Глава 4: Упорство
27 января 2017 г., 23:27
...В которой не так уж и много вариантов.
Она нашла балетные туфли и пачку в том же месте: маленькой пещере рядом с болотами, где камыши выросли вполовину высоты стен. Когда-то блестящая розовая ткань потускнела от времени и потемнела от грязи — да такого толстого и влажного слоя, что он напоминал плесень. Она коснулась их всего раз и содрогнулась; будто бы трогала труп давно умершего животного. Может, тревога, исходившая от этой одежды, стала причиной запустения этой пещеры. Она часто здесь пряталась, собираясь с мыслями и делая записи, засыпая, когда получалось, и несколько раз она видела худые и бесформенные тени, вытягивающиеся через вход, которые только останавливались, вздрагивали и шли дальше. Будто бы тут стояла охрана. Проклятие, оставшееся с времен, что лучше не знать. Ее оно устраивало. Здешний мир кишел монстрами, и раз уж все они хотели ее смерти, безопасное убежище было только облегчением, пусть даже и со спертым, холодным, влажным воздухом, заставляющим страницы ее блокнота морщиться. Ей приходилось прятать блокнот под толстовкой, где на него не попала бы ни одна капля, размазывая чернила. Ее почерк был настолько плохим, что стоял в одном шаге от пиктограмм; она считала, что не стоит делать его еще более неразборчивым. Она кратко описала парочку своих наблюдений, — рост растений, кажется, протекает в обычном темпе, число светящихся камней на потолке осталось тем же — после чего закрыла блокнот, спрятала его под толстовкой и вышла из пещеры, опустив голову с надетым капюшоном. Так себе маскировка, но она работала. На реке она видела монстра, который постоянно носил капюшон и напевал странную немелодичную песню, и надеялась, что другие посчитают ее монстром такого же вида, или даже его родственником — или как тут вообще все работает? Она не знала. В предоставленных ей обстоятельствах она мало что могла изучать. Болота были сырыми, как и всегда, и она слышала только капающую и журчащую воду. Над поверхностью, как светлячки, танцевали пятнышки света, и, когда она провела через них рукой, они рассеялись и появились снова вокруг ее пальцев. Как-то связано с магией, догадалась она. Похоже, это было ответом на большинство странных вещей в подземелье. Обычно она проходила через это место как можно быстрее, — слишком открытое, а в камышах особо не спрячешься — но в этот раз она огляделась вокруг (и на всякий случай посмотрела наверх), никого не нашла, и села рядом с кромкой воды, уткнув носки обуви в грязь. Она взглянула вниз, придерживая очки рукой. Лучше не думать, что случится, если они туда упадут и она будет их доставать. Болото было гладким и блестящим, как стекло. Она осторожно окунула палец, наблюдая за кругами на воде. Затем она набрала воды в ладонь и подняла ее. Она оказалась приятно прохладной, и хотя она светилась, она не окрашивала кожу. Она подняла ее к лицу, и сияние сделало ее очки похожими на две пустых синих луны. — Плохая идея. Она взвизгнула и отскочила от болота, пытаясь подняться на ноги и пачкая грязью штаны. Большой комок грязи под ее ногами отломился и заскользил в болото; ей не было на чем стоять, отчего она пошатнулась, почти падая назад. Кто-то схватил ее за запястье. На секунду она четко ощутила дежавю. — Тише, тише, — сказал незнакомец. — Не падай. Это будет еще хуже, чем выпить воды отсюда. Чувство утихло, и ее дыхание замедлилось. Она увидела кожистую зеленую руку и подняла взгляд на ее владельца. Он оказался двуногой черепахой в два раза выше нее (не о многом говорит), одетый, как геолог, в униформу цвета хаки; на бугристой голове покачивается шляпа. Козлиная бородка, постоянный взгляд искоса, добродушная улыбка с зубами, видавшими дни получше. Через одно плечо перекинут большой, надежно закрытый ранец. Она сразу его узнала — он всегда сидел на посту между снежной областью и этой, хотя обычно он спал, причем в одной и той же позе: опустив шляпу и сложив руки на груди. Обычно она могла прокрасться мимо без всяких инцидентов, но сейчас, задумавшись, она вспомнила, как чувствовала на спине взгляд, когда проходила там в последний раз. Они уставились друг на друга. Казалось, он чего-то ждал. Затем он расслабился и отпустил ее руку. — Поосторожнее, ага? — Он похлопал ее по плечу. — Ты бы сохла кучу времени, если бы упала туда. Ва-ха-ха. Она взглянула на болото, затем на него. — Спасибо. — Да не за что. И да, малыш, не пей воду из болота, как бы ни хотелось. Потом живот будет сильно болеть. Ее голос охрип, потому что она давно им не пользовалась, но его звучал так, будто кто-то полоскал горло гравием. От его голоса у нее практически болело горло. Она аккуратно вернулась к берегу, всматриваясь в воду. Никакого отражения. Свет поглощал его. Ну хоть что-то новенькое. Она повернулась к черепаху, придерживая блокнот скрещенными на груди руками. — Я больше так не буду, — пообещала она, потихоньку обходя его. — А теперь не буду вам мешать... — Так, притормози. — Она вздрогнула, но он, похоже, не заметил; он занимался своим ранцем, отстегивая пряжку. — Если хочешь пить, я не могу пустить тебя дальше со спокойной душой. Тем более, если ты собираешься в Столицу — еще придется пройти Хотлэнд, а там даже кактус высохнет. Посмотрим... нет, не-а, это я тебе точно давать не буду... ага! — Он вытащил небольшую флягу и протянул ее. — Попей отсюда. Она колебалась, но он был прав; у нее во рту пересохло, и в ином случае ей придется есть снег или лизать стены. Она взяла флягу и открутила крышку. Наружу вырвалось мягкое голубое свечение вместе с пятнышками света. На ее лице ясно отразилась тревога. — Да, так бывает, — заверил он ее, — не волнуйся. Просто пей потихоньку, маленькими глотками. А то может ударить в голову. Она сделала глоток. Жидкость оказалась газированной и сладкой, с отчетливым не-лакричным вкусом. После первого глотка ее сердце забилось чуть быстрее. Она улыбнулась и отпила еще. Черепах ухмыльнулся. — Хорошая штука, да? Даже для людей. Она вытаращила глаза, закашлявшись и отшатнувшись. Фляга, выпав из ее рук, ударилась о камни, и вялая струйка кобальтовой жидкости потекла к болоту; в воздухе снова возникло ощущение, будто время и пространство трещат по швам и готовы замкнуться в себе. Но черепах не двинулся с места. Он выглядел обеспокоенным. Она держалась на расстоянии, и из-под тени ее капюшона поблескивали очки. На болотах поднимались пузыри. — Я Герсон, — представился он. — Ты как? — В порядке. — По большей части правда. — И давно ты тут? — Только пару дней. — Технически говоря, правда. Он кивнул и поднял флягу, вытерев ее об рубашку и убрав обратно в ранец. Он обдумывал следующий вопрос. — Почему ты еще не пыталась сбежать? Она прикусила губу: — Я знаю, что там король. Его дурацкий косоглазый взгляд на секунду стал пронизывающим, но она уверенно стояла на месте, и он смягчился. — Давай-ка посидим. Мои суставы меня убивают. — Мне правда нужно ид... — Никто тебя не потревожит, если я рядом. К тому же, я сомневаюсь, что они вообще поймут, кто ты. Прилично времени прошло с тех пор, когда в последний раз к нам падал человек. И это к счастью для тебя, потому что он причинил кучу неприятностей. — Он присел рядом с болотом, ворча и вздыхая. — Я узнал тебя только потому, что был на войне. Познакомился тогда с кучей людей. Может, не при самых лучших обстоятельствах, но все же. Она не собиралась подходить, но любопытство взяло над ней верх. — Вы правда сражались на войне? — Разумеется. Ну, «сражался» — громко сказано, на самом деле. Я бы назвал это «выживал». В всем этом бардаке не так уж много места для героизма. Хотя, если послушать местных, то так сразу и не подумаешь. Меня называли «Молотом Справедливости», — сейчас уже не так часто — и я за это благодарен. Прилипчивое имя. — Так это вы? Она слышала это имя раз или два, свернувшись калачиком где-то вне вида с открытым блокнотом и записывая подслушанные разговоры. Она не ожидала, что знаменитый герой войны будет выглядеть так. На вид Герсона мог бы снести ветер, если бы только не его панцирь. — Слышала, как детишки обо мне говорят, да? Обычно говорит малышня. Они всегда стучат в мою дверь, как только я прихожу с дежурства. Она решила рискнуть и ответить честно: — Не очень-то из вас охранник. — Ва-ха-ха! Так и есть, признаю! — Его здоровый глаз сверкнул. — В конце концов, я позволял тебе вальсировать мимо меня снова и снова. Ты делала это, хм, дважды в день с тех пор, как попала сюда? Закрой рот, малыш, мухи налетят. — Она послушалась. — За стариками вроде меня нужен глаз да глаз. Мы коварнее, чем кажемся. Она постояла еще секунду, затем медленно подошла и села рядом с Герсоном. Он улыбнулся и вновь перевел взгляд на воду. — Честно говоря, мне не особо нравится эта работа, — заметил он. — Я просто заменяю парней, которые раньше там были. Никто не хотел работать там вместо них с тех пор, как... ну, я говорил, что прошлый человек натворил много бед. Она опустила голову. — Мне очень жаль. — Не стоит. Это было давно. — Но все, кажется, еще помнят. — Она убрала блокнот под куртку; он обнадеживал ее, защищал, как нагрудник. — Я слышала, как они говорят. Третья из семи человеческих душ. И они еще ждут остальные. — Да, да, я знаю, но если бы мне давали золотой за каждый раз, когда я слышу этот вздор, я бы уже в них плавал. Не беспокойся об этом, малыш. Как я сказал, навряд ли кто-то, кроме меня, может по твоему виду сказать, что ты человек. Ну, еще кроме короля. Полагаю, с ним ты еще не сталкивалась. Она отвела глаза. — Я его не встречала. Но я знаю, как он выглядит. — Да? Откуда? — Руины. Ей не требовалось говорить ничего больше. Он тяжело вздохнул и кивнул. — Так и понял, — тихо сказал он. — Как она там? — Нормально. Ну, то есть ей одиноко. Я чувствовала себя ужасно, когда уходила. Но мне нужно домой. — Понимаю. Но, если честно, она может оказаться не самым надежным источником, когда речь заходит про Азгора. Ее мнение о нем испортилось еще очень давно. И все же, малыш... на твоем месте я бы старался не попадаться ему на глаза. — Потому что он меня убьет. — Ох. Не будем подслащать пилюлю, понял. — Выражение его лица стало до ужаса серьезным. — Я хотел бы сказать, что дело обстоит не так, правда. Но я не хочу рисковать твоей жизнью. — Его клюв поморщился, будто он попробовал что-то горькое. — Он... слушай, он хороший парень. Я знаю, что при твоих обстоятельствах это немногое значит, но это правда. Она верила ему. Все, что она знала о короле Азгоре, было почерпнуто из подслушанных разговоров, но когда бы монстры не упоминали его, в их голосах звучала снисходительная нежность. Похоже, никто не мог сказать о нем ничего плохого. За одним исключением. — Я уже давно его знаю, — продолжал Герсон. — Мы, старички, должны держаться вместе, в конце концов. Он всегда был большим и мягким пушистиком. Ходит по королевству, жмет всем руки, болтает с народом, приходит в школы поиграть с детьми. Скажи ему свое имя, и он никогда его не забудет — и слава богу, потому что сам он имен придумывать не умеет. Хотел бы я, чтобы ты узнала его раньше. Но после всех этих проблем с семьей и обещанием, которое он всем дал, неудивительно, что в последнее время он немного... странный. — Он пожал плечами. — Все хотят свободы. Его унесло течением. Вот и все. Она ничего не ответила. Вместо этого она опустила взгляд, расстегнула куртку и достала блокнот. Его фиолетовая обложка впитывала свет от болот. — Никто не пытался придумать другой способ? — спросила она, открывая блокнот. — Знаешь, забавно, что ты об этом заговорила. Недавно разговаривал с Азгором, — давно мы с ним так не болтали — и он упоминал то же самое. Правда, не вдавался в детали. Надо бы как-нибудь его навестить, поговорить на эту тему. — Он закатил глаз. — Для моего возраста то еще путешествие, но это проще, чем заставить его ответить на чертов звонок. — Я читала истории. — Она пролистала страницы, написанные, пока шел мокрый снег. — И я знаю про войну. Про барьер. Что случится, если монстр возьмет человеческую душу. — И я уверен, ты знаешь, что случится, если Азгор получит все семь. — Он усмехнулся, качая головой. — Все с замиранием ждут уничтожения человечества. Наверное, ты нас, дураков, сильно ненавидишь. — Нет. Вовсе нет. — Вот как? Должно быть, ты не так милосердна к людям. Но ты не одна, первый упавший сюда человек был таким же. Всегда думал, что он немного жуткий, если честно, но королевская семья точно его любила. — Их я тоже не виню. Не виню короля. И я не виню тебя. Она остановилась на последней записи — кратких замечаниях о камышах в той маленькой пещере. После она опустила капюшон и посмотрела на Герсона краем глаза, кажущимся из-за очков громадным, круглым и влажным. — Это всего лишь история, — произнесла она. — Все, что произошло. Сейчас значит только то, что мы будем с этим делать. Лицо Герсона было таким неподвижным и строгим, что казалось вырезанным из камня. Одноглазый взгляд проходил сквозь нее. Затем он вновь открыл свой ранец, — пряжка звякнула громко, как выстрел, — покопался в его содержимом и выудил оттуда большую стеклянную банку, что мерцала в сиянии огней пещеры, как живая. — Ты знаешь, для чего это? Она покачала головой. — Тогда я покажу. Одним плавным движением он открутил крышку, нагнулся и опустил банку в воду. Когда он достал ее, она сияла, как какой-то синий драгоценный камень. Он усмехнулся и закрутил крышку. — Чудный водосборник, вот что это. Что как раз вовремя, раз уж ты разлила все остальное. — Она вспомнила о фляге и скорчила гримасу. — Ва-ха-ха. Не волнуйся, болотная вода — лишь основа для того напитка, ее смешивают с кое-какими травами и магией, и получается очень даже вкусно. Я называю это морским чаем. Прибавляет энергии. Она улыбнулась. — Он вкусный. Вы могли бы продавать его. — О, ты так думаешь? Ну, может быть. — Он положил банку в ранец и застегнул его, но оттуда все равно выползало синее свечение. — И раз уж ты переполнена идеями, полагаю, ты будешь той, кто найдет другой способ сломить барьер и освободить нас? — Не знаю. Но больше мне делать нечего. — Она подняла свой блокнот. — Просто продолжу писать обо всем, что узнаю. И посмотрим, что будет. — Звучит, как неплохой план для начала, это точно. Он с трудом поднялся на ноги, и его жесткие суставы затрещали. Она тоже поднялась, и они стояли бок о бок, позволяя пылинкам света из болота витать над ними. — Перед тем, как ты уйдешь, — вновь заговорил он, — хочешь увидеть нечто впечатляющее? Некоторые из местных детей отдали бы руку и ногу, чтобы посмотреть. Во всяком случае, те, у кого есть руки и ноги. — Ну хорошо. Удивите меня. Он кивнул и вытянул руки, театрально разминая пальцы. — Наблюдай, человек. Тузов в рукаве у меня нет, но... Вдруг вокруг рук Герсона засветились новые искры, ослепительно золотые в горящем синем цвете пещеры. Они роились и множились, и Герсон твердо взялся за них руками; послышался негромкий мурлыкающий звук, будто бы он открыл дыру в ткани мира, а затем ее ослепила такая вспышка, что ей пришлось закрыть глаза блокнотом. И когда она опустила его, то увидела такое, что заставило ее отскочить назад — она снова чуть не упала в болото. Герсон склонился, и поля шляпы прятали его глаза. Одна его рука безвольно свисала, царапая землю костяшками. Другая же держала громадный молот цвета полированной меди, который мог бы запросто раздавить девочку. В ее руках дрожал блокнот. Из-за очков на Герсона смотрели громадные глаза. Он поднял взгляд и подмигнул. — Удивилась? Она пыталась сказать хоть что-нибудь, но смогла издать только тонкий писк. Герсон выпрямился и перекинул молот в другую руку, озабоченно хмурясь. — М-да, совсем уже разучился. Выглядит позорно, — фыркнул он. — Честно, даже смотреть на него не могу. Лови. Он подбросил молот в ее направлении. Она вскрикнула и отчаянно, неуклюже попыталась схватиться за его рукоятку, зажмурившись и ожидая, что ее сейчас раздавит, — и открыла глаза, когда этого не произошло. Ее рука даже не согнулась. Оружие весило не больше воздушного шара. Герсон присвистнул. — Ну вы только гляньте. Мозги и мускулы — у этого человека полный набор. — Он хлопнул в ладоши, и молот разлетелся на искры, освещая ее ухмылку. — Он настолько тяжелый, насколько я этого хочу, малыш. Для тебя это магия. — Это было невероятно! — Она раскрыла блокнот и достала ручку. — Можете рассказать больше про то, как это работает? Это может пригодиться. — Воу-воу, притормози. Я уже не такой проворный, как раньше. — Он снова сел рядом у края воды. — Я побуду здесь еще немного, соберу ингредиенты. Но ты можешь подождать у моего дома, если хочешь, он за пределами свалки. Как только мы нормально сядем, я расскажу столько, что хватит заполнить эту книжку раз десять. — Хорошо. — Она закрыла тетрадь, убрала ее под кофту и застегнулась. — И спасибо. — Да без проблем. Старикам не нужен повод, чтобы порассказывать что-нибудь молодежи. — Не за это. Просто... — Она опустила взгляд, проводя по грязи ногой. — Все это время я была здесь сама по себе. Большую часть времени. Приятно было завести друга. Он не ответил, и она подняла голову. Его местами беззубая ухмылка исчезла; теперь выражение его лица стало спокойным и задумчивым. — Очень мило с твоей стороны так говорить, — наконец ответил он и отвернулся к болоту. — Теперь иди. Береги себя. И помни — не попадайся королю. Если я знаю, что ты здесь, то есть шансы, что знает и он. Она кивнула и отправилась в путь. Она покинула болота и вошла в заброшенный канал, где полированная серая поверхность воды не сияла тем неестественным светом, а тропа была достаточно узкой, чтобы она обнаружила себя окруженной отражениями — перевернутыми девочками на перевернутых дорожках. И на полпути она остановилась, обернулась; все три лица непонимающе взглянули назад. Потому что только тогда она осознала, что за весь их разговор Герсон так и не спросил ее имени.* * *
Странная рогатая статуя ютилась под одиночным лучом жемчужного света, который падал сквозь дыру в камне сверху вместе с уверенной армией дождевых капель, цепляющихся за ее руки и сбегающих по ее пустому лицу, как слезы. Ее основа треснула и сломалась, и несколько камней валялись рядом, как дань. По бархатистому слою мха на камнях она догадалась, что никто не тревожил статую или что-либо рядом с ней весьма долгое время, и просто было понять, почему — воздух вокруг статуи был странно холодный, и это ощущение становилось лишь хуже с приближением; она лишь легко коснулась головы статуи, и обжигающе морозный камень укусил ее кожу будто зубами. Однажды из любопытства или, может, простой жалости она взяла один из зонтов и поставила его к локтю статуи. Капли застучали по зонту и стали собираться в лужи у статуи по-новому, и она услышала щелчок, после которого изнутри статуи заиграла песня — звенящая мелодия из музыкальной шкатулки, чьи ноты были такими же разрозненными и одинокими, как и дождь. Какое-то время она слушала, после чего забрала зонт и пошла дальше. Мелодия не дала ей ответов, и она нашла это невыносимо грустным. И снова она двигалась вперед с зонтом в руках, надетым капюшоном и блокнотом под кофтой, поддерживаемым свободной рукой. Впереди находилась центральная пещера Подземелья с ее грязными тропинками и вечным дождем. Пока она шла, на краю дороги сплетничали высокие голубые цветы; две пары из них низко склонились, и складывалось впечатление, будто они смеялись над ней. Она записала некоторые их разговоры, но и там не нашла никаких решений. Эта узкая каменная тропа, с которой открывался вид на половину королевства, была опасным местом, чтобы там задерживаться. Все монстры, желающие пройти от болот к жарким пещерам, проходят через эту тропу, и здесь почти нет места, чтобы бок о бок шли двое. Но она все равно села на краю тропы, не обращая внимания на холодную воду, просачивающуюся сквозь ее одежду, и раскрыла блокнот, пока зонт лежал рядом, как компаньон. Она открыла последние страницы — страницы, которые она не показала даже Герсону. На последней странице красовались две простые колонны. Слева — цифры, справа — палочки. Что-то, что даже ее почерк не мог сделать неразборчивым. Палочки означали дни, которые она здесь провела. Цифры — сколько раз она начинала сначала. Ториэль оказалась хорошей учительницей, и она пыталась оставаться жаждущей знаний ученицей как можно дольше. Первые страницы блокнота были посвящены арифметике, истории, цитатам из книг, что они прочли. Но Ториэль не преподала ей самого важного урока, пока она не сказала, что ей нужно покинуть Руины и отправляться домой. Это ее сломило, но Ториэль отпустила девочку с предупреждением: там опасно. Король ищет твою душу. Так что когда она продвинулась в следующий район Подземелья, она уже была на взводе. Снежные леса в начале ее пути казались заброшенными, и это лишь сильнее заставляло ее нервничать. Но когда она попала в ту уютную деревушку снаружи леса, то встретила веселых и приветливых жителей; она немного расслабилась, а затем подслушала, как два монстра болтали о том, как много времени пройдет, прежде чем появится очередная человеческая душа. И тогда один из них повернулся к ней. Должно быть, это была паранойя. Наверняка, если Герсон все же говорил правду. Но страх, что она испытала, чувствовался в полной мере и вытолкнул ее из колеи. Она очнулась там же, где упала, рядом лежал блокнот, заполненный старыми домашними заданиями, придуманными Ториэль. И Ториэль ее не узнала. Она вела себя так, будто они встретились впервые. Она прошла через еще несколько временных петель, прежде чем поняла, как или почему. Здесь по какой-то причине она могла перемещаться во времени, отматывать время вспять к моменту ее прибытия — но никогда не вперед, хотя она пыталась снова и снова. Это было сложно контролировать, и она несколько раз сделала сброс по чистой случайности, когда ей казалось, что кто-то к ней тянется, или что она слышит крик, или что она заметила тихую тень, шагающую рядом, и каждый раз ей приходилось видеть счастье Ториэль, встречающей нового человеческого ребенка, и то, как изменялось ее лицо, когда девочка говорила, что ей нужно уйти. Она выучила все уроки Ториэль наизусть. Она записала всю информацию, которую только могла найти, взятую из сплетен, указателей и странных пластин в стенах Вотерфолла. Она даже предприняла осторожную прогулку по Столице, но долго не протянула; улицы были ужасом для кого-либо с клаустрофобией, забитые темнотой, и она сбросила через несколько часов, съежившись в какой-то промокшей аллее, окруженной зданиями из камней, пятнистых, как плесень. И лишь однажды она отважилась пройти по тропе к замку, сквозь жуткий, пустой дубликат дома Ториэль, через тишину, отдающуюся эхом, и свет, проходящий сквозь витражи, — в сад, полный птичьих песен и запаха сладких лимонов. Там она наконец увидела короля Азгора, и в момент, когда она увидела его лицо, от шока она полетела по коридорам времени, где ее снова поприветствовала Ториэль и беспокойно поинтересовалась, почему она выглядела нездоровой. Судя по ее блокноту, сегодня был четвертый день шестнадцатой временной линии. И единственный полезный факт, который она узнала за все это время, так это то, что для прохождения через барьер необходимо соединить души человека и монстра. Только два монстра во всем Подземелье имели достаточно сильные души, чтобы удовлетворить ее потребность. И она не могла забрать ни одну из них. Она даже не могла встретиться лицом к лицу с королем, и единственный раз, когда она задумалась над тем, чтобы забрать душу Ториэль, и представила выражение ее лица, когда она рассыпется в прах, ей пришлось убежать и тихо пересидеть приступ тошноты. Просто немыслимо. В поисках ответов она перевернула Подземелье с ног на голову. Она заполнила блокнот сотней разрозненных фактов без какой-либо структуры или их понимания, будто бы от того, что она будет пялиться на страницы, она осознает какую-то неизвестную правду, которая появится перед ней по волшебству. Ничего из этого не помогало. Даже обещание Герсона о дополнительной информации казалось здесь пустым, где замок и Столица выглядели больше, чем гора, под которой они находились, и их сияющие углы отсвечивали в темноте. Это уже слишком. Она уже прошла по каждой тропе, что это место ей предлагало. Ее следы протягивались на столько направлений, что она чувствовала себя запертой. И несмотря на то, что сказал Герсон, она знала, что разговаривать с монстрами ей не следует. Они тоже жаждали свободы. Они заподозрят ее, узнают и убьют. Король. Она пролистала страницы, ища что-нибудь про Азгора. Без детей, одинок, застыл во времени после смерти сына. Мужчина, любящий своих подданных настолько, что готов убить за них, хотя переживал большинство из них год за годом. Ты окажешь ему услугу. Это звучало как ее мысли, но они исходили откуда-то снаружи. Она вздрогнула и обернулась. Никого. Она вернулась к страницам. Ничего, кроме черного на белом. Бессмысленные тени. Никаких ответов. Но должен быть другой выход. Она не могла покинуть это место с чьей-то похищенной душой рядом с ее собственной. Ты знаешь, что это единственный выход. — Прекрати, — пробормотала она. — Оставь меня в покое. И голос — если это вообще был голос — замолчал. Затем — шаги. Но не Герсона: старый черепах передвигался с невероятной скрытностью для кого-то его возраста, и даже ее чувства, заточенные паранойей, не обнаруживали его, пока он не появлялся прямо перед ней. Шаги были настолько тяжелыми, что по лужам вокруг нее пошла рябь, и все гремело, как шкаф, полный посуды. Но когда они остановились, она увидела тень, отпечатавшуюся на страницах ее блокнота. Рога. Ее руки задрожали. Ей пришлось напомнить себе, как дышать. Она не поднимала головы; посетитель повернулся и с беззлобным ворчанием сел рядом. Она услышала, как дождь стучит по металлу, подпевая тем каплям, что били по ее зонту. — Хороший денек сегодня. Если голос Герсона напоминал гравий, то этот — оползень. Она чувствовала, как голос резонирует с ее костями. Краем глаза она видела мантию, темно-фиолетовую, как обложка ее блокнота. — У меня самого есть дневник, — продолжал он. — Думаю, вести его — хорошая привычка. — Это не дневник, — заметила она, не сразу понимая, что заговорила. Она повернула голову и увидела его полностью. Сидящего, сложив ладони на коленях, такого высокого, что она едва различала его лицо. Он не взял зонта, и дождь заставлял его волосы прилипать к глазам, как завесу; он улыбался, но на его лице улыбка казалась потерянной. — Ты видела статую? — поинтересовался он. — Она не всегда стояла там, знаешь. Кто-то ее передвинул — не знаю, кто. Может, я. В последнее время моя память совсем плоха. — Он сам напоминал статую. — Я помню, как ее только поставили. Это было до того, как... нет, нет, наверное, после. Весьма мрачное событие. Может, поэтому и передвинули. Никто не хотел видеть что-то столь грустное. Она промолчала. Бессловесная болтовня дождя продолжалась. — Мне просто хотелось бы, чтобы они были ласковее, — сказал Азгор. — Он всегда был таким ласковым ребенком. — Не делайте этого, — попросила она. — Вы не должны этого делать. Она съежилась под зонтом, дрожа всем телом. Зонт защищал ее от дождя, но на страницы влага все равно попала. — Я пытаюсь найти другой способ. Мне только нужно больше времени. Пожалуйста, не надо. Азгор поднял руку. Когда он потянулся к ней, весь мир на секунду будто потерял фокус, держась за настоящее время кончиками пальцев. Но затем он мягко опустил ее капюшон и взъерошил ей волосы, как это делала Ториэль. — Интересно, поэтому ли она посылает всех вас сюда, — хмыкнул он и опустил руку. — Может, она надеется, что вы найдете ответы, которые мы не смогли. Потому что мы знаем лишь один способ выйти. И он ужасен. Не так ли? Теперь его тусклые глаза с тяжелыми веками были видны. Хотя он и улыбался, его взгляд напоминал ей животного, попавшего в ловушку. Он пронзал ее. — Я не знаю, — смогла выговорить она. — Он такой, какой есть. — Хорошо сказано. Но я просто не понимаю. Барьер был создан, чтобы навсегда разделить людей и монстров. Но чтобы пройти через него, должен умереть либо человек, либо монстр. — Он отвернулся к болоту и светящемуся замку. — Убей или будь убит... какой ужасный взгляд на мир. И все-таки некоторые вещи только так и работают. Похоже, у нас нет выбора, кроме как принять это. Он поднялся, и вода закапала с него ручьями. Она тоже встала на ноги, оставив зонт; она прижала блокнот к груди, сутулясь из-за дождя. Они стояли в десятке шагов друг от друга, и моросящий дождь шептал вокруг них, как зритель. — Скажи мне, — потребовал он, — ты убивала кого-нибудь? — Нет. — Она перехватила блокнот покрепче. — Но... но я могу сражаться. Если придется. — Ты можешь и сбежать. Я не буду гнаться. Похоже, она задумалась над этим. Потом ее дыхание успокоилось, и она выпрямила спину. Ее очки блестели в скудном свете пещеры, и остальная часть ее лица казалась бесстрастной. — Я не могу бежать, — заявила она. — Мне больше некуда идти. Он кивнул. — Тогда позволь мне одну просьбу, — ответил он. — Мои люди... они этого не заслуживают. Их надежды не должны умереть со мной. Если ты выйдешь победительницей, тогда, пожалуйста... расскажи миру снаружи о том, что здесь видела. Найди способ снести барьер. Может, ты не найдешь решение даже там. Я лишь прошу, чтобы ты попыталась. — Его голос сломался. — Пожалуйста, пусть это не будет впустую. Она взглянула на его нервное выражение лица. Она рискнула обернуться назад. Ничего, кроме пустой тропы, простирающейся в темноту. Та, по которой она проходила больше раз, чем могла бы сосчитать. Когда она повернулась обратно, она выглядела принявшей решение, решительной. — Все это время я делала записи. Кто-то да должен мне поверить. — Она продемонстрировала блокнот. — Я сделаю все, что в моих силах. — Даешь мне слово? — Обещаю, — отозвалась она. — Я знаю, каково чувствовать себя в ловушке. Он благодарно улыбнулся, после чего опустил голову, и грива скрыла его лицо. Его руки оставались под мантией, почти черной от влаги. Он уже не смотрел на нее. — Готова? — спросил он. Она открыла рот, чтобы ответить, и услышала всплеск воды позади. Она обернулась. С того места, где он стоял, уставившись на землю, Азгор увидел яркую вспышку света и услышал ужасающий, глухой звук — в этой пещере к фальшивому дождю присоединились молния и гром. Капли взлетели, как напуганные птицы, и ударили его, будто взорвавшись, поэтому он, несмотря на шок, инстинктивно поднял руки, закрывая лицо; он услышал несколько глухих ударов по чему-то упругому, эхо грома и затем тишину, после которой капли дождя осторожно принялись падать вновь. Тогда он опустил руки и издал сдавленный звук, сформировавшийся в задней части его горла. Девочка лежала лицом вниз у его ног, промокшая, поникшая и безжизненная, как упавшая тряпка. Рядом с ней пульсировала темно-фиолетовая искра, окутывая ее свечением. Чуть дальше на тропинке остались ее очки (одна из линз треснула посередине) и блокнот, раздувшийся от воды — а в конце стоял Герсон с непроницаемым лицом, положив молот себе на плечо. Он отбросил молот в сторону; он был настолько тяжелым, что сокрушил камни в месте удара, а затем рассыпался на множество искр. Герсон прошел мимо вещей девочки, взглянул на тело, будто чего-то ожидая. Когда ничего не произошло, он казался разочарованным. — Похоже, на этом все, — заключил он. — После последнего я уже подумал... но нет. Думаю, она не видела смысла. С большим трудом Азгор оторвал взгляд и посмотрел Герсону в глаза. От выражения его лица он едва не вздрогнул. — Ну что? — сказал Герсон. — Вот душа. Засунь ее уже в одну из банок. Азгор ничего не сказал. Он ничего не сделал. Его руки бесполезно сгибались под плащом. Здоровый глаз Герсона сузился. — А-а, понятно. Ты не взял ее с собой, да? — Его голос был холодным и ровным. — Должно быть, провал в памяти, это случается даже с лучшими из нас. Хорошо, что не у тебя одного остался всякий хлам с войны. Он открыл рюкзак, достал банку, наполненную мягко-голубой водой из болота. Он вылил все на камни, стряхнул последние капли и ласково отправил душу внутрь. Когда он закрутил крышку, душа на секунду задрожала, но потом успокоилась. С преувеличенной осторожностью Герсон поставил банку у ног Азгора. — Держи. За мой счет. Азгор игнорировал его. Он склонился и вместо этого поднял тело девочки; она безвольно лежала в его руках с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. — Как долго ты был здесь? — спросил он. — Недостаточно долго. Слишком увлекся сборкой трав для чая. Какой же я дурак. — Так ты... — Я случайно подслушал, как ты дал этому человеку благословение на свое же убийство. И даже не смей отрицать, потому что именно это ты и сделал. — Азгор чувствовал, как взгляд Герсона проделывает дыру в его голове. — Я говорил с ней некоторое время назад, знаешь ли. Она была милым ребенком. Совсем не похожим на последнего. Но я видел, как сильно она хотела уйти. И после того, как ты так ее поощрил, она бы никогда не остановилась. И на это ты рассчитывал, верно? Посмотри на меня, Азгор. Он послушался. Лицо Герсона оставалось бесстрастным, но он явно прикладывал к этому все свои усилия. Его ноздри раздувались, когда он сделал несколько глубоких вдохов. — Вот что ты имел в виду, когда говорил, что «нашел другой способ»? Позволить человеку выйти отсюда с твоей душой в ладошке, чтобы мы могли просто сидеть и надеяться, что они придумают, как нас выпустить? — Я долго об этом думал, Герсон. — Его слова звучали так же слабо, как и тело в его руках. — Я не... — А ты вообще подумал о ком-нибудь? — Он ткнул пальцем в направлении Столицы. — Как ты думаешь, как бы они отреагировали, если бы их король рассыпался в прах из-за очередного человека и оставил их в одиночестве? Без лидера? Без надежды? — Ториэль была более компетентным лидером, чем я когда-либо. Даже в Руинах она догадывалась, что что-то не так. Она бы... — Ториэль ушла уже много лет назад, Азгор. Сейчас половина монстров даже не помнят ее лица. И ты хочешь, чтобы она просто вышла оттуда в королевство, которое окончательно сойдет с ума от горя, и попыталась подобрать вожжи? Я в курсе, что вы серьезно поругались, но ты, должно быть, ненавидишь ее, раз уж хотел, чтобы она прошла через такое. — Глаза Азгора вспыхнули, но Герсон продолжал. — У нее было право уйти. Это место потеряло свой чертов разум, еще когда умерли те дети. Ты в том числе. — Вот как? — тихо отозвался он. — А что ты предлагаешь? — Ответ, который был у тебя перед носом с самого начала, — огрызнулся Герсон. — Прекрати сражаться! Собери всех этих ребят и отзови эту дикую охоту! Если человек упадет и начнет убивать всех подряд, тогда, конечно, призывай к оружию, тогда ты — просто король, защищающий свое королевство, но это дурацкое обещание — яд, Азгор. И я знаю, что ты согласен со мной, раз уж ты положил голову на плаху, потому что не справляешься с последствиями! — Хочешь поговорить о последствиях? — Теперь и он собрал гнев в себе. — Представь, как они отреагируют, если я попытаюсь отменить все, что натворил. Они еще помнят всех тех мертвых. Не только моих детей. Монстров, которых убили те люди. Все продолжают жить, потому что знают, что свобода придет. Чего бы она не стоила. — Помнишь тех ребят, раньше стоявших на моем посту? — поинтересовался Герсон, и Азгор отшатнулся. — Позволь мне сказать кое-что, что надо было сказать еще давным-давно. Они ненавидели свою работу. Они оставались там только потому, что были убеждены, что ты веришь в это обещание. Я им все говорил: спросите сами, если так хотите узнать его мнение, но нет, они лишь повторяли то, что ты сказал, когда Азриэль умер, и ты плевался ядом на половину королевства. — Его голос уверенно повышался; его шея вытянулась из-под панциря. — Они не понимают! Некоторые дети, едва достающие до моего колена, говорят мне, как здорово будет, когда мы уничтожим человечество, будто бы они все просто лягут на землю и сдадутся, когда увидят снесенный барьер и нас, выходящих на свободу. Они не видели того, что видели мы! Не бегали от одной безнадежной битвы к другой, стараясь не вдыхать то, что осталось от наших друзей! Ты не ведешь их к свободе, ты открываешь дверь в мир, полный людей, которые могут убить их одной ладонью, и они даже понятия об этом не имеют! — Это перестанет иметь значение. Как только я соберу все семь душ, я... — О-о, что? Ты что? Что ты сделаешь? — Голос Герсона отдавался в пещере эхом, а он сам плотно стиснул зубы; он сделал шаг вперед, чуть ли не споткнувшись о душу, и Азгор вцепился в тело девочки, как в спасательный круг. — Ты не провернешь со мной трюк с «разрушителем человечества», Азгор, я знаю, что ты слишком добр для этого! О, конечно, ты выйдешь из горы и будешь выглядеть великолепно, пугающе и весьма впечатляюще, уверен, просто невероятное зрелище. Ты возьмешь на себя все атаки, сразишь всех человеческих воинов, может, уничтожишь деревню или две. А затем ты увидишь парочку людей, свернувшихся в калачик и плачущих над своими детьми, как Ториэль плакала над вашими, и я точно знаю, что случится тогда, потому что именно это я сейчас и вижу. Ты застынешь на месте и ничего не сделаешь, и хорошие люди умрут! Азгор не нашелся, что ответить. Он содрогнулся под взглядом Герсона — глаза на мокром месте, губы дрожат, как у ребенка, которого отругали. Грудь Герсона поднималась и опускалась, и затем остановилась. Он отступил. Потихоньку черты его лица смягчились. — Посмотри на нас, Азгор, — хрипло сказал он. — Посмотри, что с нами происходит. Мы не можем так продолжать. Между ними возникла тишина. Азгор протянул руку и забрал банку. Ее аметистовое сияние окрашивало его, как синяк. — Осталось три, — выговорил он и спрятал банку под мантию. Поднял голову. — Это не может быть ради ничего, Герсон. На секунду глаз Герсона дернулся от гнева. Затем он ссутулился и кивнул. — Ага, — прошептал он. — Я больше в этом не участвую. Не могу больше притворяться, что понимаю, через что ты проходишь. — Герсон, я... — Я желаю тебе только лучшего, Азгор. Правда. — Он повернулся, поднимая потрескавшиеся, помутневшие очки и потрепанный мокрый блокнот, и кладя их в рюкзак. — Я знаю, что ты бы не стал продолжать, если бы сам не верил, что так правильно. — Он поднял зонт. — Может, этого будет достаточно. Ты продержишься так до конца. Но я не могу. — Он покачал головой. — С меня хватит. Азгор молчал, пока Герсон обошел его и медленно, шатко зашагал по дороге. Его силуэт растворился во тьме. — Это был последний великий бой Молота Справедливости. — Его голос уже затухал. — Уверен, все будут восхвалять его еще долгие годы. И после этого Азгор остался один — с окутывающим его сиянием души и девочкой, прижатой к груди. Постояв, он пошел за Герсоном, но остановился; вместо этого он вновь сел на край тропы и наблюдал за далеким тихим городом, слегка покачиваясь и обнимая тело. Прошло много времени, прежде чем он продолжил путь. Через несколько дней безостановочные дожди Вотерфолла сделали свою работу. Дождь заполнял их следы в грязи, переварил их, сделал их анонимными, как и остальную часть влажной земли. В кратере, оставленном после молота Герсона, собиралась вода, пока он не стал похожим на множество других луж, сияющих, как линзы, в свете фальшивых звезд. Дождь стучал по одинокой спрятанной статуе и стекал по ее поверхности, как саван. И все шло, как обычно — может, разве что сломавшись еще сильнее, чем раньше.
