Ведьма

Артур «Я держу тебя в ПАМЯТИ — это моя ТЮРЬМА… …Это смех через наспех залатанную АОРТУ… Я почти не боюсь, потому что потом ЗИМА… А зимой НИЧЕГО НЕ БОЛИТ — ЗАМЕРЗАЕТ К ЧЁРТУ…» Слова-паразиты, проникшие непонятно как и когда в мозг, множились и третировали извилины, выбирая для этого наиболее «неподходящие» моменты и ситуации в которых я был особенно уязвим — на совещании, в бане, с любовницей. За карточным столом. Пронизывали меня насквозь иглами — «Это нежность ладони, врезающейся в стекло…» Пугали полунамеками, в которых я силился разобраться, чтобы выстроить защиту из пульсирующих в подушечках пальцев остатков былых сил — «Саркофаг»? «Звездные врата»? Кто объявил мне войну? Охота? На меня? Бесполезную рухлядь, ушедшую от дел по причине, — я горько усмехнулся, — поклонения золотому тельцу, который застил мне разум, превратив сначала в своего раба, а потом выжав и поимев в… оболочку от презерватива. На шее которого затянулась петля: налоговая, финпол, меня банально подставляли мои же «друзья», а я не видел, не желал замечать, подсев на очередное развлечение — зеленое сукно… Я держал оборону, отбиваясь от наваждения, прячась за сухими колонками цифр и аналитикой сложных расчетов, но к своему ужасу, вставшими дыбом волосками на груди, с каждым днем все больше и четче ощущал надвигающуюся катастрофу. Чужое отчаяние проедало во мне дыру, роняя пыльцу токсичной бабочки-златоглазки, убеждая не обращать внимание на предупредительную окраску умоляло взять на руки. А лучше пустить в постель. Я живо представил последствия: через лопнувшую кожу начнет кусками отваливаться мясо, вылезут волосы, отслоятся ногти, и сам я буду расплавлен, переварен и заживо съеден, если только поддамся на этот нежный мурлыкающий экстрим. Я оглядывался по сторонам, мне мерещилось, что за мною следят. Видения, голоса, ощущение чужого присутствия, наблюдающий за мной пристальный взгляд предвестником белой горячки и обитой звукоизоляционным материалом палаты на одного. «Я держу тебя в памяти (ты так давно живешь, Что мерцающий пепел как небо висит над нами). Я, почти не дыша, унимаю дрожь. На бумажной ладони храня тебя будто пламя…» Что это, если не боевая магия? Угроза — …И будешь ты у меня мерцать радиоактивными осадками, тем, что от тебя останется. Ну если, конечно, там хоть что-то останется… на похоронить. Слишком многим я нынче задолжал. И белым и черным, и врагам и друзьям и конкурентам. Не дождетесь. О себе я позабочусь сам. Я выпил очередную чашку ядовито-черного кофе и от нечего делать перевернул ее донышком вверх, попытавшись прощупать ситуацию. Ноль. Все что у меня было я банально проебал. Я не то что не могу увидеть числа, которые выиграют в казино, я не могу погоду на завтра предсказать. Видать действительно Дар, который я неожиданно обрел семь лет назад, поймав рукой на собственной свадьбе шаровую молнию, испугавшись до жути за присутствующих рядом людей, больше чем за свою жизнь, так же внезапно и исчез, обидевшись, что я использую его не по назначению. Для себя. А ведь было время, вооруженных заточками зеков взглядом усмирял и воду в кислотный раствор превращать мог усилием воли. «Кокон» энергетической защиты выстраивал такой, что рядом всех сбивало с ног. Да… в разведке было хорошо, там чувствовал себя нужным. Людей под завалами искал, бандитов обезвреживал, ракеты противника сбивал. А потом… Легкие деньги. Казино. Бизнес на том, что лучше всего продается — сигареты и алкоголь. Не потрудившись посмотреть, что там напророчила ему кофейная гуща, человек расплатившись встал из-за стола и пошел в сторону табло, приглашавшего его пройти на посадку. Голос настойчиво пилил мозг… Он звал. И человек устав сопротивляться, поддался. — Бери. Я твой.

***

Самолет ожидаемо не разбился. Хотя, среди практикующих черную магию, бытует мнение, что есть грехи, с которыми лучше не лететь. Но тут уж как говорится, бывают факторы и покруче косяков одной никчемной человеческой жизни. Например, полный борт святых. Спускаясь по трапу человек прищурившись посмотрел на неспешно кружащийся хлопьями снег и подумал о том, что, наверное, все же не зря прилетел в этот город. Семь лет он тут не был. Долгих семь лет. Родина — не пустой звук. А память… — это действительно тюрьма для воспоминаний и для того что не сбылось. Он согнал с рукава особо назойливую снежинку — да и не имело право на «сбыться» — читалось на его упрямом, хмуром лице. И все же… Перед тем как умереть, ему хотелось… Ностальгия. Блин. Человек не стал ждать багаж, все, что было у него, уместилось в портмоне. Карточки к заблокированным счетам, паспорт, повестка в суд, ключи… от квартиры, которой нет. Расписки… Еще вчера он боролся. Притворялся, хитрил, лгал, унижался, упрашивал, требовал, угрожал, разве что в ногах не валялся. До этого он как-то не дошел: то ли гордость не позволяла, то ли понимал, что все равно ничего не добьется. Вчера, да и сегодня утром, он еще на что-то рассчитывал. На кредиторов, что подождут, на должников, что отдадут долги, на… На то, что Дар вернется он не надеялся, он и так его слишком долго эксплуатировал не по делу, так что тут без обид, тут было по чесноку. А потом насмешливым откровением пришло это: «…Будто рыба, безмолвно, в наполненной пресной склянке, что поставили прямо на берег родной реки. Я стряхну со стекла его, но не коснусь руки. Я смотрю, как ссыхается пепел на каждой ранке». И он понял — пора. Пришло время. Тот, кто охотится на него, подобрался совсем близко.

***

Он ловил ладонями снег. И чувствовал, что одной ногой уже в другом мире. И там тепло. И надежно. Смерть. Что может быть проще. Ни обязательств тебе, ни проблем. И главное сам, а не конкурент-боевой маг, не вездесущий голос, что звучал все настойчивей, пугая картинами страшных кар и мучений. Человек, сунув руку в карман, не вынимая пересчитал мелочь. Разочарованно оглянулся через стекло на автомат с кофе, обманувший его ожидания запредельными ценами, и минуя стоянку такси, дезориентировано бубня себе под нос, покинул территорию аэропорта: — И надо было лететь? На хуя спрашивается? Можно было и в Москве нажраться горькой и сигануть с моста или в Питере, например. В Питере мосты красивее, нет, меня домой понесло. В Казань… Почему не в Париж автостопом? Я в Париже никогда не был. Зачем… Да теперь и незачем. Кто-то притормозил. Кто-то его подвез. Кого-то он поблагодарил… Он брел по проспекту, пиная ногами снег и разглядывая украшенные к Новому году перемигивающиеся гирлянды витрин. — Красивая жизнь. Только не для меня. «Спорят американец, француз и русский, у кого хуже похмелье было. Американец: — Просыпаюсь утром в машине посреди пустыни, ни людей, ни дорог, а водить не умею… Француз: — Это че!!! Вот я проснулся, а вокруг голые девушки, а я гей убежденный… Русский: — Просыпаюсь я в мусорном баке голый, на животе ворона сидит и причиндал мой дербанит, а у меня от сушника язык к нёбу так прилип, что даже КЫШ сказать не могу…» Для кого анекдот, а для меня так состояние души на сегодняшний день. Споткнулся взглядом о чувака из своего прошлого, который старательно намывал пол. «Бедолага. Так и не сумел в этой жизни ничего добиться. Модельер… Господи, это я сейчас о чем? Я, что ли, пример? У этого вот работа. Полы моет. Полы моет… Полы моет?! О! Значит, деньги есть. И да, мне не стыдно, я везде уже попал. Подумаешь, сто долларов займу. Да у него, наверное, и нет столько». Но человек уже стучал по стеклу монеткой, привлекая внимание того, кто был внутри. И да, это не лечится. Казино. Зеленое сукно и предсказуемо я попадал. — Не открывай мне дверь. Ради всего святого. Не открывай! Леша Нельзя недооценивать роль черных чулок в жизни. Женщине в чулках никогда не скажут: «Пельмени пересоленные!» Если женщина в чулках подает пельмени, их съедят, даже если она забыла их сварить. — Леша, ты не мог бы нормально готовить, мясо, по-моему, не прожарено, и не ходить при мне в одном белье. А вдруг кто увидит? Что подумают обо мне? И да, я бы советовал тебе подстричься, смотри, как зарос. Я посмотрел на плотно зашторенные окна, перевел взгляд на мраморную телятину с овощами гриль на тарелке Villeroy&Boch, на свои ноги, на брутальное лицо сидящего за столом с недовольной складкой у капризно поджатых губ, на закапанный вином купленный на мои же деньги коллекционный галстук от Kiton Green Cashmere и сделал совсем не то, что собирался за пару недель до Нового года — оттянул ворот и вытряхнул ему за шиворот все, что он не доел, не заботясь о том, что оно возможно не вполне остыло и рявкнул чтобы проваливал. — К черту! Вон! — Леш, ты охуел?! — К черту, Семенов, я сказал! У меня завтра муж прилетает! Семенов покрутил пальцем у виска и застегиваясь на ходу обиженно выскочил за дверь: — Дура ненормальная! Нет у тебя никого! В следующую минуту вслед ему полетела недопитая бутылка красного вина разбрызгивая стеклянные осколки, преображая психологическими пятнами Роршаха интерьер: полы и дверь. — Неправда! Есть. Просто он далеко… Посмотрел на входную группу и пошел за тряпкой, ведром и совком. — Надо было в срочном порядке ликвидировать последствия страстного протеста, устроенного моей эмоционально отзывчивой на критику душой. Во всем доме погас свет. Острым ожгло ладонь. Кровь смешалась с вином. Капли воска церковной свечи, которая первой подвернулась под руку, упали на порог. — На мой век мужиков хватит, и с ярмом для своей шеи я как-нибудь сам разберусь, — ворчал я ползая на карачках. — Вот разве что только чулки… черные… и шпильки серебристые пятнадцатисантиметровые, наверное, не всем придутся по вкусу. Наверное, только избранным. — Дурной волос, упав из густой челки в радостно зашипевшее пламя, свернулся кольцом. — А может даже только одному. Ему. Посмотрел на свои ноги, узкие лодыжки и… не заревел. Принципиально. Много чести. Какой там год следующий? Год Петуха? Я правда жирафиков предпочитаю, но такого зверька в гороскопе нет. Ай да ладно, что будет тем и перебьюсь. Нашел наконец-то нормальный подсвечник. Поставил свечу. Лег в постель. Закинул руки за голову и скрестив ноги поднял их вверх. В многочисленных зеркалах повторили это па мои отражения. Изящная миниатюрная блондинка без грудей. Ну что ж — людей без недостатков не бывает. Только с какими-то мы согласны мириться, а про другие и слышать не хотим. А то я ему Америку открыл, что в женское одеваюсь. Подумаешь, нравственность оскорбил. А он, выходит, идейный такой и безупречный от жены сбегает мужика долбить, хуже даже, трансвестита. Вот такое я дерьмо удивительное. У меня есть член. И чувство юмора. И мне нравится надевать женское белье. Я от него тащусь. Я разве виноват, что на мужиков такого красивого не шьют… Виноват выходит… Кругом виноват. Кровь из рассеченного пальца капнула на постель. — «Я почти не боюсь, потому что потом Зима, А зимой ничего не болит — замерзает к черту. Я держу тебя в памяти — это моя тюрьма. Это смех через наспех залатанную аорту. …Но ты — свет. Я, почти не дыша, унимаю дрожь. На бумажной ладони храня тебя будто пламя, Я держу тебя в памяти (ты так давно живешь, Что мерцающий пепел как небо висит над нами) …И держу тебя в памяти — этим пока жива. Но меня за спиной обнимает слепая Вечность И нашептывает мне: "Родная, ты неправа, Так сжигать себя — это чудовищная беспечность". Я сожму ее локоть своею рукой И скажу: "раз никто не укажет мне здесь дорогу…", …И пока эта боль остается еще со мной, Я могу удержать тебя в памяти. Слава Богу.» Я любил стихи. Эти, забредшие ко мне из интернета, были трогательно нежными и грустными и каждой строчкой импонировали моей душе. Отдавая себе отчет, что ничего не изменишь и ничего нельзя вернуть, я придумывал себе параллельную жизнь, в которой был счастлив, в которой любил и был любим. «Я держу тебя в памяти». А реальность была буднично проста: макияж было жалко, я над ним два часа корпел и платье новое хотелось в люди вывести и обновить, да и дома было темно. — Я что старая дева с лучиной над пяльцами сидеть. И, в конце концов, я же свободный теперь. Кто мне запрещает в клуб сходить чем-нибудь свеженьким поживиться. Решено! Скосил глаза на парный портрет — плод своего больного воображения и вздохнул. Бывшие и несостоявшиеся просто так не должны сниться… Не имеют право так себя вести. Счастливые не имеют право причинять боль тем, кому с трудом удалось от них излечиться. Но почему-то ты мне уже несколько дней снишься. Я стараюсь не думать о тебе. Не вспоминать. Но ты снишься. Упорно и настойчиво врываясь в мои сны. Твоя квартира, твои родственники. Твои руки, собственнически обнимающие меня. Твоя жена… наша общая одноклассница Маришка, с которой ты практически сразу после свадьбы улетел в Новосибирск. Ты и она. Несчастье мое. Ты и она… Лучше бы меня тогда молния убила, которую ты ринулся ловить. Я не хочу, чтобы ты приходил в мои сны. Не хочу, чтобы ты мне улыбался. Я с другим, и мне хорошо, потому что я в себе уверен. Уверен, потому что прав всегда. Надоел — выгнал. Нужен будет — опять пальцем поманю. А ты… Тебя нет. Не существует. Ты как кусок сахара… или льда. Терпеть не могу сладкую холодную воду. Почему я опять думаю о тебе… моя нереальность. Моя нереализованная возможность. Все. Баста. Мне хорошо. Хорошо. Все! Я сказал! Послав воздушный поцелуй портрету, надев маленькое черное платьице и сапоги, запахнувшись в шубу, подхватив сумочку, я хлопнув дверью выскочил во двор. Подышал на морозный воздух, потыкал ладонью снег и после аутотренинга и медитации на детской площадке на красный грибок, пришел к выводу, что жизнь удалась. Надо было полученной уверенностью воспользоваться. Так сказать закрепить. Нервы расшатавшиеся подбодрить, да и клуб был недалеко, почему бы не пройтись по свежему снежку — мало ли кого можно сегодня на улице встретить, гололед, пробки на дорогах, да и не каждый решится в такую погоду за руль сесть. Я вот, например, опасаюсь. Постоял под фонарем, и полез в сумочку за сигаретами. То, что произошло потом, вызвало легкий шок и недоумение; в какой-то момент я подумал, что придурок мой крайний так решил вину искупить и меня позабавить нестандартностью мышления. Мириться со мной он любил, но это была уж совсем дикая креативность. У горла блеснуло лезвие, меня попытались повалить. — Сымай шубу, подлюка. Я извернулся и оказался позади него. — Изнасилуй меня — ты по-видимому хотел сказать? Типа мы поругаемся, потом помиримся и будем дальше жить. — Закинув ему на голову странную полосатую модификацию халата Деда Мороза, я поставил его болевым приемом раком, уткнув мордой в снег, содрал ватные штаны, подивившись трусам в горошек, натянул на свой член презерватив и не утруждая себя подготовкой чужой задницы к соитию вошел в нее. — Скучно и обыденно, Семенов. — Я драл его как овцу. — Ты меня своей прозой достал. Ни чулок тебе не надо, ни каблуков, единственное на что фантазии хватило — нож у какой-то кухарки отнять. Так ты же им пользоваться не умеешь. Да и клизму мог бы поставить загодя. Слышь, Семенов, ты меня окончательно разочаровал. «Кобылка» подо мной трепыхнулась и я понял что что-то не то. Он был каким-то несвежим и от него разило потом и чесноком. Только где он его нажраться-то успел? Когда до меня дошло что это не Семенов, а оно, то самое, о чем перешептывались девочки в магазине, а я в интернете на днях читал, мне стало нехорошо. Хуже. Я чуть в обморок не скатился. От возмущения. Меня что, изнасиловать хотели? Меня?! По-настоящему?! Тот кто напал, не знал, что я регулярно посещаю спортзал, и больше десяти лет всерьез занимаюсь карате, я же думал Семенов чудит… Я не хотел. Просто уже все произошло. То самое. Страшное. Изнасилованным оказался строитель из Таджикистана с просроченной рабочей визой, справкой из консульства Израиля и непогашенным административным штрафом за превышение скорости. Но я-то не знал, что он чужая собственность, просто он таким наглым оказался и обидно стало, за что?! Почему меня-то?! Что за день такой! В общем, когда кто-то из соседей услыхав крики о помощи вызвал патруль, я, разозлившись по-настоящему, оприходовал бедолагу уже по третьему разу, заломив руки за спину, мешая ему сбежать. — А сказали «девочку во дворе хулиганье обижает», — подъехавшие менты держались за животы разобравшись в чем дело. Однако в участок все же увезли, так как дорогой шубе был нанесен значительный ущерб, хотя я не требовал компенсации, рапорт все же пришлось составлять и писать заявление, о том, что к блюстителям порядка претензий не имею. Лепет Джамшута о возбуждении уголовного дела против меня вызвал шквал аплодисментов и новую волну гогота — анекдот дня транслировали на милицейской волне уже по десятому кругу — трасексуал-каратист наказал строителя из Таджикистана за нарушение визового режима. Понимая, что скоро меня не отпустят, я скинул шубу, и в наступившей тишине обернулся на звук свалившегося табурета. Разглядев меня без верхней одежды, несостоявшийся ловелас ринулся в угол и, заняв там позицию, интригующе начал рвать на груди гимнастерку, требовать в срочном порядке вызвать консула, камеру-многосемейку или хотя бы приставить к нему телохранителя с автоматом, а лучше двух. В качестве кунаков, наверное. «Камеру-многосемейку»? Консула? Зачем? Нужна мне его волосатая задница и кривые ноги. Что он вообще о себе возомнил? — думал я понимая, что легко отделался, попав на чокнутого эмигранта не ведавшего чувство меры и совести, а так же правил хорошего тона и приличий. Мне одного раза так вполне хватило. Больше я с ним встречаться не собирался. Подумаешь прораб. Я вот тоже… прокладки в кранах заменить смогу. Менты ржали. Я тосковал. Джамшут бился головой о стены прорываясь к паспортному столу. Сквозь решетки смотрела на творимый беспредел нереально круглая, огромная луна. Уладив наконец-то формальности, которые все никак не желали меня отпускать требуя новых пикантных подробностей, я наконец-то был выпущен из святая святых. Пообещав новым друзьям, что периодически буду захаживать и шмон среди непокорных помогать им наводить. Ночь шла на убыль. Час быка. Ветер, закружив, бросил под ноги сложенный вчетверо лист бумаги. Наверное, из кармана выпала накладная, я поднял, развернул и начал читать. «Как травы сохнут без воды, дерево сгорает от огня, как рыба без воды не живет, так и раб Божий (имя) — автоматически произнес «Жираф», — без меня чтоб не жил. Как утолю жажду свою водой заговоренной, так к нему придет тоска жгучая, печаль сильная, да любовь вечная. Чтоб глядел на меня, налюбоваться не мог, слушал меня, наслушаться не мог. Аминь!» Чего?! День как-то странно задался… В клубе однозначно уже делать нечего. Только домой. Приехал, выпил валерьанки запив ее горькую отстоянной водой, что я из церкви приношу цветочки поливать для лучшего роста, подвигал мебель в стиле фен-шуй, чтобы как-то развлечься. Смыл грим, переоделся и отправился в магазин «Для самых маленьких» настроение себе поднимать. У меня все в порядке с головой, я не падал и на сосульку не натыкался. Я хозяин. Владелец. Я игрушки произвожу. Магазин мой. И еще шесть с такими же названиями. Не серьезный бизнес? Возможно это и так, но доход-то с него неплохой. Вспомнив, с чего все началось я сделал то, что адекватным поступком назвать было сложно. Отключив сигнализацию, прошел в кабинет, открыл сейф, вытащил оттуда — чупакабру и, закрыв глаза, с размаху вонзил ей в мозг длинную цыганскую иглу кои у меня водились в изобилии. «Я держу тебя в памяти…» А потом, чтобы «никого не обидеть» потыкал острием в область сердца, печени и селезенки и напоследок в кожаные стопы — приправив действие словами, «чтобы ноги тебя ко мне сами привели». Перекрестил подозрительно оскалившееся на меня создание, три раза сплюнул через левое плечо, затушил свечу, что я зажег, опасаясь заниматься богомерзкими делами при свете электричества и с выражением три раза прочел «Отче Наш» понимая, что совершаю тяжкий грех и геенны огненной мне не миновать. И убрал секретные материалы под кодовый замок. Переключившись на тряпки, бытовую пыль, не вынесенный со вчера мусор. Жирафа последний раз я видел в аэропорту. Семь лет назад. Мы тогда толпой его провожали в Новосибирск и да, из всех возможных вариантов этот, что и говорить, был наиболее «не вариант». Он был офигенным другом. Самым лучшим, какой у меня был за всю жизнь. Войдя во вкус я вооружившись шваброй тер пол. И да, я уверен, у него все сейчас хорошо. Бизнес, дом, семья, Маринка, наверное, уже троих родила. Просто… Мне чужого не надо. Так, одним бы глазком посмотреть. Приступ Золушки был в самом разгаре, когда, подняв в очередной раз голову от въевшегося в напольное покрытие «неубиваемого» пятна, мне показалось, что я уснул, но все равно загибая пальцы я честно начал перечислять святых. Видение оказалось без понимания, мало того, что не прореагировало на известные имена и не развеялось, когда я усиленно заморгал, оно наоборот требовательно начало ломиться в дверь, намекая, что высадит, если я не проявлю к нему должного внимания. Человеком я был просвященным, хотя и не в столице жил. Да и провалов в памяти у меня отродясь не было. Тут же вспомнил что натворил. Осенившись с перепугу в порядке очередности. …кровь с вином предложил в новолуние Сатане. Я же Черта упоминал, когда с Семеновым ругался. И даже не один раз. А там и стол был накрыт и мясо вполне так ничего, слабо прожаренное. Нечистому само в кайф. Жертву. …орущий как резаный подо мной таджик. У которого я, по всей видимости, был первым. Подозреваю, что теперь уже не единственным. Подозрительный листок, со странным текстом, непонятно как оказавшийся у меня в руках. Который я с выражением прочитал. Цыганские иглы и воду, что я… а ведь действительно, кажется, тринадцать раз вылил за порог… а до этого еще и пил. Чупакабру, у которой были одного с Артуром цвета глаза…