Назойливее тени

В стане отречённых Лихорадка считалась хуже проказы. Именное клеймо приходилось скрывать под одеждой тщательней. К счастью, мне тогда, можно сказать, повезло. Оно настигло меня в возрасте четырнадцати лет, моё проклятье, носившее имя Мары.       Эрик забрался на стол и стал навязчиво на меня смотреть. Я перевернул страницу. Уютная до сего момента комната – единственное уютное место в Яме, как по мне, - тут же принялась с упоённым живодёрством сжимать меня своими стенами. Эрик достал из кармана колоду карт, и она замельтешила в его руках красными рубашками. - Води глазами по строчкам, когда притворяешься, что читаешь, - небрежно бросил он мне. – Мы собрались перекинуться в покер, не хочешь присоединиться? Я скосил взгляд на покачивающиеся над полом белые носки его кед, скользнул вверх по скрещенным островатым коленям. Эрик смотрел на меня, лениво прикрыв глаза и немного откинув назад голову, словно я с трудом умещался в его поле зрения. - Я не умею, - отрезал я, хотя и сомневался, что моего признания будет достаточно, чтобы избавиться от него. - В покере нечего уметь. На самом деле, я подумал, что ты вполне можешь стать профи в этой игре, потому что, ну, знаешь, сомневаюсь, что даже королевский флэш способен избавить тебя от твоего… - Он бесцеремонно взмахнул рукой, указывая на моё лицо и будто бы обводя его в воздухе, - скорбного выражения… Я промолчал. Эрик сделал фаро-шаффл и сказал: - Серьёзно. От тебя же за версту Отречением несёт. И потом, когда я снова не ответил: - Ты вообще когда-нибудь улыбаешься? И ещё: - На тебя только табличку осталось повесить: «Зовите меня Стифф»… - Чего ты ко мне пристал? Эрик развернул карты веером в руке и пару раз взмахнул им перед собой, тревожа статичное пространство. - Я просто пытаюсь тебя растормошить, - ответил он, и уголок его рта глумливо пополз вверх. Свободной рукой он нашёл точку опоры позади себя и отклонился назад экспонентально: - Кто ещё, если не я? – спросил он и дразняще сощурился.       Ещё бесконечно долгое время восседавший на столе - боже, как я ненавижу, когда ты так делаешь, просто слезь с него, бога ради, меня это так бесит - Эрик бесцеремонно разглядывал меня, проверяя на прочность закалённое отцом терпение. В конце концов, игра в молчанку надоела Эрику быстрее, чем мне – ему всегда всё быстро надоедало. Одной рукой он снова сбил карты в стопку, слез со стола и подошёл с ней ко мне. - Хочешь фокус? – спросил он. Шестым чувством я знал, что отрицательный ответ у меня не примут. Поэтому пришлось неохотно потянуть за одну карту из предложенной колоды. Попался трефовый король. Эрик нагнулся ко мне ближе, пока я устало разглядывал свою карту, опустил локоть на спинку кресла и, понизив голос, сказал мне: - Тобиас Итон. Потом он выпрямился, забрал короля из моих ослабевших пальцев, вернул его в колоду. Затем спрятал колоду в карман джинсовой куртки, попутно одёрнув длинные рукава, и только после этого, наконец, соизволил оставить меня в покое. …Её звали Мара. Фамилию я не помню. Она стёрлась из моей памяти вместе с последними отметинами на запястье. Мара была на год старше меня, носила короткую стрижку, была высокого роста. Меня спасло то, что она была эрудитом. Окажись она из Дружелюбия, я почти уверен, что сломался бы. Меня держало на расстоянии её презрение к моей фракции, и за время своей болезни я так ни разу с ней не заговорил. Несколько дней я провалялся дома в агонии с горящим запястьем – на первой стадии её имя кровило и выглядело так, словно я сам вырезал его на себе маникюрными ножницами. В полубреду мне виделось её веснушчатое лицо – я желал лишь одного: увидеть её, подойти к ней всего лишь на секунду и обратить на себя хоть толику её внимания. Я знал, что агония бы вмиг отпустила меня, поддайся я болезни. Но одновременно с этим моё жгучее желание сковывали картины из воспоминаний о чужих рассказах о том, как люди – буквально - умирали от любви. По счастью, я рано спохватился: первая стадия не была такой уж опасной. Мне требовался лишь жёсткий карантин, и на третьи сутки Лихорадка отпустила.       На периферии сна даже тихий шёпот Мии слышался для меня скрипом вилки по фарфору. Свет уже давно погасили, но перевозбуждённым неофитам не спалось. Большинство сгрудилось в центре спальни, внимая рассказам о самых ярких страхах друг друга – достойная замена страшным сказкам перед сном. - Очень увлекательно, - в какой-то момент перебил её другой голос. – Но, может, кто-нибудь ещё хочет поделиться с нами хотя бы одним из своих немногочисленных кошмаров? Сонными глазами я наблюдал, как бледное пятно света карманного фонарика соскользнуло с потолка и оказалось на стене рядом с моей кроватью. - Четыре? Я лежал на спине, и мне пришлось повернуть голову, чтобы с досадой отметить, что Эрик был не единственным, кто выжидающе смотрел на меня в этот момент. Я опёрся о локоть и приподнялся с подушки, задевая направленный на меня Эриком свет, оглядывая притихшую компанию. - Слушайте, время уже за полночь. Я очень хочу выспаться перед завтрашним днём. Кое-кто из сидевших в центре переглянулся. - Действительно, - смущённо произнесла Мия. – Я и не заметила. Четыре прав, пора расходиться. Затем она поднялась с пола, смешно одёрнула пижаму, и я услышал её шаркающие шаги по направлению к ванной комнате. Следом за ней остальные тоже, как по команде, медленно потянулись к своим кроватям. Пятно белого света исчезло. Я улёгся обратно, чувствуя себя крайне паршиво. Я вовсе не собирался их разгонять, всего лишь хотел огородить от себя. Мне не нравилось это беспрекословное повиновение, которое так часто проявляли ко мне все мои согруппники из-за моего рейтинга. …почти все.       Я ощутил, как часть моего матраса прогнулась в изножье, а затем последовало: - Не стоит отделяться от коллектива, Четыре. В наше время связи это всё. Я не ответил, стискивая зубы, пока Эрик, круша границы моего пространства, невозмутимо устраивался на другом конце моей кровати у стены. Он опёрся о неё лопатками, нахально перекинул через меня ноги, и в этот же момент я ощутил направленный пучок света, больно резанувший красным цветом по моим закрытым глазам. - Прекрати! Я резко сел на кровати, со злостью сбрасывая его с себя, чем, кажется, не особенно задел. Эрик послушно погасил свет, уселся поудобнее, подбирая под себя ноги, и, убедившись, что заручился моим вниманием, спросил: - А ты знаешь, что у троих неофитов был страх темноты? А у двоих из них ещё и страх привидений вдобавок? Ты вот боишься привидений? - Иди к себе, Эрик. - Ты был когда-нибудь в северной части Ямы? По слухам, там водится несколько. Не хочешь проверить? - Я хочу спать. - Я так и знал, что ты сдрейфишь. Я снова опустился на подушку в надежде, что Эрику, как обычно, надоест этот односторонний диалог, и он уйдёт сам. Вместо этого он ещё немного поёрзал, будто в отместку пихая мои ноги, и протянул с наигранным страданием в голосе: - Ты такой скучный, Четыре… Я ощутил болезненный тычок фонариком под рёбра, и на этот раз успел вцепиться в чужое запястье, стискивая его через неплотную ткань рубашки куда сильнее, чем требовалось. Эрик не попытался выдернуть руку из моей болезненной хватки, и я внезапно ощутил неуместное чувство тревоги из-за того, что не мог разглядеть сейчас выражения его лица в темноте. - Иди спать, - повторил я, отпуская его руку. Эрик не шевелился ещё с пару секунд, сидя прямо напротив меня, потом сделал короткое движение, и луч искусственного света снова ударил мне прямо в лицо. - Да перестань же! - Заставь меня. Эрик специально подальше отвёл руку с фонариком – мне пришлось бы перегнуться через него, чтобы добраться до этой штуки, чего я, естественно, делать не собирался. - Нравится, когда другие тебя слушают, да, Тобиас? – тихо прошептал он, почти проглатывая моё имя в конце. - А если они ещё и узнают, что ты сын консула, вообще на тебя молиться начнут. Я уже давно перестал воспринимать его скрытые угрозы всерьёз. Я знал, что он никому не расскажет моего настоящего имени – потому что сам вечно осторожничал с ним, даже больше моего. И не из-за того, что ждал подходящего момента, как мне казалось в начале. Просто он будто бы хотел оставить его и мою на него реакцию только для себя. Будто действительно дорожил этой бестолковой информацией. Причуды эрудитов, - мне их никогда не понять.       Направленный в потолок свет выхватывал крупные тени. Я почему-то вспомнил, что мы находимся в спальне не одни. Эрик всегда тянул за собой это гнетущее ощущение одиночества. При разговоре с ним окружение вокруг меркло, и мне всегда казалось, что даже если он сейчас всадит мне лезвие под рёбра, никто не придёт мне на помощь, потому что я окажусь выпавшим из их мира. Я остановился взглядом на его левой руке, сжимающей фонарик, и задержал его там дольше положенного. Должно быть, Эрик это заметил. Он опустил его на колени, снова выключил и сказал мне в темноте: - Тебе не кажется, что нам пора поговорить? С глазу на глаз. - Почему сейчас? - Потому что завтра наш финальный бой. И потому что есть некоторые вещи, которые лучше бы было прояснить перед ним. Я не ответил ему. Я бы с радостью оттянул этот момент ещё на пару бесконечностей, но Эрик, как обычно, уже всё сам за всех решил: - Я жду тебя у старой секции. Даю тебе двадцать минут. …Отметины сошли полностью лишь через неделю. Всё это время мне приходилось вытягивать рукава своих рубашек, лишь бы оставить незамеченными для других буквы, которые стали теперь больше походить на бледные шрамы. С постоянным волнением я прислушивался к своим ощущениям, и, не уловив ни намёка на Лихорадку, мог, наконец, с облегчением выдохнуть. Видимо, в какой-то момент я позволил себе расслабиться слишком сильно, и именно из-за этого случилась та глупая оплошность, за которую я корил себя ещё очень долгое время. Как-то на пути в нужный мне класс я заметил оставленный на подоконнике мобильник, в котором сразу признал вещицу Мары. Сама Мара в этот момент была уже у лестницы; я же, окрылённый своим выздоровлением, осмелел настолько, что допустил этот промах: ни разу не задумавшись, я окликнул её по имени. Возвращая ей мобильник, я ожидал услышать слова благодарности, но вместо этого она подняла на меня растерянный взгляд и спросила: - Как ты узнал моё имя?       Раньше это была самая глубокая точка Ямы. Несколько лет назад здесь случился обвал, и с тех пор эта секция стала необитаемой. Насколько я знал, пострадавших при том происшествии не было, но это не помешало этому месту стать местным домом с привидениями, благодаря своей брошенной атмосфере. Из провалов в высоких потолках сюда проникало естественное освещение ночного неба, позволяя различать ломаные линии лестниц под ногами. Здесь было холодно, и дышалось куда легче, чем в местах больших скоплений людей. Это было бы чудесное место, если бы не оглушающая разновидность той тишины, которая опускается при полном отсутствии человека. Натянутой струной она протянулась от края до края опустошённого блока, и было боязно тревожить эту струну, потому что её дрожь едва ли могла разбудить что-нибудь хорошее.       Сзади кто-то несильно толкнул меня в плечо. - Ты не испугался, - без удивления заметил Эрик, появляясь из-за моей спины. – Или у тебя просто замедленная реакция. Он лениво потянулся, прогибаясь в спине, и отошёл от меня на расстояние в два шага, чтобы уткнуться плечом в одну из несущих колонн. Он заложил руки за спину и несильно склонил голову, почти слившись со своей тенью. - Хочешь тайну? – спросил он меня. Мой взгляд снова невольно мазнул его по левой руке. - Это как в детстве, что ли? - Как в детстве. Я безынициативно пожал плечами и скрестил руки на груди. - Меня подослала сюда Джанин, - вдруг спокойно произнёс он. – Я знаю твоё имя, потому что запомнил его с церемонии выбора. И у меня никогда в жизни не было собаки. Сдержанным жестом Эрик убрал с глаз свою стриженую чёлку и добавил: - Три утверждения. Одно из них ложно. Сможешь догадаться, какое? - Ты привел меня сюда, чтобы в эту игру сыграть? - А ты ожидал чего-то другого? - Я вообще ничего не ожидал. - Врёшь, - возразил он, выражая мне немой укор на своём лице. - Ты пришёл, а значит, у тебя точно были предположения относительно того, что я могу тебе сказать.       Я сильно устал от его выходок за последнее время. Я ненавидел его вечно провоцирующий на что-то тон. Эрик же - напротив - похоже, наслаждался моим вялым откликом в своих играх, по большей части именно из-за того, что знал все мои действия наперёд. А мне просто хотелось, чтобы он перестал ходить кругами, сказал мне всё то, что хотел, и, наконец, оставил меня в покое. Эрик внимательно вглядывался в моё наверняка измученное выражение с лёгкой поволокой задумчивости в своих эбеновых глазах. А затем вдруг протянул мне свою левую руку и сказал: - Можешь посмотреть, если хочешь. - Прости? Уголок его губ взлетел вверх – он всегда ухмылялся правой стороной рта. - Я сказал, можешь посмотреть. Вообще-то, там ничего нет. Но если ты мне не веришь, можешь попробовать проверить свою теорию, если хочешь. Я разрешаю. Он смотрел на меня прямо, со своим вечным вызовом, вечной насмешкой. Конечно же, он знал, что я и в этот раз не пойду против своей пассивной роли в его сценарии: что даже не попробую принять участия в этом. Эрик протягивал мне свою руку, как жест перемирия, который – он точно знал, - я не приму. Он заранее одаривал меня своей снисходительностью с примесью жалости, как глупого недоверчивого ученика: «Загляни в ответы, если не веришь мне». И он бы прекрасно отыграл свою самоуверенность и в этот раз, как делал это всегда, если бы не неподвижные плечи, которые выдавали его с головой. Эрик затаил дыхание. Он блефовал. «Как ты узнал моё имя?»       Я сделал несколько шагов по направлению к нему. Остановился на расстоянии его вытянутой руки. Я успел коснуться пальцами манжеты его рубашки перед тем, как он в ярости отдёрнул свою руку. Его губы снова собрались в тонкую линию, а глаза потемнели, как небо перед грозой. - Хотя, знаешь, я передумал,– холодно бросил он мне. - Кто ты такой, чтобы я перед тобой оправдывался? …Но самым худшим оказалась для меня её реакция, когда она поняла. Мара не знала, что её имя уже не таит для меня своей прежней опасности, но, тем не менее, её взгляд всё равно больно резанул по мне в тот момент. Нет, это было вовсе не отвращение, которое я так тщательно прописывал себе вместо лекарства, лежа в постели. Её брови изогнулись, сменяя недоумение на лице искренней жалостью. И это оказалось для меня куда хуже пресловутой ненависти. С пылающим лицом, я успел развернуться, перед тем как – возможно, что мне просто показалось, - до меня донёсся еле различимый шёпот: «Бедный…»       Мою щёку вдруг объяло огнём, а голова по инерции дёрнулась вправо, когда Эрик внезапно со всей силы залепил мне неслабую оплеуху. - Только попробуй ещё хоть раз так на меня посмотреть! – рявкнул он и тут же схватил меня за грудки, снова разворачивая к себе лицом. - Послушай, я достаю тебя просто потому, что это весело, понял? Даже думать не смей, что для меня в этом кроется какая-то жизненная необходимость. Эрик отчеканил каждое слово, чтобы они лучше прижились в моей голове, и разжал руки, отталкивая меня от себя. Он сделал несколько шагов, чтобы развернуться ко мне ещё раз перед самым своим уходом и озлобленно добавить: - И даже не смей мне завтра делать поблажки!       Он ушёл, а я остался в этом оторванном от всего мира месте, бесконечно проклиная себя за собственный фарс. Чувство уязвлённости, на секунду мелькнувшее на лице Эрика, всколыхнуло в моей памяти ту давнюю историю с девочкой по имени Мара. Её последнее адресованное мне слово кольнуло сердце, но на этот раз уже изнутри, а не снаружи, как раньше. Оно добралось до моей головы, вторгаясь в оглушающую тишину моих мыслей, мучительно дёргая за натянутые внутри меня струны, отдаваясь всё громче и громче в набирающем крещендо пульсирующем набатом ритме. «Бедный-бедный-бедный-бедный…»