Незначительные

Цвет яркого пламени виден за несколько километров от дома. Наверняка, как маяк, указывает на берег бед и страданий. Наверняка, виден этот дом с самого моря. Наверняка, внутри заживо горят чьи-то сны и надежды. Живьем, опаляя голую плоть, растекаясь по венам вместо такой же алой крови, выцеживая веру в спасение по капле, чтобы избежать такого сладкого разочарования. Мальчик заперт внутри этого маяка. Вокруг него полыхают его надежды, его сны и его семья. Вокруг него рушатся стены, вокруг него крутится стеной живой и разумный огонь. А он в центре бури, один единственный противостоит пламени. Бой проигран заранее. Уже там, наверху, когда мать пересохшими губами извинялась за то, что им всем сегодня придется умереть. Уже тогда не стало сестры, а брат, только вбежавший в огонь, чтобы вывести и спасти их всех, оказывается погребен под обломками. — Я спасу тебя, слышишь! — кричит мальчик во всю глотку. Пламя лижет его ладони, кисти, локти, но мальчишка не чувствует. Пытается поднять обломки и спасти, спасти, пожалуйста, спасти… — Сю…! — под обломками на мальчишку глядят точно такие же черные глаза. Они глядят в сердце, в душу мальчишки. Тот замирает всего на секунду, чувствуя неимоверную слабость в плечах. Так просто расслабиться, лечь с братиком, здесь, и смотреть на огонь. Вечный, голодный, жестокий… — Уходи, — следует тихий и короткий приказ. — Нет! Нет, я не брошу… — мальчишка захлебывается в рыданиях, но сил на них так мало. Только бы лечь и забыть пряный аромат жженого дерева, пластика, волос, костей… Он смотрит в глаза старшего брата, а вместо глаз разверзается бездна. Черная, густая, туманная бездна, и нет там спасения, милосердия, смиренности. До конца, до обломков, до костей… пожирает эта бездна быстро и резко, и мальчик хрипит имя старшего брата. Любимого брата. И бездна так и пожирает его на пару с огнем. Ярче, больше, и вот уже горящие тысячами звезд руки сжимают и тащат, прочь, прочь, прочь… Нет сил, боги, нет больше сил. И крик застревает в его маленькой глотке, когда он видит их всех, опаленных диким огнем и пожранных черной бездной. А из глаз бегут и обжигают слезы, такие же черные, как копоть, как уголь, как… Бездна? Его брат протягивает руку, почти касается тонких бинтов на запястье, оставляет черный мерзкий след и кричит прямо в уши. Беззвучно, голосом мертвеца.

***

— Ичиро… Осаму находит себя в сидячем положении, твердом, как стена. И вокруг нет бездны, да и огня нет. Он судорожно смотрит на свои руки, все еще перебинтованные и с капельками крови. Вчера было не до запястий, но парень спокойно запускает пятерню в волосы, смахивая испарину. В комнате светло и прохладно, пусть и все тело бьют горячие мурашки. Пусть даже на руках он чувствует тягучее прикосновение умерших. Его тело предало его, затряслось в воспоминаниях, которые больше ему не принадлежат. Еще один вдох, глубокий и судорожный. Все-таки паленым пахнет. Но так пахнет подгоревшая еда, а не кости. И Дазай усмехается. Встает с кровати, осматривает грязные брюки и едва слышно цыкает. Голым по пояс предстать перед девушкой он считает плохим тоном, потому легко срывает простыню и кутается в нее, словно злой призрак. Если бы хватило только простыни. На пороге в кухню юноша замирает, наблюдая удивительно живую для такого утра картину. Исихара уже в форме, носится от раковины до плиты, подобно ошпаренной кошке, и шипит, в общем-то, также. Дазай неслышно смеется, мимолетно касаясь взглядом неба за открытым окном. Безоблачное, солнечное, разгоняющее тревоги, и белые облачка для идеальности, и легкий весенний ветерок, и девушка, готовящая тебе завтрак. Все для нового старта. Все, что пожелаешь, только получи… — Доброе утро, — едва заметно выдыхает Дазай, глядя на вздрогнувшую всем телом Исихару. — Зачем ты встал? Тебе стоит отлежаться, — Митико легко оборачивается, замирая с лопаткой наперевес. — Почему ты в моей простыне? — Куда ты спрятала мои вещи? — вопросом на вопрос отвечает ей Осаму, усмехаясь багряному румянцу. Злится. Злится на себя, потому что она хороший полицейский, она ответственный гражданин своей страны, она ведь должна прекратить игры и засадить плохих людей далеко в глубокую бездну. И она краснеет, потому что понимает ситуацию. Потому что у нее учащенное дыхание и расширяются зрачки только при взгляде на одного человека. И у Митико, к счастью, абсолютное отрицание происходящего. Глубокий панцирь, каменные принципы и алмазное «нет» на всё запретное. — В стирке, конечно, — фыркает полицейский и плавно двигается к плите. Судорожные метания окончены. Поджарить хлеб не получится, и девушка тяжело вздыхает и убирает угольки в урну. Сама снова ставит сковороду на плиту и разбивает пару яиц. — Тебе бы в душ, — продолжает Исихара, мастерски не игнорируя собеседника. — Подглядывать не будешь? — Осаму лукаво сужает темные глаза, наблюдая за человеческой реакцией. — А то я стеснительный. Одним движением он откидывает простыню и щеголяет с голым торсом так быстро, что успевает даже поймать яичную скорлупку в сковородке. Щеки же девушки от красных становятся какими-то бледными, и на секунду Осаму думает, что неотразим до женских обмороков. Но вместо этого его ожидает разочарование и какой-то чересчур прямой и болезненный взгляд. Глаза Исихары вдруг становятся темнее, граничащие с черным. В них звезды иные, теплые, да и бездонными не зовешь, такие хуже; у таких глаз есть каменистое дно и непоколебимая решимость. Прекрасно-идеальный цвет. — Не забудь, что водопровод связан, — звучит в спину предупреждение. Осаму самодовольно скалится, не поворачиваясь спиной. Лишние взгляды ему ни к чему, потому он растворяется, стоит Митико только отвернуться. Отворачивается она быстро. Прохладная вода на руках и плечах унимает пламя. Смывает сырые запахи улиц, духов и жизней. Остается только чистый аромат самого человека, дурманящий своей непохожестью. Дазай закрывает глаза. Капли бьют по лицу мелко, словно в отместку за неумение контролировать время. У его матери, кажется, была эта способность… Юноша трясет головой, снимая с кожи мокрые бинты. Один за одним, лоскутки падают за пределы видимости, оголяя плоть. Там расцветают собственные звезды, но совершенно иного рода. Эти звезды — шрамы, и Дазай, как человек умный, знает каждую по имени и по выпуклости. Какие-то он поставил сам, удивительно плавно водя лезвием по руке. — Это неправильно, — говорил ему дядя полицейский с грустными глазами и ранней сединой на висках, перебинтовывая руку. Какие-то расцвели по похожим причинам, да только руки он подставил противнику. — Почему тебе просто не использовать других? — цыкает на него доктор Мори, съедая глазами. Еще одни слишком выделяющиеся, не звезды, а молнии, скорее. Они бегут от локтей к ладоням, пытаются добраться уродливой паутиной, пронзить самое нутро, вены, сердце. Они обжигают каждый раз, когда Осаму прячет именно их от посторонних глаз. — Твои руки — твоя память. А твое оружие — твоя голова, Дазай, — тихо шепчет Коё Озаки, в первый и последний раз помогая ему с бинтами. Вода уносит пламя, окутавшее его тело. На смену голосам, во тьме, приходит тишина. И Осаму знает, что он как никогда близок к Одасаку.

***

На кухне беспорядок заменяется тихим шипением масла и дребезжанием чайника. Исихара застывает возле окна, вглядываясь в небо. Какая идеальная погода для новой жизни. Глаза девушки на секунду закрываются, погружая в спокойную тишину. Пусть и с посторонними звуками, но главное что в сердце. У Митико в сердце тишина, потому девушка даже прикладывает руку к груди. Бьется. Размеренно и сильно, хотя вчера ей казалось, что больше не станет. Вчера, лежа рядом с Дазаем, ей казалось всё это сном. Дурным, неправильным, но таким смешным. Почти невинным, если не знать всего, если забыть, если просто представить это сновидением, если, если, если… Исихара не отстирывает капли крови на рубашке, не справляется с галстуком и не может успокоиться до сих пор. Сон не идет, слезы не идут, она будто застыла в чем-то вязком и мутном, и тогда, глядя на розоватую воду, ей так хотелось, чтобы стихия унесла ее прочь. А сегодня она встречает безоблачное утро, готовит завтрак на двоих и краснеет от вида полуголых мужчин. Жизнь снова врывается под кожу, заставляет говорить, думать, двигаться и не ждать. Действовать, искать, бежать, и делать, делать, делать… А скорбь подождет. Когда найдутся убийцы, когда месть сладко заструится по венам, когда сердце начнет биться тихо, а на душе восстанет спокойствие. Тогда придет скорбь. Митико тяжело вздыхает и идет к шкафу, вытаскивая из закромов старую футболку Томиэ. Пару секунд она разглядывает светло-голубой кусок ткани с забавным изображением какого-то парня, называющего себя богом. Изображение плотоядно улыбается выцветшими глазами, а зубы кажутся сейчас наполовину выбитыми, улыбочка выходит прямо из фильма ужасов, под стать Дазаю. Надпись не разглядеть, что-то о ятоистах, кажется, но таких богов Исихара не помнит. Футболку она оставляет на ручке, возвращаясь на кухню и внимательно следя за яйцами. Осаму входит через пару минут, заметно оживший и истративший запас бинтов в аптечке на свои запястья. — Я буду чай, черный, — тут же оповещает юноша, занимая удобную позицию у холодильника. — Отлично. — Четыре ложки сахара. — Хорошо. — И одну перца. — Отлично. — С кусочками лемограсса. — Ага. — И ты не пойдешь на работу. — Хорошо. Дазай усмехается, вытаскивая из морозильника мороженое. Ставит на стол брикет, затем снимает с плиты сковородку, как-то лениво раскладывая по тарелкам завтрак. Наливает чай и бесшумно замирает рядом с Митико, вглядываясь в прекрасное небо. — Раздевайся, — тихий шепот обжигает кожу за ухом, и Исихара отскакивает на добрый метр. — Че-е-го?! — Ты сказала, что не пойдешь на работу, — напоминает Осаму, устраиваясь во главе стола и начиная поедать свой омлет. — Ты меня с кем-то путаешь. — И еще ты забыла о лемонграссе. — Ле… — Исихара замолкает, и, кажется, понимает, что за театр здесь происходит. Она хмыкает и молча уплетает завтрак. Тот кажется ей пересоленным, но, если честно, вкусовые особенности ей сейчас по барабану. Она утыкается носом в тарелку. Хотелось спать, хотелось уехать и хотелось… мороженого. Когда от лакомства ничего не остается, Митико чувствует себя лучше. Пока ее взгляду не предстает чужая мужская спина, убирающая тарелки. — Я так понимаю, мой дом — твой дом? — хмыкает девушка, встречаясь с лукавым взглядом. — Я ненадолго, — уверяет Дазай. — Только если ты не захочешь, конечно, чтобы я остался, и мы совершили двойное самоубийство? — Что? — у Исихары немного дергается глаз, совсем чуть, но очень заметно. — Какое к черту самоубийство? — Парное, конечно, — восклицает член Портовой мафии, даже присаживаясь на одно колено подле девушки. — Представь эту прекрасную картину: идеальная ночь, теплая, и ветер в волосах, и мы на том самом парапете делаем все-таки шаг… — А Титаник? — тут же прерывает Митико, глядя на Осаму, как на очень специфичного человека. — Ах, да, — пыл у юноши убавляется на секунду. — Мы посмотрим и тут же шагнем в бездну, прямо как герои этого фильма. Исихара усмехается, неспешно двигаясь к двери. Сбежать бы поскорее, но кривляния Дазая очень забавные, он будто становится совсем мальчишкой, подростком, мечтающим о романтичном уходе из жизни. Будто сам не понимает, что значит жизнь. — Они умирают по отдельности. Уже у двери Митико вдруг чувствует странную, почти неосознанную опасность. Она вовремя оборачивается, тут же отшатываясь. Оказывается, Осаму все это время шел с ней шаг в шаг. И явно что-то хотел. Его взгляд из дурашливого и сумасшедшего становится спокойным, даже обычным. И цвет глаз, как молочный шоколад, а не засохшая кровь на пальцах. — У меня будет к тебе просьба, Исихара, — начинает парень, убирая руки в карманы. Внутренняя пружина Митико напрягается на сто процентов. Она ожидает всего: от «передай послание моему боссу прямо в руки» до «убей тысячу котят», но никак не… — Мне не в чем ходить! Я должен принять бой при полном параде, поэтому мне нужны…

***

На кладбище Йокогамы никогда не бывает абсолютно тихо. Люди часто навещают своих близких, потому можно встретить и очень старенькую, сгорбленную старушку, утирающую платком свои заплаканные и бесцветные глаза, и совсем молодую девушку, замершую статуей у захоронения покойного. Можно встретить здесь и офисного рабочего, и домохозяйку, и школьницу, и бандита, и полицейского. Смерть не видит разницы. К сожалению, она слепа еще больше, чем та же любовь. Митико сжимает маленький букетик в руках сильнее, двигаясь вдоль монолитных камней, мимо чьих-то историй, мимо скорби живых и спокойствия мертвых. Дальше и дальше, пока не замирает посреди тропы, заметив у семейной могилы Ямадзаки мать Томиэ. Женщина, кажется, молится своим богам, а затем, словно во сне, открывает глаза и идет дальше. В руках у нее хризантема, и лепестки этого цветка такие же белые, как первый снег. Митико мнется пару секунд, заглушая в себе странное досаждающее чувство. Неправильно идти следом за скорбящим человеком, мало ли кто еще захоронен здесь. Природное чутье щекочет нос, прямо как тогда, с Одасаку, и девушка, проклиная себя за это, идет следом за госпожой Ямадзаки. У края кладбища женщина замирает. Не двигается, только смотрит на надгробие сухими воспаленными глазами. Что-то личное между ней и почившим, что-то глубокое. Митико находит эти отголоски в душе. Взгляд ей знаком, даже очень. Так смотрят на любимых. На любимых, которые переступили черту и теперь их ненавидят, помнят, оберегают от посторонних, прячут далеко-далеко, именно тут, на кладбищах. Исихара хочет уйти, сбежать к Томиэ и рассказать ему обо всем-всем, о той боли, что замирает под ребрами с каждым вдохом. Но боль у каждого своя, яркая и темная, смеющаяся в лицо и рыдающая в подушку. Полицейский потому уже оборачивается, чужая боль ей сейчас ни к чему. — Идем, Митико, — тихо зовет ее госпожа Ямадзаки, а ветер долбит точно в уши ее голос. Митико вздыхает и делает шаг из своего укрытия. Медленно ступая к женщине, полицейский дает себе слово больше никогда не вести ни за кем слежку. — Простите, госпожа Ямадзаки, — девушка склоняется в поклоне. — Я не хотела мешать, просто… — Все нормально, дорогая, — отмахивается от слов мать Томиэ и улыбается. — Ты же к сыну пришла. Я не злюсь. Митико невольно улыбается. Ее взгляд замирает на надгробии, на четком выгравированном имени. Кашимура Кенсуке. — Ваш друг? — тихо спрашивает Исихара, рассматривая гордое женское лицо. Госпожа Ямадзаки, кажется, постарела на десяток лет, но все еще имеет ту неуловимую гордую красоту. И пусть седина тонкой паутиной покрыла темную голову, синие, словно сапфиры, глаза горят сейчас странным потусторонним огнем. — Друг? Да, можно и так, — соглашается женщина. — Он был мне другом, а затем стал проклятьем. Догадка Митико подтверждается в ту секунду, когда Ямадзаки мягко проводит по шершавому камню пальцами. Будто гладит по голове любимого человека, непутевого, но такого родного. — Знаешь, испачканный печалью думает о смерти*. Я вижу, что ты опечалена, Исихара, — госпожа Ямадзаки делает шаг к девушке, невесомо касаясь темных волос. — Не нужно. Жизни так мало, чтобы быть печальным. — Сейчас не время для радости. — Время для печали всегда можно найти. Но на закате лет ты будешь вспоминать только радостные моменты. Только их. Слеза падает куда-то вниз, подпитывая горькой солью почву. Мать Томиэ гладит девочку по плечу, видя в ее глазах тяжелые, непролитые слезы. И девочка тяжело плачет, безмолвно, будто радость должна вот-вот ее обнять. — Спасибо вам, — пересохшими губами говорит Митико, и ее букетик мягко покоится на могиле совершенно незнакомого, но любимого когда-то и кем-то мужчины. — А теперь пойдем, попьем чай. Я хочу знать, что у тебя там происходит, — смеется госпожа Ямадзаки.

***

После обеда жизнь в участке ленивая, почти сонная. Сытые полицейские разваливаются в креслах, листая отчет. Господин Ри внимательно следит за подчиненными, стреляя взглядами то в одну, то в другую сторону. Его немного удивляет присутствие Исихары в архиве. Та роется в документах с остервенением, будто ничего не происходило. Ему даже разговаривать с ней не надо, чтобы понять, что происходит. — Ищешь? — лишь задает в пустоту начальник, следя за стремительно бледнеющей подчиненной. — Да. — Молодец, — одобрительно кивает ей господин Ри и уходит. До заката они друг друга не видят. Лишь вечером, когда солнце красит небо в красный, розовый и пурпурный, господин Ри замечает Исихару. Та стоит на собрании, которое созвал начальник. Пора переходить к решительным действиям. Он не разглагольствует о добре и зле, справедливости и мести, просто говорит, что пора. И сослуживцы тянутся на это простое слово. Делают шаг и ждут указаний. — Нам неизвестно, где будет нанесен новый удар. В основном уничтожают членов Портовой Мафии, все еще ищут Сюдзи Цусиму. Кто-нибудь нашел какие-нибудь сведения о парнишке? — Никаких, — чеканит госпожа Оно. — Мальчик мертв. И все. — Этот маньяк так не считает, — протягивает господин Ри, складывая мощные пальцы в замок. — Поступила информация, что некий груз Портовой Мафии прибудет сегодня в пятые доки. Также есть вероятность, что ОН нанесет удар по ним. — Откуда такая информация? — тут же подрывается Такаши, до этого покорно стоявший рядом с Исихарой. — Ватанабэ до больницы сообщил. — То есть, теперь мы будем охранять Портовую Мафию? — сплевывает госпожа Оно, неосознанно сжимая кулаки. Ее злость была видна всем. И каждый понимает, почему. Портовая Мафия убила многих, покалечила, искромсала жизни, а теперь полиция будет вилять хвостом и быть ее сторожевым псом. — Нет, — тут же искореняет сомнения господин Ри. — Мы подождем, пока груз будет доставлен, а затем, совместно с усилиями министерства и эсперов возьмем этих гадов. Тех и других. Убьем двух зайцев одновременно. — Откуда, господин Ри, известно об этом Нобу? — не успокаивается госпожа Оно. Исихара замирает, как перед прыжком. Дазай мог бы рассказать в уплату, или Нобу мог подслушать или… — Информацию ему предоставил Предсказатель. Ранее он никогда не выступал ни на чьей стороне, но видимо у этого эспера проснулась совесть и перед смертью, за полчаса до неё, он сообщил данные. — Вы верите… — Верю, — тут же перебивает господин Ри подчиненных, хлопая ладонью по столешнице. — Верю, и вы верьте. Пусть не в меня, но в Нобу. И в дар, из-за которого наш друг сейчас на больничной койке. И ради него, вас, каждому из вас, нужно спрятать страх подальше и действовать. Пора.

***

Ёсида оставляет Исихару напротив подъезда и едет дальше, строго настрого наказывая быть в участке через три часа. Они не в боевом отряде, в прикрывающем, но важно получить свои бронежилеты и сидеть тихо и мирно в фургоне. Митико же рвется в бой. Травматический пистолет приятно греет кобуру, заставляя пальцы нервно дрожать. Ей хочется поскорее увидеть Дазая и устроить настоящий допрос с пристрастиями, узнать обо всех ловушках и подводных камнях. Почему-то ей казалось, что он расскажет правду, пусть и наполовину, пусть и нехотя, но скажет. Ведь она поедет. В квартире оказывается подозрительно тихо. Митико замирает в прихожей, тянет носом сухой воздух и совсем ничего не чувствует. Будто квартира стоит в мертвой тишине неделями, а присутствие чужого человека больше не ощущается. Какого? — Дазай? — девушка скидывает пиджак, устремляясь сначала на кухню. — Осаму! Пусто. Даже окно открыто так же, как оставляла его Митико. Девушка идет дальше, в спальню, и даже в темноте умудряется разглядеть преступника. Тот лежит на ее постели, в своих штанах и футболке, раскинув руки в сторону. Исихара громко цыкает и включает свет, но никакой реакции не следует. — Проснись, Осаму, есть новость, ты можешь… Девушка резко давится воздухом, замирая у изножья кровати. Митико зажимает рот рукой, чтобы не закричать громко, надрывно, слепо… Она видит в зажатой мужской ладони почти незаметную и абсолютно пустую склянку из-под таблеток.