Wild Hearts

Неспешно на земли Сейрейтея пришла зима. Ледяные ливни и порывистый ветер постепенно сменились мягким, медленным снегопадом и морозным воздухом. Шерстяное косодэ поверх традиционной формы синигами совершенно не грело добрую половину рядовых и однотонный черный поток людей, скользящий по заснеженным улицам и переулкам теперь пестрел яркими шарфами, варежками, перчатками, платками и даже шапками. Даже воздух Готея 13, в котором всегда ощущалась лишь пыль веков, был пропитан предпраздничным настроением и чувством светлой грусти. Солнце, скромно проглядывая сквозь полупрозрачную пелену облаков, отражалось на свежем снегу миллиардами искрящихся вспышек. Рэндзи, кутаясь в новенький огненно-красный шарф, вздыхая, выходит из казармы. Несмотря на то, что сегодня выходной и вечером его ожидает грандиозная пьянка в приятной компании, на душе было неспокойно. Кучики-тайчо все чаще и чаще оставался в поместье, руководя отрядом и присылая готовую документацию из родового гнезда. Навестить его Рэндзи не решался, — если Бьякуя не желает показываться в обществе, значит — тому есть весомые причины и вряд ли капитан шестого отряда когда-нибудь поделится своими сокровенными тайнами и переживаниями со своим лейтенантом. Абараи прекрасно понимал, что его отношения с Кучики-тайчо далеки от интимных и как бы ни хотелось ему ворваться в поместье и прижать к себе сильное, но стройное тело капитана, ему светят только мечтания и ночные грезы о запретной любви. Привычный ход мрачных мыслей и отчаянных желаний прервал внезапный оклик. Обернувшись, Рэндзи с расцветающей улыбкой узнает в стремительно бегущем ему навстречу человеке Иккаку, облаченного лишь в хакама. Обморожения были незнакомы одиннадцатому отряду. Зимняя форма напрочь игнорировалась воинами под предводительством капитана Зараки. — Иккаку, я не знал, что ты настолько горячий мужик, — хохотнув, Рэндзи, хлопает по плечу приятеля, остановившегося рядом. Мадарамэ, отдышавшись, с силой опускает ладонь на спину Абараи. — Хисаги нашли на окраине Рукона. Уснул прямо на морозе, рядом с какой-то лачугой в лесу. Он сейчас в казарме третьего, за ним присматривает Кира. Я знаю, что ты с ним неплохо ладишь.- На одном дыхании выпалил Мадарамэ, привычно грубо и громко. Благо, вокруг кроме них не было ни души. О таких вещах не стоит распространяться. Улыбка померкла сама собой и уже через пару минут Рэндзи стоял над футоном, на котором лежал, прикрыв глаза, Шухей Хисаги. — Хисаги-сан, что происходит? — Присев на корточки, негромко интересуется Абараи, стараясь до невозможности смягчить грубую, местами действительно простолюдинскую манеру речи. Сейчас лейтенанту девятого отряда как никогда требовалось крепкое плечо товарища и добрый совет друга, коим для Хисаги себя считал Рэндзи и небезосновательно. Вместе, бок о бок провели они не одно, не два и даже не сотню сражений против самой разной нечисти от Уэко Мундо до самого Ада, но теперь, кажется, крепчайший из лейтенантского состава, сильный духом Шухей, пал на поле боя, где противником его — стыдно подумать! Стал собственный капитан. — Рэн… — Когда наконец бледные губы разомкнулись, впечатлительный и пылкий Абараи уже успел унестись в своих нерадостных мыслях столь далеко, что не сразу откликнулся на слабый зов, исходящий от распростертого на татами лейтенанта. С ужасом и болью наблюдал Рэндзи, как из уголков рта Хисаги тонкой, едва заметной струйкой, капля по капле, стекала кровь, на которую никто не обратил бы внимания в битве, но здесь… Здесь это имело огромное значение. Словно отравленный этой крошечной алой змейкой, Абараи медленно поворачивается к стоящему за спиной Кире. — Зови капитана Унохану. Срочно. Не Котецу, Кира, не офицеров. Здесь нам поможет только Унохана, — Глухим, словно ночная чаща опасных джунглей на юге Сейрейтея, голосом вещает Рэндзи, чувствуя, как дух Хисаги, его реяцу испаряются, подобно адской бабочке, изжившей свой недолгий век. Дело даже не в том, что Шухей ранен, истекает кровью и едва может вымолвить слово. Всем, кто побывал в бою хотя бы однажды, известна простая неписаная истина: не мертв — значит жив. Избитые, возможно до предела примитивные и банальные, по мнению некоторых красноречивых офицеров, слова значат для бойца в минуту отчаяния все. Именно эти четыре слова поднимали воинов из пеплища поражения, если в них оставалась хоть капля крови, хоть тончайшая нить сверкающего света реяцу. Дело было в другом. Если для любого офицера его капитан был неоспоримым авторитетом, богом, вторым отцом, учителем или, о, Ками! Любовью всей жизни… То для Хисаги этот самый монумент вселенной во вполне реальном обличии стал врагом по собственной воле. Сколько было подобных историй за время существования Сейрейтея — не счесть. Борьба между капитаном и лейтенантом являла собой ожесточенную, злобную и разрушительную борьбу не только за жизнь, но и за честь и всегда заканчивалась поражением. Не важно, кто обрел формальный титул победителя, важно лишь то, что тень позора неумолимо падала на головы офицеров всего Сообщества Душ и страдать поневоле приходилось всем. — Он… Он был прав… — Сипло шепчет Хисаги, давясь собственной кровью и заходясь в приступе кашля. Абараи аккуратно приподнял его голову, оттирая густой, пахнущий железом элексир жизни с белых, как лист бумаги на столе у капитана Кучики, губ. — Ты идиот, Шухей, идиот… — Едва ли не срываясь на злобные ругательства заявляет Рэндзи дрожащим голосом, изо всех сил отгоняя жгучие и горячие слезы, стоящие в глазах. Сколько смертей он видел за свою жизнь, но это страдание кромсало его душу на рваные куски. Он видел не только мучения друга — он видел цену доверия, цену за любовь. Непомерно высокую. И в ближайшем будущем ясно видел себя на месте лейтенанта девятого отряда, так же скитающегося в поисках забвения как раненое животное, ищущее свой последний приют в груде преющих осенних листьев. Видел себя, терзающего собственное тело и душу за слабость довериться, за порок любви. И от этого ему хотелось выть подобно дикому псу, впервые увидевшему столь же прекрасную, как и не достижимую луну. Этой ночью посиделки теплой компании офицерского состава вышли на редкость печальными. На всех лицах, освещенных светом крохотных огоньков, созданных с помощью кидо, лежала печать грусти и переживания за судьбу Хисаги — неизменного члена их выходного собрания. Сегодня же лейтенант находился в специально отведенной для него комнате в казарме третьего отряда под бдительным взором капитана Уноханы и заботливым уходом доверенного офицера медицинской помощи. Кира не смог справиться с собственными чувствами и остаться наедине с другом, как и Рэндзи, но никто их не винил. Этой ночью все пили с ясным осознанием того, что битва — она не только где-то далеко и по приказу. Битва рядом, она молча и величественно стоит за спиной каждого, приставив смертоносный клинок к горлу и стоит лишь на миг отвлечься, потянуться за мимолетным счастьем, не дозволенным судьбою и вот уже хлещет кровь из рассеченного горла и гаснет огонь в глазах. Одиноким чувствовал себя каждый этой ночью, но мысли Абараи текли неспешно и совсем в иное русло. Чем длиннее становилась батарея из бутылок выпитого алкоголя, тем решительнее уверялся он в том, что если сегодня он не сделает решающего шага навстречу капитану Кучики, то не сделает его никогда и, уподобившись Хисаги, решится завершить свое существование самым грязным и отчаянным способом. Выходя из казармы и негромко попрощавшись с сидевшими в узком дружественном кругу офицерами, Рэндзи был готов принять все: оскорбления, унижение, бой, смерть и даже ответные чувства от собственного капитана. Оставалось молиться об одном: О, Ками! Пусть выслушает до конца!