Глава 3: Честность
9 января 2017 г., 20:38
...В которой девочка греется.
Многие считали, что в промокших пещерах Вотерфолла с их синими венами открываются самые красивые виды в Подземелье, но не просто так обитатели Вотерфолла были либо водными, либо толстокожими, либо бестелесными. Непрерывная влажность взяла то, что оставалось от острого воздуха Сноудина, и превратила это в грызущий, неприятный холод, цепляющийся к коже и пробирающий до костей маленькими червячками; под ногами находились либо лужи, либо черная засасывающая грязь, способная проглотить большого монстра до колена, если у него вообще имелись колени; множество пещер и коридоров здесь имели низкий потолок и маленькое количество пространства, и со всем этим голубым оттенком в воздухе появлялось чувство, будто вы застряли под стеклом. Последнее, впрочем, не относилось к болотам; там росли высокие камыши, а вода сверкала кобальтовым цветом от магии, просачивавшейся в гору Эботт. Здесь единственные звуки исходили от дрожащей травы и падающих капель, а также шагов Азгора, которые шлепали и гремели, как бы он не пытался скрыть их. Он взмахнул трезубцем, и его красный контур вспыхнул в пещере, как рана. Под складками его мантии виднелось сияние очередной души, заключенной в банку. Он шел медленно, сгорбившись. В его руках качался трезубец. Его взгляд метался из стороны в сторону, но вокруг обнаруживались только трава и высокие аморфные тени, отпечатанные на каждой стене. И затем голос, звучащий так близко, будто что-то говорило с его плеча. Он принадлежал девочке, хриплый и веселый, произносящий слова словно сквозь зевок: — Ты убил меня трижды. Азгор повернулся на пятках и сделал удар трезубцем, срезав болотную траву аккурат наполовину. Бледно-зеленые листья взлетели в воздух, словно в замешательстве, и после опустились вместе с миазмами пыли. Никого. Но голос зазвучал опять, только теперь с другой стороны пещеры: — Этот танец такой прекрасный, что мне хочется, чтобы он никогда не кончался. Этот был другим. Сегодня был хороший день; он записал это в своем дневнике. Когда он собирал садовые инструменты для ежедневной экскурсии вниз, зазвонил телефон. Он с содроганием представлял, что могло бы произойти, если бы он ушел раньше. Пришедшая из Руин девочка оказалась тихой, улыбающейся; она странно шла, будто в полусне, медленными и осторожными шагами. К этому времени леса у Сноудина снова осмотрительно считались безопасными, и снова монстры оттуда не поняли, что она была человеком — слишком много видов, слишком много моделей поведения, да и люди встречались так редко, что только Королевская Стража удосуживалась следить за ними. Первые несколько монстров, поприветствовавшие ее, были убиты на месте. Как и те, что были рядом. И затем те, кто пытался сбежать. Она продолжала свой путь в сторону Сноудина в том же легком темпе с прахом, прилипшим к подошвам ее туфлей. Несколько счастливчиков-беженцев вернулись с криками — этот человек не был похож на предыдущего, ее атаки даже не ранили, она просто разрывала монстров на части, будто они состояли из тонкой оболочки праха. Горожане, почти позабывшие о последнем посетителе, крепко закрыли двери и убегали в Вотерфолл. Последние из толпы видели, как она входила в город. Там ее встретили 05 и 06, готовые сражаться, но они колебались. Человек сбил их одним ударом, да так быстро, что невозможно было сказать, кто умер первым. Азгор узнал это от Герсона, услышавшего это от беженцев и позвонившего между поспешными, отчаянными попытками сохранять порядок и эвакуировать народ в столицу. Он доставил новости и затем заявил весьма резким тоном, грубыми словами и переходя на крик, что Азгор должен покинуть замок и прийти спасти народ, пока ему еще есть кого спасать. Поэтому Азгор побежал в Вотерфолл с банкой, стучащей по его боку, и вновь чувствовал то ощущение — то ужасное, непреклонное движение внизу живота; будущее, тянущее его к мрачным выводам. Он не мог вспомнить, как добрался сюда. Не помнил, когда достал свой трезубец. Он точно вспомнил бы, если бы только остановился на время и сосредоточился, но секундное отвлечение могло стать фатальной ошибкой. Воздух был полон праха и дежа вю, тихий в те моменты, когда девочка решала молчать. — Так холодно. Казалось, она везде одновременно. — Мои плечи жутко замерзли. Если бы я знала, то оделась бы потеплее. Вместо этого я должна продолжать двигаться. Текущая кровь согревает руки и ноги. И я могу отвлечься. Звуком. Азгор взмахнул рукой, и из соседнего болота вырвалось пламя. Никого; но горящий оранжевый свет создал новую тень с запрокинутой головой и согнутыми конечностями, как у паука. — Такой прекрасный звук. Будто ты высыпаешь песок. — Хихиканье. — Интересно. Как много раз я еще смогу его услышать? Он не ответил. Нет смысла выдавать свою позицию. И что-то подсказывало ему, что от попытки поговорить не будет ничего хорошего. Девочка говорила так, будто даже не знала, что он здесь. — Здесь только мы, не так ли. От этой фразы он подпрыгнул; она словно прочла его мысли. Он проскользил по грязи и вглянулся в темноту. Ничего. Но рядом с его следами находилась другая пара, до ужаса трудноразличимая даже в грязи, и она уже исчезала. — Все остальные ушли. — В ее голосе не слышалось особой грусти. — Теперь нас только трое. Ты. И я. И мой маленький голосок. Невидимая. Невидимая. Он создал еще несколько огней, срезал траву, но обнаружил только еще больше сумасшедших теней и слабый, удивленный смех. Девочка шла так легко, что ее не было слышно, она будто бы плыла по воздуху — он не догадался бы, что она здесь, если бы не ее неустанная болтовня и прах, тянущийся за ее следами, как толпа призраков. — Друг, сидящий на моем плече. Каждый раз, когда я слышу этот прекрасный звук, он говорит со мной. Продолжай идти. Ты так хорошо справляешься. Не дай уйти ни одному. Будто я ношу с собой свою аудиторию, что всегда аплодирует. Но кто говорит так много и никогда не показывает своего лица? Должно быть, это кто-то очень грустный и странный. Позади него по грязи шлепнули чьи-то ноги. — Покажи свое лицо, грустный незнакомец. Он повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть размытую тень и движение, и что-то ударилось в его грудь, раскалывая его нагрудник, как стекло; он шумно выдохнул — удар выбил из него даже голос — и упал на колени, прижав руки к ране. Его трезубец упал на камни рядом. Мерцающая розовая туфелька сломала его пополам, и он рассыпался на множество искр. Он постарался вдохнуть побольше воздуха и ударил обеими ладонями по камням. Земля вокруг него взорвалась светом, напоминающим фейерверки. Он выполз из языков пламени, едва стоя, и за ним цеплялись восхищенные раскаты смеха девочки. — Будто наступила на замерзшую лужу! Прекрасные звуки. Прекрасные чувства. Я повсюду их искала. Жадные тени обступили его, пока он искал убежища, прижав руки к груди. Сквозь его пальцы сочился прах. Каждый тяжелый вдох, казалось, разрывал его тело на части. Он вспомнил войну. Дело было фарсом с самого начала. Трагическая, брутальная шутка. Сложно было назвать ее войной — ни у одной из сторон не имелось солдат: не тогда, когда целью стала вся раса монстров, а сильнейший монстр мог быть сражен слабейшим человеком. Вопрос заключался в душах. Вот та паранойя, что разожгла конфликт в первую очередь. Одиночная человеческая жертва могла бы совершенно изменить ход событий. Поэтому человечество продолжало нападать, сначала — со страхом, затем — с ненавистью, а потом лишь с мрачной и бесстрастной решимостью, разрезая монстров на кусочки, оставляя после себя затуманенный воздух и вдыхая их останки. Вопрос был даже не в силе. Существовало что-то в натуре людей, что стало анафемой виду монстров, могущество в душах, что не мог объяснить или понять ни один монстр. С достаточной мотивацией люди изменяли мир одним своим присутствием, разбивая будущее и пропуская вперед свою неумолимую волю. И на некоторых полях сражений Азгор чувствовал то же самое, что и сейчас — искажение времени и памяти, и дежавю въедалось в него, как зубная боль. Просто абсурд. В сущности монстров была доброта, они нуждались в большом количестве времени и усилий, чтобы оправдать причинение боли кому-либо. В то время как люди не могли позволить себе быть добрыми, потому что доброта смягчила бы их удары; они становились сильнее при необходимости ранить, и увеличение силы превратилось в их мотивацию, так что они продолжали идти и идти, подкармливаясь жестокостью, пока Азгора и несчастный остаток его народа не загнали в темноту. И теперь еще один отголосок того мрачного времени. Этот смеющийся фантом, убивавший так легко, что она едва понимала существование ее жертв. Смех приблизился, когда он проходил через болота в небольшой грот, где все камыши выросли не выше его щиколотки, а потолок сиял фальшивыми, похожими на драгоценные камни звездами. Другого выхода нет. Он оглянулся через плечо, и ему показалось, что он увидел приближающийся силуэт. Две души, что он собрал, спали в первой пещере Подземелья, чей рот был закрыт пульсирующим и непрозрачным барьером. Они запечатаны в камнях самым мощным заклинанием, которое он смог создать; он много сделал, чтобы убедиться, что он и только он сможет когда-нибудь достать их. Если бы он поглотил хотя бы одну из них перед этим боем, то уничтожил бы человека без особых усилий. Но он не мог. Даже сейчас мысль об открытии одной из банок и поглощении света вызывала у него тошноту. Он дохромал до конца пещеры, повернулся и рухнул, проскользив спиной по каменной стене. Фиолетовая мантия почернела, впитывая лужи под собой. Он взглянул на свою рану; живот казался впалым, и, когда он убрал руки, прах побежал струйкой. Он должен был смеяться. После всего, что он видел и сделал, такая смерть слишком сильно ему подходит. — Азриэль, — произнес он, пытаясь вспомнить лицо сына. Ничего не вышло; тот яркий свет все еще ослеплял его. Но, подумал он, вскоре это перестанет быть проблемой. — Азриэль, — повторил он. — Прости своего идиота-отца. Похоже, в конце концов, я пошел по твоим стопам. — Он поморщился от боли. — Надеюсь только, что ты и Чара ждали меня. Этот сонный, глухой голос просочился внутрь грота. — Должно быть, ты устал. — Приближающиеся шаги. — Нет ничего плохого в отдыхе. Она появилась. Темные волосы, кожа и глаза, поэтому на секунду были видны только матовые розовый и белый ее одежды, будто висящие в сумраке. Затем он смог различить остальную ее часть: полуприкрытые глаза, ленивую кривую улыбку и изящные, вытянутые пальцы. Ее сверкающие розовые туфельки, покрытые прахом, как сахарной пудрой, шагали по камням в нечетком ритме, будто неисправная заводная игрушка, выбирая неглубокие лужи, и прах чуть спадал с ее юбки с каждым шагом. В ее взгляде он не видел ни намека на сострадание. Он не видел ничего знакомого. — Думаю, этот танец закончен, — подытожила она. С той же томной грацией она сняла туфли и юбку. Она осталась только в трико и купальнике, худая как спичка. — Последний твоего размера устроил кошмарный беспорядок, — заметила она, двигаясь вперед. — Я должна постараться не испачкаться. И это — последние слова, что он услышит. Еще больший абсурд. Все-таки он не мог полностью отпустить надежду. К этому времени Герсон должен всех эвакуировать и приготовиться занять свою позицию, и, может, (хотя Азгор считал, что это весьма оптимистично) новости о смерти короля оживят монстров настолько, что они сразят человека. И с этого момента его народу придется взять будущее в свои руки. Как бы он не старался, сам он с этим не справлялся никогда. А вот теперь с каждым шагом приближался тот самый момент. И в свои последние секунды он не мог лгать себе. Больше всего на свете он хотел вновь увидеть свою семью. Глаза Азгора широко распахнулись. Ториэль. В Руинах, в их старом доме, который стал контрольной точкой для всех людей, что падали. Кто встала бы на пути этого ребенка, покрытого трупами его народа. — И она тоже? — спросил он скрипящим голосом. — Оу? Оно говорит. — Она продолжала идти. — И что оно сказало? — Ториэль. Женщина из руин. И она тоже? — Он с болью поднимался дюйм за дюймом, опираясь на стену; его губы раздвинулись, обнажая клыки. — Ты убила и ее? Она остановилась. Улыбка девочки пропала. Теперь ее глаза расширились от шока. Азгор наблюдал, как ее безмятежное выражение лица сминается, точно бумажный пакет. — Как ты смеешь, — прошипела она. — Как ты мог? К его удивлению, по ее щекам побежали слезы. Всхлипывая, она вытерла их кулаком. — Она дала мне пирога и уложила спать. Ее дом — самое теплое место, в котором я когда-либо была. Она даже попыталась найти мне новую обувь. Она так сильно пыталась. — Губа девочки дрожала. — Она улыбалась, когда я танцевала для нее. Самое прекрасное, что я когда-либо видела. Ты думаешь, я бы испортила это? Сделала что-то, чтобы забрать? Да за кого ты меня принимаешь? Он не ответил; его предательское горло вновь закрылось. Но при взгляде на нее, согнувшуюся пополам и покрытую мертвецами, он мог ответить только «Я не знаю». Постепенно она выпрямилась. Она склонила голову, хмурясь. Больше она на него не смотрела; ее взгляд зафиксировался на чем-то невидимом. — Голосок, ты так утих. В чем дело? — На ее лицо вернулась ленивая улыбка. — О-о. О-о, думаю, я знаю. Его единственный шанс. Он стиснул зубы и выбросил руки вперед. В гроте возникли три трещины, из которых вырвался огонь, разрезая синий своими красными линиями. Когда взгляд девочки вновь упал на него, огонь полз между ее ног, и земля начала светиться. — Ты тоже должен... — начала она. Она испуганно вдохнула воздух, когда ее ног коснулось пламя, и затем оно поднялось к потолку, превращая мир в его противоположную версию — спокойный синий свет теперь стал раскаленным красным. Середина пещеры стала факелом, полностью поглощая девочку. Резко упав, Азгор схватился за рану. — Тебе тоже следовало бы улыбаться. Ее голова откинулась, раскрыв рот. Она все еще стояла в объятиях огня, похожая на жуткий фитиль в громадной свече. — Улыбайся, — посоветовала она. — Потому что все кончается. Даже ужасные вещи. Он наблюдал, как она встает на пуанты, согнув одну руку на уровне груди, а другую подняв с округленными пальцами, будто она пыталась схватить фальшивые звезды над головой. Ее улыбка расширилась, пока ее зубы сияли даже сквозь пламя, и огонь исходил из ее рта, как дыхание. — А-ах... так тепло. Затем она погасла, упала и больше не поднималась. От нее осталась только частичка света, бьющаяся синим цветом во влажном и тихом воздухе грота. На этот раз его не ждало никакого праздника. Монстры ютились в подвалах и темных углах, что могли найти, ожидая новостей о победе или поражении. Он вернулся домой один, в тишине, делая медленные и хромающие шаги. В одной руке он держал тело девочки, невесомое, как воздух, и едва обугленное; прах с ее одежды смешивался с прахом из его раны. И в другой руке он нес душу, заключенную в банке, на удивление живую. В своей тюрьме она качалась из стороны в сторону, будто танцуя под только слышимую ей музыку.
