... Наверняка предупреждал о коварстве белогорских кошек.       Нугрура похоронили на каменной круче, с которой открывался величественный вид на горную реку и поросшие буковым лесом склоны. Миринэ не рыдала: и в своём горе она держалась гордо. Лишь печальная бледность заливала её хорошенькие щёчки, а тёмные брови были сурово сдвинуты двумя шелковистыми собольими дугами. У белогорянки не получалось близко подойти к ней: Энверуш всё время ревниво охранял девушку, и женщина-кошка натыкалась на его колкий взгляд, не обещавший ей ничего хорошего. Потом прошло поминальное застолье. Правда, один раз Нугрура уже поминали, когда только пришла весть о его гибели, но то были первые соболезнования, а сейчас состоялись настоящие проводы. Одним словом, посидеть за столом и выпить под хорошую закуску в этих краях любили, будь на то печальный или весёлый повод. Дядя Нурги много рассказывал о Нугруре, которого он помнил с младенчества; прозвучали среди этих историй и до последнего слова правдивые, и приукрашенные рассказчиком, и от начала до конца вымышленные им, но и те, и другие, и третьи слушались гостями с одинаковым вниманием и удовольствием.       Под конец застолья дядя Нурги опять куда-то исчез, и тётя Замия искала его по всему дому. Каждый раз, возвращаясь на место, с которого начинались её поиски, она кланялась Темгуру и извинялась:       — Ох, господин, ты уж прости, что доставляю хлопоты и мельтешу перед глазами! Вот уж задам я дома этому старому пьянчуге! — И она пускалась в новый поисковый круг — увы, бесплодный.       К полуночи все разошлись на отдых. За время пребывания в Солнечных горах Миромари успела немного привыкнуть к местной выпивке, но таштиша всё-таки сильно ударяла ей в голову. Тяжёлый хмель выветривался медленно и мучительно, и женщина-кошка решила глотнуть свежего воздуха в саду: лёжа её тошнило, а на ногах хмельная истома переносилась лучше. Тучи рассеялись, и яркая луна заливала землю грустным серебристым светом.       Вот знакомая лоза... Гроздей на ней уже не осталось, всё собрали. Миромари насторожили тонкие девичьи всхлипы, и она устремилась на звук, догадываясь, кто мог здесь плакать, и от этой догадки её сердце сладко таяло, как кусочек масла на горке горячих блинов. Кстати, о блинах: по домашней стряпне женщина-кошка порядком соскучилась, хотя местные тонкие лепёшки тоже были недурны, особенно если заворачивать в них сочное мясо.       Прильнув к лону лозы, как к материнской груди, Миринэ всхлипывала горько и сдавленно. Слёзы она вытирала прохладными виноградными листьями, и лунный свет переливался на вышивке её туго подпоясанного чёрного кафтанчика. Мягких шагов белогорянки она не услышала и вскрикнула негромко, заметив её у себя за плечом.       — Прости, не хотела тебя пугать, — сказала Миромари, отступая на шаг. — Я просто услышала, что кто-то плачет...       — Тонкий у тебя слух, — смахнув слезинку, проронила девушка. — Ты меня не испугала, я просто от неожиданности... Я думала, все спят.       Она не убегала и не просила женщину-кошку уйти, её голос звучал грустновато, но дружелюбно. Миромари даже почудился намёк на приветливую улыбку в уголках её губ... Впрочем, скорее, это была игра лиственных теней и страстное желание самой белогорянки увидеть эти дивные уста улыбающимися.       — Так и есть. — Миромари, ободренная слегка затуманенной слезами благосклонностью красавицы, снова приблизилась на шаг. — Все спят, только я шатаюсь без сна... Тяжеловата для моей головы эта ваша таштиша, надо было пить вино.       — Давай, я разведу тебе белогорский мёд в воде, — предложила девушка. — Я уже пробовала его... Он и впрямь удивительный! Уверена, он и похмелье снимает.       — Он от многих бед помогает, — молвила Миромари, сократив расстояние между ними ещё на шаг. — Благодарю тебя, мёд не помешал бы.       — Подожди меня здесь, я сейчас, — сказала Миринэ.       Она упорхнула — только листья зашелестели, смыкаясь за нею следом, а женщина-кошка осталась у лозы, охваченная сладкой тоской и пронзительным желанием заключить этот ивовый стан в объятия и осыпать поцелуями щёчки-яблочки. Нет, это слишком большая вольность, это может всё испортить. Это хмель шутил с нею шутки, заставляя руки шалить, а другое место — стремиться на поиски приключений.       Снова зашелестела и раздвинулась листва: это возвращалась Миринэ — с большой глиняной кружкой в руках.       — Ты здесь? — серебристо прозвенел её голосок.       — Здесь, моя голубка, — отозвалась женщина-кошка. — Куда ж я денусь... Если ты прикажешь ждать, я готова ждать хоть вечность.       Похоже, вольность всё-таки сорвалась с хмельного языка, но слово — не воробей. Миринэ, впрочем, не рассердилась, её глаза окутывали Миромари отзвуком бархатной южной ночи и щекотали пристально-невинной нежностью ресниц.       — Вот, выпей... Я развела мёд в подогретом молоке. Кошки ведь любят молоко?       — Они любят всё, что подаётся столь прекрасными руками, — мурлыкнула белогорянка, принимая тёплую кружку и при этом слегка накрыв пальчики девушки своими — намеренно или нечаянно? Она сама не знала. Леший бы побрал эту таштишу!..       Миринэ потупилась, мягко высвободив пальцы и опустив эти сводящие с ума ресницы.       — Прости, я не вполне трезва, вот мой язык и плетёт околесицу, — пробормотала Миромари.       Чтобы снова не ляпнуть что-нибудь, она прильнула к кружке и не отрывалась, пока не выпила всё до последней капли. Вкусное, жирное молоко обволакивало горло домашним теплом и отдавало сладковатой печалью тихорощенского покоя.       — Благодарю тебя, — выдохнула она, облизнув губы. — Это было как раз то, что нужно.       — Тебе лучше? — спросила Миринэ.       Сама ночь смотрела на белогорянку из этих глаз — зовущая ночь-соблазнительница, пьянящая крепче, чем таштиша.       — О да... Гораздо лучше. — И Миромари кинулась в эти тёплые омуты с головой — склонилась и прильнула к мягким ягодно-спелым губкам.       Конечно, она всё испортила. Ротик Миринэ пискнул под поцелуем, и девушка убежала прочь, оставив женщину-кошку с пустой кружкой и печалью в сердце.       Бродя по саду и трезвея, Миромари до утра ругала и казнила себя. Нехорошо как-то вышло... Не успела могила сомкнуть свой влажный зев над Нугруром, а она уже набросилась на его сестру. Этак девушка ещё подумает, что Энверуш прав и женщине-кошке нужно от неё только одно — «позабавиться»... Нет, Миромари нужна была её ладушка, избранница, та самая, единственная — вот ради чего она вообще отправилась на эту войну. И без лады возвращаться не собиралась. Сердце пело вещей струной, птицей могучей билось, металось, не зная покоя, и хотело только одну Миринэ — и никого иного. Но обморок! Почему его не было?       Проходя мимо огромного старого ореха с дуплом, Миромари услышала гулкий рёв вперемежку с чмоканьем, доносившиеся из глубины ствола. От неожиданности она замерла на месте. Живое дерево? Ещё не совсем очистившиеся от винных паров мозги решили, что раз уж в Белых горах есть живые чудо-сосны, то почему бы в Солнечных горах не расти чудо-орехам? С этой мыслью женщина-кошка подкралась к дуплу поближе... И тут её чуткий звериный нюх уловил запах винного перегара. Живое дерево, да ещё и пьяное?.. Это уж слишком!       — Гррр-хрррр! — неслось из дупла. — Чавк, чавк, чмок, чмок...       Первый луч солнца осветил ствол. У Миромари невольно вырвался хрипловатый смешок: в дупле, свернувшись калачиком, на подстилке из прелых листьев спал щупленький дядя Нурги, отдыхая после обильных возлияний. Это он храпел и чмокал, а Миромари решила, что дерево ожило. Она затормошила пожилого горца за плечо.       — Дядюшка Нурги! Вставай!       — А? Что? Чего?       Тот недоуменно шевелил кустиками седых бровей, пытаясь сосредоточить взгляд на лице злодея, столь бесцеремонно прервавшего его сладкий сон. Глаза у него ещё слегка косили к носу, не вполне трезвые, и Миромари, видимо, двоилась, а то и троилась перед ними.       — Дядя Нурги, тебя твоя супруга обыскалась, — со смехом сказала кошка.       — М-м-м, да и пусть себе ищет, — промямлил тот, не расположенный подниматься. — Я ещё чуточку посплю, здесь так удобно, мягко, не дует...       И он, перевернувшись на другой бок, через мгновение снова начал сладко похрапывать.       Миромари позвали к завтраку за общий стол. Миринэ не поднимала на неё глаз, и душу женщины-кошки обдало дыханием зимы... Неужели тот поцелуй испортил всё настолько безнадёжно? Неужели он отпугнул девушку? Белогорянка изнывала от желания поскорее выяснить это, но встретиться с Миринэ с глазу на глаз ей всё никак не удавалось. Соседи Темгура, словно сговорившись, зазывали доблестную кошку-воительницу к себе в гости, и отказ расценивался как смертельное оскорбление. Везде желали её видеть и слушать её рассказы о Белых горах. Это была ещё одна небольшая слабость здешних людей, кроме застолий: они любили слушать истории — интересные, познавательные и хорошо рассказанные. Ну, а если обе радости совмещались — иными словами, сказания велись во время застолья, щедро сдобренные угощением и перемежаемые кубками с вином, — это вообще верх удовольствия. Белые горы, как известно, были неиссякаемым предметом для обсуждения. Когда Миромари поднесли огромный кубок с вином, она поняла, что крепко влипла.       Едва успев прийти в себя после похорон Нугрура, женщина-кошка оказалась вовлечена в длинную череду продолжений поминок по своему другу. Это была какая-то безумная круговерть из застольных речей, пространных и замысловатых, после которых кубок следовало осушить до дна; по окончании очередной речи всё внимание обращалось на гостью. Она рассказывала всё, что знала, щедро разворачивая перед благодарными слушателями полотно белогорской жизни. Деяния княгинь, искусство мастериц-оружейниц, былины о древних временах, предания охотниц-китобоев белогорского Севера, война с Навью — всего не счесть! Горячительное на первых порах помогало красноречию: мысль сверкала молнией, слова летели птицами, но после некоторого количества кубков язык начинал спотыкаться, а извилины тяжелели и слипались. Впрочем, мастерство застолья в Солнечных горах было поставлено умело. Видя, что гостья хмелеет больше, чем нужно для приятного времяпрепровождения, её отправляли немного проспаться, а потом снова сажали к столу. Если бы не отвар яснень-травы на воде из Тиши, помогавший протрезветь и справиться с последствиями опьянения, неизвестно, чем бы всё это кончилось для Миромари.       Эти посиделки не были легкомысленно весёлыми: задуманные как небольшие ответвления всеобщих поминок по Нугруру, они изобиловали речами, восхвалявшими воина-героя. За столами не звучал неуместный в этом случае смех, гости не плясали, но пели много героических песен, посвящённых ратным подвигам солнечногорского народа. Каждый второй солнечногорец обладал великолепным голосом, да что там каждый второй! В кого ни ткни, непременно попадёшь в замечательного певца или певицу.       — В этом наши народы очень похожи, — сказала Миромари. — Белогорская земля тоже изобилует песнями.       Разумеется, её попросили исполнить что-нибудь. Женщине-кошке пришлось вспомнить все песни, какие она только знала; после каждой из них белогорянка вкратце переводила, о чём там говорилось.       Урожай был собран, полевые работы закончены, а значит, люди имели полное право отдохнуть. Переходя с одних посиделок на новые, Миромари узнавала одни и те же лица, которые кочевали от одного стола к другому. Дядя Нурги был как раз из таких завсегдатаев. Всюду его принимали с почётом и просили сказать речь. Уж что что, а речи произносить дядя Нурги умел, равно как и рассказать хорошую историю. И неважно, что некоторые из них повторялись по седьмому разу — всё равно его слушали с удовольствием и щедро угощали.       Миромари уже потеряла счёт дням... или месяцам? Отпаиваясь отваром яснень-травы, чтобы прийти в себя после очередной пирушки, женщина-кошка лежала на сеновале и ломала голову над тем, как бы выкарабкаться из этой хлебосольной западни, чтоб и приличия соблюсти, и никого не обидеть. Может, придумать какое-то срочное дело? В конце концов, отпуск ей давали не навечно, в полку её уже, наверно, давно хватились. Но вот беда: любые попытки заикнуться об этом, увы, не срабатывали. Ей хором начинали обещать, что отпросят её у начальства ещё хоть на целый год и всё уладят наилучшим образом, и вот — она уже сидела у какого-нибудь дяди Батула или дяди Таргела, познавая на собственном опыте и собственной печени все тонкости солнечногорского застолья.       — Госпожа Миромари, ты здесь? — услышала она детский голосок.       Женщина-кошка приподнялась, проваливаясь локтем в душистое сено.       — Да, я тут, — отозвалась она. — А ты кто?       Лунный свет озарял фигурку девочки в дверях сарая.       — Меня послала сестрица Миринэ, — пропищала малышка. — Она хочет поговорить с тобой. Это очень важно, она просит тебя прийти немедленно к водопаду Тысяча Радуг.       — Погоди, погоди... — Миромари встрепенулась, ослеплённая звуком этого имени, точно вспышкой молнии. — Повтори, что ты сказала!       — Миринэ ждёт тебя у водопада Тысяча Радуг! Иди уже, не заставляй её слишком долго ждать! — засмеялась девочка и убежала.       В застольном угаре мысль о Миринэ освещала сердце Миромари ясной звёздочкой, манила маяком, до которого измученная белогорянка уже не чаяла когда-нибудь добраться. Беспощадное, убийственное солнечногорское гостеприимство засосало её, как болотная топь, она погрязла в нём, утонула по самую макушку и уже, честно говоря, света белого не видела. Она всю голову сломала, пытаясь придумать благовидный предлог, чтобы вырваться на трезвую свободу; от отчаяния Миромари уже хотела сказать, что у неё захворала родительница, и ей срочно нужно в Белые горы, но врать ей в итоге не пришлось.       Сердце стучало до головокружения, до нехватки воздуха; с перепоя или от волнения перед встречей — этого Миромари сама не знала. Возможно, по обеим причинам. Она немного привела себя в порядок, искупалась в ледяной воде горной реки, причесалась и с ещё немного влажными волосами перенеслась к водопаду. Она знала его: они проезжали мимо, когда везли тело Нугрура домой.       Красивое это было место, прямо-таки созданное для любовных встреч. Лесной ручей широко разливался зеркальной гладью и ниспадал серебристо-седой занавесью водяных струй, которые переплетались среди зелёных и скользких от водорослей камней, снова соединялись в общий поток и убегали дальше в чащу леса. Привязанный к кусту конь пощипывал листву, а Миринэ, присев у кромки воды, черпала её пригоршней и смачивала себе щёки и виски.       — Ты звала меня, голубка — я перед тобой, — проговорила Миромари.       Нерешительной была её поступь, а голос — тихим. Чувствовала она за собой вину за тот дерзкий поцелуй, после которого они даже толком не поговорили, а потом женщину-кошку унесло могучим разгульным потоком, а точнее сказать, винной рекой. Кажется, она выплыла на твёрдую землю... Но надолго ли?       Выпрямившись, Миринэ вперила в белогорянку пристально-вопрошающий, требовательный и вместе с тем нежный взгляд.       — Я хочу знать только одно, — молвила она без предисловий. — Что это значит для тебя? Кто я для тебя — мимолётное приключение на чужбине или женщина, с которой ты хотела бы соединить свою судьбу? Да, мы знакомы совсем мало и недолго, но у меня такое чувство, будто я всю жизнь ждала лишь тебя, синеглазая кошка...       Ну, вот и всё... Пропало сердце, пропало навек в ночной глубине этих очей — то неумолимо гордых, то печально-ласковых. Сквозь полчища туркулов прорубалась Миромари к путеводным звёздочкам этих глаз — лила кровь, рубила головы, сама получала раны, но поднималась, залечивала их и билась дальше. Для этих глаз она отвоёвывала свободу солнечногорской земли пядь за пядью — чтоб из них лились слёзы не горя, но радости. И ради их счастливого сияния она была готова сделать всё, что угодно.       — Милая Миринэ, не имеет значения, сколько мы знакомы, — молвила она, приблизившись к девушке вплотную. — Потому что я знаю тебя гораздо, гораздо дольше. Я скакала верхом рядом с тобой и Нугруром в вашем детстве; я ловила вместе с вами бабочек, купалась в реке, собирала орехи, ягоды и дикий мёд, играла на развалинах старых крепостей. Мне больше лет, чем тебе, но я росла вместе с тобой и готовила своё сердце к тому чувству, которое заполняет его сейчас без остатка. На устах твоего брата твоё имя звучало песней, и я полюбила его звук ещё до того, как впервые увидела твоё лицо и услышала твой голос. Это прозвучит смехотворно, но до сих пор я не понимала, что со мной творится... А теперь понимаю. Я очень, очень люблю тебя, Миринэ.       Миринэ слушала её с сомкнутыми, трепещущими ресницами. Когда она открыла глаза, в них сверкали лунные росинки слёз.       — Скажи это ещё раз, — грудным, медово-тёплым полушёпотом молвила она.       Расстояние между ними истаяло, истончилось до серебряной нити, до тонкого, как волосок, лунного луча.       — Я люблю тебя, Миринэ, — ласково дохнула ей в губы Миромари, осторожно смыкая вокруг неё объятия и до конца не веря в то, что они возможны, и что она имеет право на них.       — Если бы эти слова сказал мне кто-то другой, я не была бы так счастлива, — полной грудью вздохнула девушка, поднимая искрящийся взгляд к луне. — Счастье — это когда долгожданные слова говорит тот, кто нужен тебе больше всех на свете.       Губы сближались неумолимо, но их поцелую не дали сбыться: из-за деревьев шагнула тень с обнажённым мечом. Миринэ вскрикнула, а женщина-кошка заслонила её собой и положила ладонь на рукоятку своего клинка, готовая защищать девушку. Неведомый враг шагнул вперёд, и в лунном свете белогорянка узнала Энверуша.       — Я предупреждал тебя, кошка! Оставь Миринэ в покое, или я убью тебя!       — Энверуш, этим ты ничего не добьёшься! — пронзительно воскликнула Миринэ, и в её голосе натянутой стрункой звенело волнение. — Я не смогу полюбить тебя так, как ты того желаешь, никогда не соглашусь стать твоей женой! А если ты причинишь Миромари вред, я возненавижу тебя!       — Не слушай обольстительные речи этой кошки, в них нет ни капли правды, — прорычал Энверуш. — Ты ещё будешь мне благодарна за то, что я не позволил ей сделать тебя несчастной!       Когда на Миромари нападали, она защищалась, по возможности делая так, чтобы противник уже больше никогда не смог повторить свою попытку. Но если противнику-туркулу она просто рубила голову с плеч, то что делать с этим парнем? Он был несправедлив и предвзят к ней, но ей не хотелось считать его врагом. Он бросился на неё с занесённым мечом, и женщина-кошка отбила удар. Обыкновенный клинок, встретившись с белогорским оружием, жалобно звякнул и сломался, а его владелец зашатался и скорчился от боли в руке.       — Братец, я не хочу причинять тебе вред и уж тем более убивать, — сказала Миромари. — Если ты видел дочерей Лалады в бою, то и сам знаешь, что тебе против меня не выстоять. Не лезь на рожон, это бесполезно.       — Это мы ещё посмотрим, кто кого, — проскрежетал зубами Энверуш, пошатываясь, но готовясь к новому нападению.       У него ещё оставался кинжал — с ним-то он и бросился на женщину-кошку. Миромари свой белогорский кинжал в ход не стала пускать; шагнув в проход, она молниеносно очутилась у Энверуша за спиной, обхватила его сзади с медвежьей силой, стиснула и обездвижила. Оружие само выпало из его руки, а вскоре и он сам упал следом, полузадушенный. Кажется, Миромари сломала ему пару рёбер, но это ничего. Главное, она дала ему понять, что для человека схватка с женщиной-кошкой — дело заведомо безнадёжное.       — Я предупреждала, что в следующий раз ты получишь то, на что нарываешься, — усмехнулась она. — Пришлось сделать тебе больно, но уж не обессудь: я привыкла выполнять свои обещания. А чтобы ты убедился в чистоте моих намерений, завтра же утром я пойду к Темгуру и попрошу у него руки Миринэ.       Оставив полубесчувственного Энверуша приходить в себя у водопада, она провожала Миринэ домой — вела под уздцы её коня, а девушка ехала в седле. Всё ещё взбудораженная зрелищем схватки, время от времени та тревожно оглядывалась назад.       — Не волнуйся за своего неугомонного друга, он не слишком пострадал, — чуть насмешливо успокоила её Миромари.       — После того, что случилось, больше никакой он мне не друг! Я беспокоюсь не о нём, а о том, чтобы он не догнал нас и снова не бросился на тебя, — ответила Миринэ.       — Я надеюсь, у него хватит ума этого не делать. — Женщина-кошка ласково потрепала красавца-коня по шелковистой вороной шее. — В следующий раз он может так легко уже не отделаться.       Миринэ на несколько мгновений смолкла, и Миромари подняла на неё взгляд. Глаза красавицы снова бархатисто ласкали белогорянку пушистой нежностью ресниц и лунными блёстками восхищения.       — Как ты сильна! — молвила она с уважением и воркующей томностью в голосе. — С тобой не справится, пожалуй, даже самый умелый воин.       — А, вот что тебя так впечатлило, — усмехнулась женщина-кошка. — Так уж сложилось, что дочери Лалады наделены большой силой. Это сила богини и сила зверя-кошки внутри нас. Человеку женщину-кошку не победить в схватке.       — А расскажи про Лаладу, — попросила девушка.       — Лалада — это наша богиня, которой мы в Белых горах поклоняемся, — начала Миромари. — Она покровительствует любви, весне, плодородию и изобилию. Хочешь послушать сказание о том, как появились дочери Лалады?       — Конечно, хочу! — живо отозвалась Миринэ, которая, как и все её земляки-солнечногорцы, питала слабость к историям, преданиям, былинам и песням.       Женщина-кошка, неторопливо шагая, завела былину о пятидесяти прекрасных девах, которые плыли на корабле, чтобы стать жёнами одного конунга из северо-западных земель, но в итоге стали супругами Лалады и в единую ночь понесли во чреве пятьдесят дочерей. Сказанию немного не хватало звона гусельных струн, но неплохо его сопроводил и шёпот ветра в листве с мерным перестуком шагающих конских копыт.       — А как у вас появляются на свет дети? — полюбопытствовала Миринэ, и в лунном сумраке женщине-кошке почудился румянец смущения на её щёчках.       Миромари ласково ответила:       — Если согласишься стать моей женой — узнаешь.       Смех девушки рассыпался серебряными звёздными осколками, усеивая траву мерцающими блёстками света, а в следующий миг Миринэ смахнула с седла нетерпеливая сила объятий женщины-кошки. Остаток пути Миромари несла красавицу на руках, а конь послушно шагал следом.       — Так ты согласна? — спросила она, утопая взглядом в распахнутых ей навстречу глазах девушки — близких, почти щекочущих ресницами, дышащих отголоском летнего зноя, хоть и осень царила вокруг.       — А ты сама как думаешь? — рассмеялась Миринэ, цепко обнимая белогорянку за шею и гибко, страстно прижимаясь к ней всем телом. — Ах, конечно же, я тысячу раз согласна!       Уже никто не мешал им обмениваться поцелуями. Если бы луна умела краснеть, она стала бы пунцовой от обилия ласк, которые они дарили друг другу. Пальчики Миринэ блуждали в чёрных кудрях женщины-кошки, маленькие вишнёвые уста самозабвенно скользили по её лицу, обдавая горячим дыханием, и Миромари с наслаждением ловила и накрывала их своим ртом. Миринэ теребила кошачьи уши с кисточками шерсти на острых кончиках, нежно мяла их, чесала и целовала, а белогорянка отзывалась долгим мурлыканьем.       Когда впереди показалась озарённая луной усадьба Темгура с тревожными огоньками в окнах, девушка попросила женщину-кошку отпустить её домой одну — чтоб не злить отчима лишний раз. Но эта предосторожность была уже бесполезна: в доме никто не спал, а сам хозяин ждал Миринэ. Вид у него был грозный и гневный.       — Думаю, таиться уже не имеет смысла, ведь между нами всё решено, — шепнула Миромари девушке. — Не бойся, милая, я сама поговорю с Темгуром.       Тот вышел им навстречу, поигрывая плёткой. Неужели он собирался пустить её в ход для наказания Миринэ? Миромари сдвинула брови и прикрыла девушку плечом.       — Господин Темгур, не гневайся, — сказала она вежливо, но твёрдо. — Мои намерения — самые порядочные. Я прошу о чести получить руку и сердце прекрасной Миринэ. Если ты согласишься отдать мне её в супруги, я буду счастлива.       Ноздри крючковатого, кривого носа хозяина вздулись, глаза мерцали жёстко и холодно, ловя отблески масляных ламп.       — Вынужден ответить тебе отказом, — каркнул он хрипло и грубо. — Миринэ не пойдёт на чужбину, супруг для неё найдётся и в родном краю. А тебя я попрошу покинуть мой дом! Ты злоупотребляешь моим терпением и гостеприимством!       Чтобы в Солнечных горах хозяин выгнал гостя, должно было случиться нечто из ряда вон выходящее. Скорее уж гость с трудом мог вырваться из хлебосольного дома, нежели бы его выставили прочь. Миринэ встрепенулась в протестующем порыве, но Темгур хлестнул плетью — не её, а низенький резной столик, так что вся посуда на нём звякнула. Его остервенело округлившиеся, ледяные глаза предупреждали, что следующий удар получит уже она, если скажет хоть слово поперёк.       — Что ж, благодарю за ту меру гостеприимства, которую ты изволил для меня отмерить, — холодно поклонилась Миромари. — Сожалею, что вызвала твой гнев. Более не смею обременять твой дом своим присутствием.       С этими словами женщина-кошка развернулась и зашагала прочь, никем не задерживаемая. Лишь Миринэ хотела броситься за ней, но суровый окрик Темгура и его поднятая плеть остановили её. Девушка заслонилась вышитым рукавом, но отчим её не ударил — только занёс руку.       Миромари вернулась в дом Алгаса Трёхпалого: там проходило застолье, с которого её вызвала на свидание Миринэ. Пирушка уже закончилась, но хозяин ещё не ушёл спать.       — Прости, что отлучилась без предупреждения, любезный Алгас, — извинилась перед ним женщина-кошка. — Неотложное дело вынудило меня покинуть твой гостеприимный дом на время. Если позволишь, я заночую на сеновале.       — Отдыхай там, где тебе удобно, дорогая Миромари, — ответил хозяин. — А завтра к обеду тебя ждут в доме у Намура. Намур просил передать, что очень желает тебя видеть у себя.       Белогорянка пожелала Алгасу спокойной ночи и устало поплелась к месту ночлега. Значит, испытанию её печени на прочность суждено было продолжиться... Зарывшись в мягкое, пахнувшее летом и солнцем сено, она попыталась забыться сном, но на душе было так тяжко, что глаза её оставались открытыми до самого рассвета.       Сдаваться она не привыкла. Выход виделся только один: выкрасть Миринэ, раз уж тут водился такой обычай.       Подремать удалось, наверное, только полчаса, да и те промелькнули, как один миг. Едва веки Миромари сомкнулись, как её позвали к утренней трапезе. Завтракала она ещё у Алгаса, а обедала уже у Намура. И снова лились рекой вино и таштиша, и вскоре краткая полоса трезвости сменилась порядком утомившей женщину-кошку дымкой хмеля. Но это только сперва — дымкой, которая не мешала ей ни говорить, ни мыслить, а потом от досады она слишком быстро напилась: мало закусывала и часто прикладывалась к кубку. В таком отчаянном виде её и застала рыжая Жмурка, десятница из отряда кошек, которая пришла напомнить ей, что её отпуск закончился вчера.       — Загуляла ты тут, сестрица, как я погляжу, — усмехнулась она. — Но хорошего понемножку. Мы ещё не всех туркулов разбили, а посему изволь явиться в войско.       — Я бы рада, честно! — сказала Миромари. — Но только если ты сумеешь объяснить это моему хозяину.       На свою беду, Жмурка недостаточно хорошо знала местные обычаи. Миромари с мрачной усмешкой наблюдала, как та на ломаном метебийском пыталась втолковать хозяину и гостям, что белогорянке пора возвращаться к своей службе, и что это не обсуждается...       — Дорогая, она вернётся, обязательно вернётся! — ответили Жмурке. — Но сначала просим тебя выпить с нами один кубок этого тридцатилетнего вина, раз уж ты пожаловала к нам. Нет, отказ не принимается! Гость не должен уходить от стола ни с чем, так в нашей земле заведено.       — Благодарю, но я на службе, — пыталась отнекиваться десятница.       — Один кубок! Всего один! Не обижай нас!       Обидеть радушного хозяина Жмурка, конечно, не хотела.       — Что ж, если всего один, то можно, пожалуй.       — Ну вот и славно! — воскликнул хозяин. — Эй, Амга, неси гостье самый большой кубок! Да наливай полнее!       Когда Жмурка увидела этот, с позволения сказать, кубок, у неё вырвалось:       — Да в этой бадье можно ребёнка купать! Мне столько не выпить!       Хозяин сдвинул густые брови, следом за ним нахмурились и гости:       — Обидеть нас хочешь?!       — Нет-нет, что вы, — заверила Жмурка. И, нервно сглотнув, приняла объёмистый сосуд с вином.       Она устремила испуганный взгляд на Миромари, но та лишь развела руками: мол, я тут ни при чём, ты сама согласилась. А зловеще-насмешливый огонёк в её синих глазах, порядком затуманенных хмелем, как бы говорил: «Знала бы ты, сестрица, во что ты ввязываешься!»       Вскоре Жмурка на собственной шкуре узнала, отчего Миромари так задержалась. За вином последовала закуска, потом таштиша, потом снова закуска и опять вино... Уже поднабравшаяся в этом деле опыта Миромари шепнула изрядно окосевшей соратнице:       — Лучше пей что-то одно, мешать не советую.       — Где ты была со своими советами хотя бы час назад? — икнула та.       А ещё спустя час посланница, призванная вернуть Миромари на службу, сама свалилась под стол, и её с величайшей бережностью отнесли на сеновал, где и устроили с удобством. Миромари присоединилась к ней только вечером, а наутро обеих уже ждали у нового хозяина — Ардвада.       — Я... ик... должна быть на службе! — промямлила Жмурка, бледная и опухшая.       — Будешь, дорогая, непременно будешь! — заверили её. — Но на дорожку выпей ещё кубок, совсем маленький!       Десятницу трясло с вчерашнего перепоя, но после одного кубка, действительно небольшого, ей полегчало. А после чарки таштиши, выпитой «на старые дрожжи», ей так захорошело, что она уже и забыла о цели своего прибытия. Где-то в середине дня, немного проспавшись, Жмурка дохнула Миромари в ухо перегаром:       — Почто ты меня не предупредила, что это такая коварная западня?.. Ежели б я знала, я б и первого кубка пить не стала! Как теперь на глаза начальству показаться?       Дальше — больше. Выручать теперь уже двух кошек-забулдыг явилась ещё одна дружинница — белобрысая Легконожка. Когда ей поднесли кубок «за прибытие», у Жмурки затряслись губы, но сорвалось с них только невнятное мычание, а в полных муки глазах читалась бессловесная мольба: «Сестра, не пей...» Но Легконожка неосторожно выпила.       Ну что ж... Их полку прибыло. Теперь они бражничали втроём.       Неизвестно, сколько ещё невинных и неопытных кошек пали бы жертвами солнечногорского радушия, если бы сотница Дума, рассудительная, степенная и трезвая, не принесла письменный приказ о немедленной доставке трёх заблудших ратниц на место службы и последующем наказании.       — Уважаемая! Прошу, не надо наказывать моих гостей! — обратился к ней очередной хозяин. — Передай своей достопочтенной начальнице от нас небольшие подарки, дабы смягчилась её суровая душа.       И по его приказу появились дары: три барана (по числу провинившихся кошек), пять круглых головок сыра, три огромные золотые тыквины, мешок изюма, мешок сушёных персиков, бочонок вина и пузатый узкогорлый кувшин таштиши.       — Что? Взятка? — воскликнула сотница.       — Ай-ай, зачем взятка? Подарок! — ласково поправили её. — А это — тебе!       И два крепких горца внесли ещё один кувшин таштиши, держа его за ручки с двух сторон. Впрочем, с кувшином этот сосуд роднила только форма. Объёмом он был с добрую бочку, а горлышко его доходило до плеча доставившим его рослым и дюжим ребятам. Сотница где стояла, там и села от такой неслыханной щедрости.       — Ты с этим зельем поосторожнее, госпожа, — подмигнула ей Миромари. — Таким количеством можно всю сотню напоить в хлам.       — Гм, ладно, я попробую что-нибудь сделать, дабы смягчить участь этих гуляк, — сказала Дума хозяину, сглотнув и облизнувшись.       Она оказалась достаточно разумной и твёрдой, чтобы не попасться в ту же самую ловушку. Долг уважения застолью она отдала, выпив всего одну маленькую чарку огненного зелья и закусив мясом и сыром.       Вскоре Миромари вновь сидела на ночном привале у костра. Повидаться с Миринэ перед отбытием в войско ей не дали, но и наказания никакого не последовало. Плечом к плечу с нею сидел Звиямба, который не смог выбраться на похороны друга, о чём очень сокрушался. Зато он славно повоевал, воздав за гибель Нугрура двумя дюжинами убитых им лично туркулов. А Миромари была рада застать воина с рысьими глазами живым и здоровым.       — Ну что, видела ты сестрицу нашего Нугики? — спросил тот, отхлебнув из фляжки глоток горячительного. — Она и правда так красива, как он рассказывал?       — Нет, — улыбнулась женщина-кошка. — Она гораздо лучше.       — Ух ты, — мечтательно протянул Звиямба.       — Ага, — вздохнула Миромари.       Друг протянул ей фляжку, но резкий запах таштиши вызвал у белогорянки тошнотворное содрогание. Ещё свежи в её печени были воспоминания о разнузданных возлияниях, которые приключились с нею в этом отпуске.       — Благодарю, брат, не сейчас, — отказалась она.

* * *

             — Не грусти, сестрица Миринэ, не плачь, — утешала семилетняя Сауанна. — Придёт за тобой твоя кошка, вот увидишь.       Это её девушка посылала к Миромари, чтоб позвать ту на свидание к водопаду. Сестрёнка с поручением справилась, и на сердце Миринэ обрушилось синеглазое, мурлычущее, чернокудрое счастье. Луна была свидетельницей тому, как женщина-кошка сказала те самые долгожданные слова... Всего лишь три слова, но каких!       Не рада была Миринэ этим словам из уст Энверуша, не трогали они её, не волновали душу, не заставляли сердце колотиться, кровь — приливать к щекам, а руки — холодеть от возбуждения. Напротив, на плечи девушки ложилось бремя грусти — оттого, что не сможет она ответить другу взаимностью и подарить ему счастье, которого тот жаждал и добивался.       Не знала Миринэ доселе, что такое любовь... Пустота стояла за стихотворными строчками, посвящёнными этим переживаниям, холостыми были слова, не прожитыми, не прочувствованными. Она лишь черпала вдохновение из того, что читала у других поэтов — ну, и немного своего воображения добавляла. Получалось красиво, но, увы — мёртво.       А сейчас не писалось ей... Теперь, когда её душа была переполнена, как налитый до краёв кубок, слова не шли на ум, и впустую жгла она масло в лампе, пытаясь создать что-то живое, дышащее, настоящее. «Ну что за ерунда творится? — хмурилась Миринэ и грызла перо. — Что со мной? Стихи всегда легко лились, а теперь я не могу выдавить из себя ни строчки».       Но когда обратилась она к другому предмету — ратному подвигу брата — в её голове и душе будто что-то щёлкнуло, и слова хлынули потоком. Он причинял боль, стеснял грудь, глаза Миринэ не просыхали, а буквы расплывались от падающих слёз. Она будто не чернилами писала, а своей кровью. Кровью Нугрура...       «Ты сама сможешь написать о брате наилучшим образом», — сказал Энверуш. Прав он был или нет, Миринэ пока не знала. Хорошо выходило или плохо? По той горячей, страстной силе, с которой её душа выворачивалась наизнанку во время творчества, она чувствовала: да, наверно, хорошо. Но это было содержание — то, что она вкладывала в свои слова. Перечитывая написанное, Миринэ мучительно сомневалась, настолько ли хороша форма у этого содержания, соответствует ли она ему, достойно ли выполняет свою задачу. Ей нужен был взгляд со стороны, взгляд поэта. Может быть, только Энверуш и смог бы должным образом оценить плод её стараний, но с ним она больше не разговаривала.       — Я, наверно, тоже хотела бы себе в супруги кошку, — сказала Сауанна. — А в Белых горах их ещё много?       — Не волнуйся, на всех хватит, — не удержалась Миринэ от смешка, смахивая с ресниц слезинки.       — А мы победим туркулов? Они не придут в наш дом? — хмурясь, задумалась вдруг девочка.       — Конечно, победим, — твёрдо сказала Миринэ, гладя сестрёнку по голове. — Они не придут, не бойся. Миромари этого не допустит.       Где сейчас сражалась синеглазая женщина-кошка? Думала ли она о Миринэ так же часто, как та думала о ней? Эти вопросы остались без ответа, потому что домой вернулся отчим и, как всегда, потребовал Миринэ к себе. Девушка торопливо сложила листки с поэмой о Нугруре и сунула себе в рукав, после чего направилась в большую гостиную.       Темгур, как обычно, грел руки у огня. Они у него почему-то всегда мёрзли, оттого он и любил протянуть их поближе к пламени, чтоб хорошенько прогреть все косточки. Кажется, у него болели суставы пальцев. Отчим считал себя неутомимым и непобедимым воином, а воина остановить могла только смерть. Признавать у себя человеческие слабости он стыдился, а уж такие, что говорили о признаках старения, и подавно. Он был ещё крепок в целом, а потому на такие мелочи, как суставы пальцев, не обращал внимания. Оружие он ещё мог держать, а это главное.       — Наполни мой кубок, — приказал он, когда Миринэ предстала перед ним.       Он вполне мог сделать это и сам: вино стояло на столике на расстоянии протянутой руки. Но девушка, зная его тяжёлый нрав, решила, что говорить ему об этом — себе же дороже, а потому послушно выполнила требуемое. Темгур пристально наблюдал за каждым её движением, словно желал найти изъян и придраться... Но Миринэ не уронила ни капли мимо, вся пьянящая виноградная влага попала в кубок в достаточном количестве. Сосуд наполнился почти до краёв, но в то же время его можно было поднести ко рту, не расплескав. Одним словом, безупречно.       — Прекрасна, как и мать, — проговорил Темгур, выпив половину единым духом. — Но во сто крат лучше. Другой такой женщины, как она, нет и не будет... Лишь ты превосходишь её, ты одна на всём свете.       Остаток вина в кубке он смаковал медленно, скользя взором по девушке. Миринэ старалась не смотреть ему в глаза, но чувствовала на себе движение этого взгляда, словно прикосновение жёсткой шершавой ладони.       — Ты, наверно, думаешь, что я был груб и неласков с твоей матерью, — осушив кубок и пальцем показав, что требует наполнить его снова, молвил Темгур. — Спорить не стану, может, я и не умею быть ласковым. Но я любил её!.. — Его глаза сверкнули, и одновременно с этой вспышкой огонь разгорелся ярче. Или Миринэ это померещилось? — Я любил её давно и безответно: она выбрала твоего отца. Уж чем он её так привлёк, не знаю. Уверен, что я был не хуже. Но кто вас, женщин, поймёт... Когда она осталась вдовой, я подумал: вот оно! Я сказал себе: «Путь свободен, Темгур, действуй!» Она согласилась стать моей женой... Но продолжала любить своего Алхада. Она молчала об этом, но всё было в её глазах. Она рожала дочерей — моих по крови, но даже они похожи на него! А ты — на неё... Ты одна из всех её детей похожа на неё.       Он выпил кубок до половины и жестом велел долить туда. Миринэ взяла кувшин, и в этот миг из её рукава выскользнули листки с поэмой. Шурша и покачиваясь в воздухе, как осенние листья, они опустились к ногам Темгура.       — Это ещё что за писанина? — нахмурился он. — Чьё-то любовное письмецо? Длинное, однако!       Миринэ, похолодев, хотела схватить листки, но отчим опередил её. Его рука жёстко, грубо сжала их, и они жалобно хрустнули в ней. Темгур поднёс поэму к глазам и принялся читать, а Миринэ стояла ни жива ни мертва.       — Хм, стихи, — хмыкнул отчим. — Признаться, я в этом ничего не смыслю, но тут упоминается твой брат... Твоего пера работа?       Горло Миринэ пересохло и слиплось, и она смогла только кивнуть. Она не сводила жадных, страдающих глаз со своего произведения, которое безжалостная рука Темгура мяла и тискала, и ей чудилось, что написанные кровью души строчки стонут от боли. А Темгур вдруг оскалился, смял листки в комок и швырнул его в огонь. Тот мгновенно вспыхнул и обратился в чёрный хрупкий пепел, а вместе с ним — и сердце в груди у Миринэ.       — Вздор, — бросил вслед сгоревшей поэме Темгур. — Туда этой писанине и дорога.       Хорошо, что у неё сохранились черновики... Темгур не задумывался об их существовании, а Миринэ предпочла защитить их покровом тайны. Не беда! Она всё перепишет заново, всё восстановит, и, быть может, это даже пойдёт поэме на пользу. Не исключено, что она найдёт какие-то другие слова — лучше, сильнее, ярче, правдивее. Ни единый мускул не дрогнул на лице девушки, и Темгур отметил её самообладание.       — И глазом не моргнула... Вся в мать! Ладно, ступай спать.       У себя в комнате девушка рухнула на стул у окна: колени подкашивались, как и всегда после разговоров с отчимом, но на сей раз эта опустошённость была куда больше, куда страшнее... Ещё не угасла лампа, при свете которой она поставила последнюю точку в поэме, но сам труд сгорел в огне. Да, она всё восстановит, но как больно было видеть его гибель!       — Сестрица Миринэ, на тебе лица нет! — подбежала Сауанна.       Другие сестрёнки уже улеглись спать, и только она дожидалась Миринэ.       — Отец ругал тебя? — спрашивала она, тревожно заглядывая старшей сестре в глаза. — Что он сказал тебе?       — Ничего особенного, всё как всегда, — едва слышно пробормотала девушка. — Он пил вино и говорил о матушке. Я просто устаю от разговоров с ним, вот и всё. Ничего, за ночь отдохну. Спи, моя родная, ни о чём не тревожься. Всё будет хорошо.       — Хочешь, я принесу тебе белогорского мёда с молоком? — предложила Сауанна, желая хоть чем-то услужить сестре, хоть чем-то порадовать. — Это поможет тебе уснуть крепче.       — Давай, пожалуй, — улыбнулась Миринэ одним взглядом: губы уже были не в силах шевелиться. — И себе возьми.       — Уж про себя-то я не забуду, будь спокойна, — засмеялась сестрёнка.       Чудесный белогорский мёд всколыхнул мысли о Миромари. Сауанна налила его в две плошки щедро, а молоко подогрела, и обе сестры принялись лакомиться тихорощенским сокровищем. Как Миринэ хотелось побывать в Белых горах, как её сердце рвалось туда, следом за Миромари!.. Наверное, небо там — цвета её глаз, и отражается оно в реках и озёрах, сверкающих на солнце.       Мёд и впрямь убаюкал Миринэ и успокоил, и во сне она бродила по прекрасным лугам, среди колышущихся цветов, а говорящие сосны звали её к себе — поесть земляники. На следующий же день она принялась переписывать поэму, попутно внося существенные правки. Работа спорилась, прерываться приходилось только на домашние обязанности. Ближе к вечеру Миринэ отправилась в гости к дяде Камдугу и там услышала радостные новости: туркулы отступали, а значит, до конца войны было рукой подать. Предвкушение скорой встречи с женщиной-кошкой наполнило сердце светом и радостью, и ноги девушки сами пустились в пляс. Дядя Камдуг считал, что неизбежную и близкую победу можно и нужно отметить прямо сейчас, и закатил весёлое застолье — вот на нём-то Миринэ и отвела душу, напелась и наплясалась досыта. Конечно, они помянули Нугрура, но память эта была светлой: душа брата летала орлом над горными шапками и радовалась, видя радость родных, а когда они плакали, печалилась.       — Будем радоваться, чтоб и Нугруру было хорошо, — сказал дядя Камдуг. — Это лучшее, что мы можем сделать. Нельзя скорбеть вечно.       И Миринэ соглашалась с ним всем сердцем. Вера в грядущую встречу с Миромари грела её ласковой зарёй, совсем не осенней. Над нею не властвовала земная погода, эта заря улыбалась и в дождь, и в холод, и в грозу; это был праздник, который Миринэ носила в себе всегда. Но беда грянула, когда она совсем её не ждала...       Ясным, но холодным вечером Темгур вернулся домой с каким-то особым, странным блеском в глазах. Подозвав к себе Миринэ, он объявил, что хочет сделать её своей женой.       — Мы не кровные родственники, хоть я и растил тебя, как дочь. Если бы я не был женат на твоей матери, можно было бы сказать, что мы совсем чужие друг другу люди. А это значит, что ты сможешь родить мне сына, о котором я так долго мечтал. Твоя мать не смогла подарить мне его, а ты сможешь, я верю!       — Отец, но... Это немыслимо! — вскричала девушка, ощутив в груди ртутно-тяжёлое, холодное, гадливое чувство. — Я всегда звала тебя отцом, пусть ты и не родной мне по крови. Как я могу назвать тебя мужем?!       — Ты никогда не видела во мне отца, — сказал Темгур, и огонь очага отражался в его глазах с какой-то горькой, сумасшедшей силой и страстью. — Ты всегда помнила и любила своего родного родителя, Алхада. Да, как и твоя мать! Она никогда не любила во мне мужа, а ты — отца. Я никогда не был счастлив и любим, но всегда думал, что и не нуждаюсь в этом. Я сам брал то, что мне нужно, не ожидая, когда мне это преподнесут. И я всегда добивался всего, чего хотел. И меня такое положение вещей устраивает. Устроит меня и твоя покорность. Тебе не обязательно любить во мне ни отца, ни мужчину. Так уж повелось в моей жизни, и пусть так останется до конца: мне не привыкать обходиться без взаимности.       Миринэ слушала его молча, с нарастающим потрясением. Перед нею был одинокий, ожесточённый, никем не любимый и, в сущности, несчастный человек, но давняя неприязнь ослепила её, не позволила ей разглядеть этого в нём раньше. После гибели родного отца всю свою дочернюю любовь она перенесла на дядю Камдуга, а Темгуру не досталось ни капли.       — Если бы ты позволял любить себя, разве бы мне пришло в голову обделить тебя сердечным теплом? — со слезами пробормотала девушка. — Но ты не подпускал к себе никого.       — Конечно, гораздо проще любить открытых, весёлых, добрых людей, — усмехнулся Темгур. — Их любить и легче, и приятнее. Но кому понадобится угрюмый ворчун, который делает вид, что ему самому никто не нужен?       — Я бы полюбила и угрюмого ворчуна, — сказала Миринэ, смахивая тёплые слёзы со щёк, — если б я знала, что ему так нужна моя любовь... Но никогда не поздно исправлять ошибки! Я готова полюбить тебя, как отца!       Усмешка растаяла на губах Темгура, его лицо снова стало жёстким, далёким, замкнутым.       — Я не хочу от тебя одолжений. И дочь мне не нужна, у меня их и так достаточно — целый выводок. Мне нужен сын, и ты мне его подаришь.       Его слова упали, как холодный топор, обрубив росточек чего-то тёплого, который проклюнулся было из души Миринэ. И всё в ней умерло.       — Но если ты так хочешь сына, почему бы тебе не взять в жёны любую другую женщину? — проронила она безжизненно.       Темгур, собравшийся уходить, обернулся в дверях. Его улыбка больше походила на волчий оскал.       — Любую?.. Нет. Мне всегда была нужна только твоя мать, но такой, как она, уже не будет. Есть только одна женщина на свете, которая лучше твоей матери — ты. До свадьбы я запрещаю тебе выходить из дома, даже в гости к дядюшке! А то знаю я тебя — вечно норовишь улизнуть!       Остаток вечера и ночь Миринэ провела в холодном оцепенении. Её будто горным льдом сковало — и мысли, и душу, и сердце занесло вьюгой. Но к рассвету тёплая путеводная звёздочка — Миромари — пробилась сквозь эту корку ясным острым лучиком и пробудила девушку. Сидеть, дрожать и ждать своей участи, как барашек, которого завтра зарежут? Ну уж нет.       Разумеется, она хотела отправиться к дяде Камдугу, наплевав на запрет выходить из дома, но наткнулась на заслон из охранников, которым было строго приказано не выпускать её. Ах, если бы она умела передвигаться через проходы, как женщины-кошки! Никто бы её не удержал. Подумав и обсудив это дело с сестрёнками, Миринэ додумалась до следующего. Они устроят небольшой пожар, но не в доме — дом поджигать жалко, — а в сенном сарае. Вся охрана кинется тушить огонь, и им станет не до Миринэ, а она в это время вырвется на свободу и доберётся до дяди Камдуга. Ну, а уж дядя что-нибудь обязательно придумает и защитит её.       Всё обмозговав и рассчитав, они взялись за дело. Изнутри поджигать не стали, вытащили несколько тюков сухой соломы и сена наружу и сложили что-то вроде внушительного костра: если бы заполыхал весь сеновал целиком, пожар мог получиться слишком большим и опасным. Пламя вспыхнуло быстро, дым повалил клубами, и охрана забегала с вёдрами и водой. С огнём справились, не дав ему распространиться на другие постройки, но когда охрана присела перевести дух, Миринэ уже и след простыл. В стойле отсутствовал её конь.       — Вот плутовка! — вскричали охранники. — Как пить дать, это она поджог и устроила, чтоб сбежать!       Но прежде чем они выудили из младших сестриц правду, Миринэ успела добраться до дяди Камдуга. Её юные сообщницы раскололись не сразу — тянули время, как могли.       — Неслыханное дело! — воскликнул дядя Камдуг, когда запыхавшаяся Миринэ рассказала ему всё. — Темгур, должно быть, тронулся рассудком, раз решил жениться на собственной падчерице! Ничего, доченька, не горюй. Я соберу старейшин, и они вынесут решение. Надеюсь, Темгур хотя бы отцов послушает и одумается. А пока оставайся у меня в доме, я не отдам тебя Темгуру, не бойся.       Взбудораженная, дрожащая Миринэ могла только измученно обнять дядю. Её тут же окружили заботой: накормили обедом, обласкали, подбодрили. Нервная дрожь девушки слегка улеглась, но она беспокоилась за сестриц: ох и влетит же им! И за поджог, и за её побег... А охранники уже кричали за воротами дома:       — Госпожа Миринэ, мы знаем, что ты здесь! Возвращайся домой, а то господин Темгур будет сильно гневаться!       — А нам его гнев не страшен, — ответил им дядя Камдуг. — Ступайте, ребятки, Миринэ останется здесь.       — Дядя Камдуг, не серчай, но мы обязаны вернуть Миринэ домой, — сказали те. — Даже если придётся применить силу.       — В доме достаточно мужчин, способных дать отпор, — спокойно отозвался хозяин.       У него было пятеро сыновей, трое из которых уже женились и жили своим хозяйством, но частенько бывали под родной крышей; дядя Камдуг всегда держал свои двери открытыми и для замужних дочерей с зятьями, и для прочих родичей. Сейчас в доме насчитывалось одиннадцать взрослых мужчин и два мальчика-подростка, и все они вышли навстречу людям Темгура, вооружённые кто охотничьим копьём, кто кинжалом, кто просто острым колом или дубинкой, а у кого и лук со стрелами имелся. Сам дядя грозно, решительно и непоколебимо стоял посередине, опираясь на крючковатый посох, которым он порой пользовался при ходьбе. Внутри этого посоха был искусно спрятан клинок. Вся большая, дружная семья сплотилась вокруг Миринэ, дабы не дать её в обиду.       — Дядя Камдуг, мы не хотим устраивать бойню, лучше отдай Миринэ миром, — увещевали дружинники Темгура.       Тот оставался непреклонен.       — Вот и не устраивайте — уходите. Миринэ останется здесь.       Дружинники мялись у ворот, не решаясь начинать кровопролитие. Дядю Камдуга они хорошо знали, не так давно ездили с ним за телом Нугрура... И вот теперь — поднимать на него и его семью руку?       — Хорошо, мы уйдём, — сказали они наконец. — Но когда вернётся господин Темгур, он может отдать приказ, которого нам нельзя будет ослушаться.       — Вот когда он вернётся, тогда и поговорим, — невозмутимо молвил дядя Камдуг.       Они ушли, а семейство дяди вернулось к своим делам как ни в чём не бывало. Миринэ трясло мелкой дрожью: из-за неё едва не началась резня... Мужчины стояли друг напротив друга, готовые схлестнуться, и только какое-то чудо удержало их от схватки.       — Дядя Камдуг, я не хочу ничьей гибели, — со слезами обняв хозяина дома, пробормотала девушка. — Я лучше вернусь домой...       — Ничего, милая, не робей, — сказал тот, поглаживая её по спине и плечам. — Всё обойдётся, вот увидишь. Не будем терять времени, надо собрать старейшин и как можно скорее вооружиться их решением против этой неуместной и непозволительной свадьбы.       Оставалось уповать на ещё одно чудо — чтобы Темгура что-нибудь как следует задержало.       И чудо случилось. Темгур к вечеру так и не появился, а потом стало известно, что его не будет дома целую неделю — какие-то непредвиденные важные дела вынуждали его уехать. За это время дядя Камдуг успел собрать старейшин и объяснить им суть вопроса. Степенные старцы рассудили: такой брак не должен заключаться.       Миринэ от всех этих переживаний прихворнула. Озноб и слабость охватили её, а чудодейственный белогорский мёд, как назло, остался дома. Её лечили, как умели, травяными снадобьями, но это слабо помогало. Чтоб хворь покинула её тело, требовалось восстановление душевного покоя — так рассудил мудрый дядя Камдуг, и девушка чувствовала его правоту. Но кто кроме Миромари мог принести её душе покой и счастье? Где же синеглазая кошка, когда же она вернётся? От тоски по ней гордые очи Миринэ украдкой мочили подушку слезами — когда никто не видел.       «Возвращайся скорее, радость сердца моего, — посылала девушка в небо отчаянную мольбу, и та чёрной ласточкой летела далеко-далеко — туда, где сейчас, должно быть, сражалась женщина-кошка. — Нет мне без тебя жизни...»       Миринэ была охвачена жаром и тяжкой головной болью, когда наконец вернулся Темгур. Она слышала голос отчима у ворот, требовавший отдать её ему, и сжималась в больной, измученный комочек.       — Да будет тебе известно, что старейшины наложили запрет на этот брак, — объявил дядя Камдуг, не пуская Темгура даже на порог дома. — То, что ты задумал, немыслимо и нелепо, а потому непозволительно!       — Да плевать я хотел на старейшин! — крикнул Темгур. — Я здесь власть, я! И закон — тоже я. Что хочу, то и делаю, на моей стороне сила. У меня — воины, у меня — оружие, я и прав. И никто мне не указ!       — Если для тебя даже слово отцов ничего не значит, дрянь ты, а не человек, — сказал дядя Камдуг. — Ни одного друга не останется у тебя, никто не примет тебя в своём доме и не подаст руки. Ты или безумец, или мерзавец, от которого отвернутся все, кто когда-либо знал тебя. Власть у того, кого уважают, а к тебе уважения быть не может.       — Власть у того, кого боятся! — залаял жутким смехом Темгур. — О каких друзьях ты говоришь, Камдуг? У меня их отродясь не было — и ничего, как-то обходился без дружбы и многого добился в жизни!       — Зря ты так думаешь, Темгур, — с глухим рокотом печали и негодования молвил дядя Камдуг. — Всё, что люди делали для тебя, они делали не из страха перед тобой, а по своей доброй воле. А добивался ты своих целей хитростью, изворотливостью и кривдой, нет света и благородства в твоей жестокой душе. Это давно было видно, но люди до последнего давали тебе возможность показать себя с хорошей стороны, верили и помогали тебе. Они заранее считали тебя достойным человеком, но ты не заслужил чести считаться таковым, не оправдал доверия. Больше его не будет. Что ж, если ты не уважаешь решение старейшин, мы обратимся к самому князю Астанмуру, чтоб он тебя приструнил! Найдётся на тебя управа.       — Князю сейчас недосуг, да и в чужие семейные дела он вмешиваться не станет. Довольно болтовни! — Темгур хотел возвысить голос до громового рёва, но недоставало ему благородной мощи — вместо львиного рыка получался хрипло-басовитый собачий брёх. — Отдайте Миринэ по-хорошему, иначе прольётся кровь!       Прихрамывая на своей деревянной ноге, дядя Камдуг вышел вперёд. Все мужчины его семьи спокойно и твёрдо ждали, готовые сражаться, и мгновения дрожали в воздухе, звенели тетивами, стонали натянутыми струнами нервов.       — Ребятки, — обратился дядя к дружинникам Темгура. — Неужели вы готовы лить кровь по приказу этого бесчестного человека? То, что он творит — зло, но я верю, что многие из вас оказались на его стороне по ошибке и заблуждению. Неужели вы согласны с ним? Или вам всё равно, и вы готовы убивать любого, на кого он укажет? Он платит вам, но деньги решают не всё.       — Хватит болтать, старик, — крикнул ему кто-то из тех, к кому его слова были обращены. — Отдавай девчонку, или вам всем конец!       — А вот ты выбрал этого человека господином сознательно, — сказал дядя Камдуг. — А значит, ты — такой же, как он. Подобное притягивается к подобному.       Больше Миринэ не могла смотреть на это, прильнув горящим лбом к окну. Она не могла допустить кровопролития. Охваченное жаром и лихорадкой тело плохо повиновалось, шаталось от стены к стене, ноги отказывались её нести и подкашивались, но Миринэ шла — падала, поднималась, но шла, держась за стены.       — Не надо, — прохрипела она, уцепившись за косяк открытой двери. — Не надо убивать друг друга из-за меня, я не стою того!..       — Детка, иди сейчас же в дом! — вскричал дядя Камдуг, обернувшись и сверкнув глазами.       — Нет, дядя... — Собрав остатки сил, Миринэ отпустила косяк и сделала несколько шатких шагов вперёд. — Если прольётся кровь, я не смогу жить с этим бременем на душе.       Всадники, факелы, частокол конских ног — всё сливалось перед её глазами в тошнотворную круговерть. Где-то там был Темгур, но она не различала размытых лиц. Силы иссякли, и она осела наземь, вцепившись раскрытыми пальцами в прохладную, сырую землю двора.       — Я возвращаюсь, — сказала она. — Не надо жертв ради меня.       — Благоразумное решение, — сквозь звон в ушах послышался голос отчима совсем рядом с ней.       Её подхватили и понесли, потом была тряска, скачка — всё смешалось в болезненном бреду.

* * *

      Водопад Тысяча Радуг переливался в солнечных лучах, полностью оправдывая своё название: многоцветное сияние раскинулось над ним арками воздушных ворот — ворот в счастье...       Подставляя лицо шальной игре солнечных зайчиков, Миромари окидывала ищущим взглядом окрестности. Зов любимого голоса привёл её сюда, и в нём слышалась такая тоскливая мольба, что сердце женщины-кошки рвалось из груди от тревоги.       «Миринэ! Где ты, радость моя?»       Лёгким ветерком коснулся её щеки ответ:       «Здесь...»       Девушка сидела на земле с непокрытой головой, в одной лёгкой сорочке, и чёрная коса лежала своим шелковистым кончиком в траве. Белогорянку поразила бледность её щёк и голубые измождённые тени под глазами; бесконечная усталость и мука лежала на светлом юном челе Миринэ. Кинувшись к девушке, Миромари с нежным беспокойством приподняла её лицо, ощупала. Лоб красавицы горел сухим жаром.       «Да ты захворала, милая! Что с тобой?»       В глазах Миринэ мерцала тоска.       «Я так жду тебя, Миромари, свет души моей, — прошелестели её пересохшие губы. — Возвращайся скорее, спаси меня, укради меня!»       «Что? Что стряслось, ладушка моя?»       Женщина-кошка легонько встряхнула девушку за поникшие плечи, прижала к себе, и болезненно горячие руки Миринэ поползли вверх, обвивая её шею кольцом слабых объятий.       «Мой отчим обезумел, он хочет жениться на мне, — зашептала она, щекоча острое ухо кошки прерывистым, горячечным дыханием. — Он хочет, чтоб я родила ему сына... Дядя Камдуг попытался меня защитить, но тщетно... Отчим не признаёт даже решения старейшин, никто ему не указ. Я не хочу, чтобы лилась кровь моих родичей из-за меня! Помоги, Миромари, сделай что-нибудь... Только на тебя моя последняя надежда... Возвращайся...»       «Я не отдам тебя этому мерзавцу! — вскричала белогорянка, у которой от услышанного дух перехватило, а сердце тяжко набухло горячим гневом. — Ты моя, слышишь? Ты — моя лада, моя судьба, я знаю это. И никто не посмеет отнять тебя у меня!»       Глаза Миромари распахнулись навстречу ночному небу, усеянному звёздами. Костёр потух, дотлевая угольками, Звиямба похрапывал рядом. Война подошла к концу, туркулы спешно грузились на свои корабли и отплывали за море, восвояси — те, кто успел. Ну, а кто не успел, тот сложил голову на солнечногорской земле, удобрив её своей кровью, чтоб обильнее плодоносили виноградники.       Отзвуки сна щекотали душу крылышками мотыльков, теребили женщину-кошку за уши, звали, шуршали: «Спеши, спеши... Спаси, спаси!» Отхлебнув целебной воды из фляжки, Миромари перевела дух. Мускулы ещё гудели после недавнего боя: они гнали туркулов, а те улепётывали, отбиваясь. Натруженное в битве, гудящее тело просило отдыха, но Миромари преодолела усталую тяжесть и оторвалась от земли, пружинисто выпрямившись и устремив лицо к звёздам. Никакая усталость не оправдывала промедления: Миринэ была в беде.       Шаг в проход — и женщина-кошка очутилась во дворе знакомого дома. Из распахнутой настежь двери струился свет, который озарял две сражающиеся фигуры. В одной из них Миромари узнала Темгура, а его противником был Энверуш. Решив, видно, что он и один в поле воин, парень бросил вызов этому матёрому волку, дабы вырвать Миринэ из его лап.       Седоглавый и молодой воины бились яростно, ни один не уступал в силе и ловкости. Голова Темгура серебрилась инеем, больные суставы пальцев опухли, но в бою он был всё ещё хорош. Он наносил такие удары, что Энверуш еле отбивался. Седеющим волком Темгур бросался на него, отстаивая своё право сильного и защищая своё место под солнцем.       — Я сам расправлюсь с этим щенком! — крикнул он своим людям, которые спешили к нему на помощь.       Нога Энверуша подвернулась, и он пошатнулся. Темгур мгновенно воспользовался этим и нанёс ему удар кинжалом в бок. Кровь обагрила светлый кафтан молодого воина, и он упал, хрипя и корчась. Над его жизнью нависла смертельная угроза: клинок пробил печень.       — Ну вот и всё, — ухмыльнулся Темгур, торжествуя над поверженным противником.       Однако рано он праздновал победу: из сумрака ему навстречу шагнула женщина-кошка с обнажённым белогорским мечом.       — Ещё не всё, Темгур, — сказала Миромари.       Тот остолбенел на миг от удивления, и белогорянка воспользовалась этим замешательством, чтобы влить целебный свет Лалады в рану Энверуша, пока не стало слишком поздно. Сердце горько стучало: только бы не опоздать... Только бы не получилось, как с Нугруром! Но она успела как раз вовремя. Смертельная дымка рассеялась в открывшихся глазах поэта-воина, и он с удивлением узнал Миромари, склонившуюся над ним.       — Ты? — пробормотал он бескровными губами.       — Любишь ты всё-таки нарываться, — усмехнулась та. — Ничего, жить будешь.       Однако Темгур уже опомнился и отдал приказ своим людям:       — Взять её!       — Что, побоялся один на один со мной сразиться? — рассмеялась белогорянка, исчезая в проходе.       Сколько дружинники Темгура ни старались, они не могли схватить женщину-кошку: та двигалась слишком быстро, ныряя из прохода в проход. Но их было много, а она — одна, и приходилось ей весьма туго. А Темгур кричал:       — Убейте проклятую кошку! Она не нужна мне живой!       Неизвестно, чем бы эта схватка кончилась, если бы за воротами не заплясали огоньки — приближающиеся факелы. На помощь спешил Камдуг, собравший всех способных сражаться мужчин своего семейства, но и это было ещё не всё: следом скакали воины в шитых золотом кафтанах — двенадцать или четырнадцать всадников. Звякала богатая сбруя их коней, чернели пышные барашковые шапки, сверкали обнажённые сабли.       — Темгур, именем князя Астанмура приказываю тебе остановиться! — крикнул один из них — судя по всему, старший в отряде, стройный и осанистый, восседавший в седле величаво и прямо. — Его светлость призывает тебя к порядку. Прими решение старейшин, как тебе и надлежало сделать с самого начала. Ещё не поздно признать свою вину и раскаяться в проявленном тобой неуважении к закону. В этом случае ты будешь прощён, и твоим людям тоже ничего не будет. Но если ты продолжишь упорствовать, согласно приказу его светлости ты будешь взят под стражу и предстанешь перед суровым, но справедливым судом!       Дружинники Темгура, видя, что дела господина плохи, да и им самим грозит беда, предпочли сдаться. Темгур, по-волчьи оскалившись, метался по двору обложенным зверем, но то и дело натыкался на княжеских воинов, словно бы выраставших перед ним из-под земли.       — Вот видишь, Темгур, нашлась на тебя управа, — опираясь на с виду мирный, а внутри грозный и смертоносный посох, сказал Камдуг. — Ты возомнил, что можешь безнаказанно вытворять что угодно, но твоя власть не безгранична. Князю Астанмуру не всё равно, какие люди ему служат. Ведя себя недостойным образом, ты позоришь и его самого!       — Его светлость сам разберёт это дело, — сказал старший княжеского отряда. — Всех, кто здесь присутствует, попрошу никуда не уезжать и не скрываться в ближайшие десять дней — до приезда его светлости. Это касается и нашей белогорской гостьи... — Княжеский посланник озадаченно вскинул брови, осматриваясь. — А где она? Вечно эти кошки как сквозь землю проваливаются...       — Думаю, долго искать её не придётся, — усмехнулся Камдуг в усы.       Миромари устремилась к той, ради кого она сюда и примчалась. Она склонилась над Миринэ, которая лежала на одре болезни в тонкой вышитой сорочке — той самой, какая была на ней во сне женщины-кошки. Хворь заострила её прекрасные черты, а её грудь еле вздымалась: казалось, даже тяжесть косы, что покоилась на ней, была для неё слишком обременительна.       — Ты вылечишь Миринэ? — спросила Сауанна, глядя на белогорянку вопросительно-серьёзно и строго из-под сдвинутых бровей.       — Сейчас попробуем, — улыбнулась Миромари.       Золотой сгусток света из её ладоней проник в грудь девушки, за ним — ещё один и ещё... Женщина-кошка вливала в неё всю свою нежность, всё живительное тепло Лалады, всю силу Белых гор. Ресницы Миринэ дрогнули и поднялись.       — Миринэ, сестрица! Как ты себя чувствуешь? — сразу кинулась к ней девочка.       — Погоди, ей надо ещё немного времени, чтобы совсем поправиться, — мягко молвила Миромари. И, прильнув губами между бровями своей избранницы, шепнула: — Я с тобой, моя горлинка. Всё хорошо.       — Миромари, — пролепетала та.       Её голос звучал ещё слабо и чуть слышно, но в нём дрожала робкая радость, а взор из-под полуприкрытых век туманился влагой. Женщина-кошка дыханием и поцелуями осушала её намокшие ресницы.       — Ну-ну, ладушка... Всё, всё. Никто тебя не обидит, с Темгуром мы сладили. Война вот-вот кончится — да что там, уже, считай, кончилась. И теперь нас с тобой уже ничто не разлучит.       Она бережно приподняла любимую и чуть покачивала в объятиях.       — Мне приснился сон... Будто мы с тобой у водопада Тысяча Радуг, — проронила Миринэ, успокоенно закрывая глаза и прильнув головой к плечу Миромари. — Я так хотела, чтобы ты пришла... И ты пришла! Как мне сейчас хорошо...       — И мне виделся тот же самый сон, милая. И ты была в нём. — Женщина-кошка до мурашек наслаждалась живой, тёплой тяжестью её тела в своих руках — каждым мурлычущим мигом этого ощущения, каждым биением сердечка своей лады, которое выжило и не остановилось. — Мы, дочери Лалады, умеем проникать в чужие сны. Нас с тобою связывает ниточка любви, поэтому и у тебя открылась эта способность. Как говорится у нас в Белых горах, с кем поведёшься, от того и наберёшься.       Посланцы князя остались в доме Темгура, чтобы следить за порядком вплоть до прибытия его светлости. Миромари почти ни на миг не отходила от своей бесценной Миринэ, и никто им быть вместе не препятствовал. Уже на следующий день девушка чувствовала себя почти здоровой, и они с женщиной-кошкой гуляли в саду. Когда Миринэ, погрозив кому-то кулаком, со смешком утянула возлюбленную вглубь сада, та, проследив направление её взгляда, заметила в окнах дома исполненные шаловливого любопытства личики сестрёнок. Самой шустрой и предприимчивой из всех младших девочек была Сауанна. Ей очень хотелось попасть в Белые горы и найти там себе супругу-кошку.       — Кто знает, может, и впрямь твоя судьба лежит в наших краях, — улыбнулась Миромари.       Энверуш, получивший исцеление светом Лалады, тоже быстро поправился. Он долго хмурился и молчал, долго думал, но потом всё-таки принял протянутую ему руку женщины-кошки, которую он отверг когда-то. Миромари повторила слова, сказанные ею ранее:       — Ну что, братец, мир?       Тот, крепко пожав ей руку и глядя в глаза, кивнул:       — Мир.       Вскоре прибыл князь Астанмур — рослый, широкоплечий человек лет сорока с величавой осанкой, сверкающим орлиным взором и гордыми, внушительными дугами густых бровей. Его сопровождала довольно многочисленная свита. Темгуру пришлось разместить всех в своём доме. В первый день его светлость не приступал к разбирательству — отдыхал с дороги. Потом он вызывал к себе всех участников дела — кого-то по отдельности, кого-то вместе. Старейшин он принял в первую очередь, и седобородые горцы остались очень довольны его любезным и почтительным обхождением. Князь являл собой пример для своего народа — и для некоторых зарвавшихся и распоясавшихся подданных в том числе.       Миромари и Миринэ он вызвал вместе.       — Стало быть, вы хотите связать свои судьбы? — молвил он благосклонно. — Что ж, я не буду препятствовать вашему счастью. Желаю вам прожить в любви и согласии многие годы.       Миромари удостоилась от него особой награды — солнечногорской сабли в богатых ножнах и с усыпанной драгоценными камнями рукояткой. У женщины-кошки с собою было белогорское оружие — кинжал и меч. Последний она и преподнесла князю.       — Моя тётя — белогорская оружейница, — сопроводила она подарок пояснением. — Этот клинок — работа её искусных рук.       Метебийский владыка принял дар учтиво и со сдержанной, степенной благодарностью, но от Миромари не укрылся воодушевлённый блеск его глаз. Князь много слышал о белогорских клинках, видел их в деле и был рад заполучить таковой.       Выслушал князь и самого Темгура. Тот был, как всегда, угрюм, но как будто смирился и признал вину.       — Ты бросил на себя заметную тень своим поступком, — заключил Астанмур. — Пройдёт немало времени, прежде чем я снова смогу убедиться, что тебе можно доверять. И тебе придётся основательно потрудиться, чтобы вновь заслужить моё доверие, а главное — доверие и уважение людей.       — Я понимаю это, мой господин, — сказал Темгур. — И приложу все усилия, чтобы очиститься в твоих глазах.       Раскаялся ли он искренне или только изображал смирение? Этого никто не знал, ибо душа Темгура всегда была тёмным омутом для всех. Как бы то ни было, после отъезда князя между ним и Миринэ так и не наладились тёплые отношения — казалось, пропасть отчуждения стала только глубже и холоднее. Девушка поначалу не теряла робкой надежды стать для него дочерью, но Темгур ответил со своей обычной жёсткостью:       — Я не нуждаюсь ни в твоём сочувствии, ни в милосердии, ни, тем более, в жалости. Ты уже отрезанный ломоть и доживаешь в этом доме последние дни; иди к своей кошке, держать тебя я не стану. На свадьбе вашей позволь мне не присутствовать, у меня много более важных дел. Желаю счастья и всех благ. Больше мне нечего тебе сказать.       Миромари сказала опечаленной избраннице:        — Не всякую ожесточённую душу можно смягчить, ладушка. Быть может, разумнее всего оставить человека в покое, если он не желает сближения. Не забывай, у тебя есть кого любить дочерней любовью: это твой замечательный дядя Камдуг.       Взыскания за отлучку со службы везучая белогорянка снова не получила: сам князь Астанмур милостиво позволил ей сослаться на его особу и дал оправдательную грамоту. Война закончилась поражением туркулов и изгнанием их с Солнечногорской земли. Вскоре Солнечные горы принимали в гостях княгиню Огнеславу со Старшими Сёстрами, и те обсуждали с князьями-горцами условия взаимовыгодного сотрудничества и союзничества.       Когда волшебное колечко было готово, Миромари надела его на палец избраннице.       — Держись за мою руку и шагай следом. Через миг мы окажемся в Белых горах, и ты познакомишься с моими родичами. Ты им понравишься, не волнуйся.       Днём ранее её недоумение по поводу отсутствия знака-обморока разрешилось: Миринэ рассказала, что тот всё-таки был, но прошёл незамеченным кошкой.       — Когда я тебя в первый раз увидела, я еле до кухни добежать успела. Вот там-то меня и накрыло слабостью, и я растянулась на полу. Так это оно и было, то самое знамение?       — Да, — рассмеялась белогорянка с радостным облегчением. — Оно самое.       Впрочем, она и так крепко верила в душе, что Миринэ — её ладушка. Они вместе шагнули в проход, и по другую его сторону их встретил заснеженный сад. Девушка тут же съёжилась от холода, и женщина-кошка укутала её своим плащом — впрочем, уже через мгновение они вошли в домашнее тепло. Топилась печка, матушка ставила тесто для пирога, а при появлении Миромари радостно воскликнула:       — Боровинка, ты ли это?       Первые ниточки седины серебрились в тяжёлом узле её кос, прятавшихся в жемчужной сетке-волоснике, но лицо по-прежнему сияло молодостью.       — Я, матушка Дарёна, кто ж ещё? — засмеялась кошка. — А где матушка Млада?       — Она на озеро отправилась — рыбки свежей для пирога добыть, — ответила родительница, с доброжелательным любопытством поглядывая на девушку. — А это кто с тобой пришёл?       — Матушка, познакомься: это моя невеста Миринэ, — торжественно молвила Миромари или, как её звали на родине, Боровинка. — Она родом из Метебии, страны в Солнечных горах. Она пока не знает нашего языка, но быстро научится.       Матушка Дарёна вытерла руки передником, подошла и сердечно поцеловала красавицу в обе щеки. Окинув искрящимся теплотой взором обеих влюблённых, она с улыбкой проговорила:       — Ну, вот и ты у нас остепенилась, Боровинка. На очереди твоя сестрица Милунка.       Женщина-кошка, обняв смущённую и ничего не понимающую Миринэ за плечи, сказала ей:       — Это моя матушка Дарёна, знаменитая белогорская певица. Скоро ты и прочих моих родичей узнаешь: мою вторую матушку Младу, сестриц моих, мою тётушку Горану с Рагной, Шумилку и Светозару с их супругами и детьми — всех-всех! Семья у нас большая и дружная — совсем как у твоего дяди Камдуга.       Знакомство двух больших семейств вскоре состоялось. Сперва белогорские жительницы посетили хлебосольный дом дяди Камдуга, а когда были готовы кольца, солнечногорская половина новоиспечённой родни побывала в Кузнечном. Свадьба была назначена на весну, а пока две семьи навещали друг друга, состязаясь в гостеприимстве, щедрости и радушии. Впрочем, состязание окончилось ничьей: обе стороны оказались вполне равными.       За зиму перед свадьбой Миринэ окончательно восстановила свою поэму о брате. Она существенно переделала её и расширила, и у неё на родине её прочли многие. После перевода познакомились с этим произведением и в Белых горах. Забегая вперёд, скажем, что Миринэ продолжила заниматься творчеством и стала одной из немногих солнечногорских женщин-поэтов — по крайней мере, из тех великих и известных, чья слава не меркнет в веках, и чьи строчки перечитывают и изучают потомки спустя столетия.       Весной, среди белоснежного буйства цветущих садов, Миромари-Боровинка и Миринэ стали супругами перед лицом Лалады и людей. Звиямба оставил военную службу и женился. Энверуш пока ходил в холостяках, но, говорят, начал задумываться о семье. Мечта Сауанны побывать в Белых горах сбылась, но вот кого судьба готовила ей в супруги — это предстояло узнать лишь через несколько лет.       А на тихорощенской земле подрастали виноградные лозы, доставленные из Метебии. Круглогодичное тепло и плодородие этого светлого белогорского уголка создавали прекрасные условия для роста и вызревания тяжёлых, сладких гроздей, а садовая волшба позволила получить первый урожай уже через год после посадки. Так кроме мёда и сосновой живицы в Тихой Роще появился ещё один целебный дар — вино. У душистого тихорощенского винограда ощущался особый, солнечно-земляничный привкус, а напиток из него не вызвал похмелья и обладал такими же лечебными свойствами, как мёд и вода из Тиши.