Wild Hearts

— Ни о чем не жалею. Совершенно ни о чем не жалею. — Слабо улыбнувшись собственному отражению на блестящем клинке Забимару, уверенно произносит Рэндзи, в последний раз облачаясь в форму лейтенанта шестого отряда Готея-13. Повязав на плече повязку со знаком отличия, Абараи поправляет складки на косодэ и отправляет духовный меч в косираэ, огласив сей печальный акт негромким глухим стуком. Такая ирония: он никогда еще не надевал на себя все обмундирование, которое полагалось носить боевому лейтенанту в исключительных случаях. В глубине души Рэндзи надеялся, что торжественный случай придется на повышение до звания капитана, но судьба настолько непредсказуема, да и жизнь — подлая дрянь. Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах*. У Всемогущего Ками всегда было собственное мнение на любой счет. На мгновение Абараи пожалел себя. Окунулся в пыльное нищее детство, в котором не было ничего, кроме голода, злости и потерь. Когда он понял, что все уже позади? Когда же уверенность в завтрашнем дне застлала ему глаза мутной пленкой? Когда сытость и уважение окружающих усыпили в нем осторожность и чуткость? Ведь он всегда ощущал себя бродяжным ободранным псом, воющим на луну, готовым в любой момент вгрызться в брошенный судьбой кусок мяса или шею врага. Абараи не доверял никому, кроме своего хозяина — капитана Кучики. И полный обожания взгляд безродного пса никогда не должен был перейти в нечто большее, ведь он — всего лишь малоценная обуза для аристократа, приютившего его в своем доме лишь из-за обязательств перед Сейрейтеем. Повязав длинные пряди в привычный высокий хвост, Рэндзи в последний раз смотрит в пыльное окно из кабинета лейтенанта. За стеклом тяжелые свинцовые тучи, свистящий ветер, разгоняющий с плаца опавшие сухие листья и тонкий слой выпавшего за ночь снега. Ни души — ни живой, ни искусственной, хоть и дымятся трубы лабораторий двенадцатого отряда ядовитым сизым смогом. Сегодня — день позора. Иначе не скажешь. Дело о непозволительном превышении полномочий синигами, незаконном вторжении в частную территорию, разбойное нападение (?) на капитана Кучики решено было вынести на открытый суд как достояние общественности. В обязательном порядке будут присутствовать капитаны и лейтенанты всех отрядов, а также собранный Главнокомандующим совет по изучению материалов расследования. Дело не то, что громкое — оглушительное для застоявшихся традиций общества Сообщества Душ. Как ни странно, праведного гнева, ярости или даже злобной обиды по отношению к капитану Кучики Рэндзи не испытывал — теперь уже бывший начальник неоднократно грозился отстранением от службы по всей строгости закона в случае нарушений установленных правил. Обещал уволить, отправить расчищать полчища пустых в Уэко Мундо и даже убить — но прощал каждый раз. Закрывал глаза на многое, вплоть до неявки на боевое задание в установленный срок (отсыпался после бурной вечеринки в честь дня рождения Иккаку Мадарамэ). Сейчас подобное наказание казалось даже справедливым, учитывая, сколько нервных клеток капитана шестого отряда было уничтожено за время службы незадачливого лейтенанта. Оглядев кабинет на предмет забытых вещей, Рэндзи вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой седзи и обомлел: растянувшись во весь коридор перед его кабинетом выстроилась шеренга синигами — от третьего офицера до вчерашнего новобранца. И каждый, глядя строго вперед, отдавал ему честь. — Благодарим за службу, лейтенант Абараи! — Хором грянули голоса, рассекая мертвую тишину пустых казарм. Рэндзи выпрямился, и, коснувшись пальцами косираэ, одобрительно кивнул, — Благодарю за службу, офицеры! — И немедленно удалился прочь, чувствуя на себе сочувствующие взгляды. Ни один не встал по стойке «вольно», пока Абараи не скрылся в лабиринтах коридоров. Сегодня отряд потерял великолепного и бравого боевого командира, — об этом будут говорить позже на каждом углу, в каждой крохотной офицерской комнатушке. Суд длился мучительно долго, как казалось Абараи. На него, стоящего на трибуне, были направлены все взгляды нескольких десятков присутствующих. Кто-то не мог скрыть слез — Момо Хинамори, успокаиваемая в углу Мацумото, не могла отнять платок от лица. Близкие друзья стояли особняком: кто-то недоумевал, Иккаку был в ярости, а Шухей — бледный, с ссадинами на лице и забинтованной рукой пребывал в прострации, заглядывая едва ли не в душу Абараи, словно говоря: «Ты видишь, что с нами происходит? Мы ошиблись, Рэндзи, мы чертовски ошиблись в своем решении». На стороне обвинения повисла глухая ментальная оборона. Кажется, не без помощи кидо, капитан Кучики закрылся невидимой стеной от своего подчиненного и смотрел куда угодно, кроме трибуны. Сегодня он был неожиданно растерян: пусть никто этого и не заметил, но на тонких пальцах остались следы чернил — с аристократом, с детства овладевшим каллиграфией в совершенства такое случалось в последний раз только сотни лет назад, а значит, что сегодня он был явно не в себе. Судей Абараи видел впервые в жизни, — судя по слухам, ни один из капитанов не взял на себя ответственность заниматься делом синигами, которому доверял весь Сейрейтей. Через три часа допросов, формальностей и изучения покрытых пылью законов, суд отстранился для принятия решения и был объявлен перерыв. За несколько секунд Рэндзи окружили все: от рыдающей теперь в полный голос Хинамори до Главнокомандующего. Всех интересовал один вопрос: — Это правда? Абараи не смог ответить. Он пребывал в растерянности. Ему сейчас хотелось побыть одному, уйти от поддержки друзей, которая сейчас казалась перманентной, чрезмерной. Мадарамэ грозился объявить капитану Кучики вызов на бой по соображениям совести и чести боевого офицера, Хисаги, не встретив в зале заседания собственного капитана успокоился, выдохнул и пошел его искать, а вопросы продолжали сыпаться, словно ливень в летний мрачный день. Из суматохи его спас Кучики. Толпа расступилась, как только Бьякуя шагнул из ниши на ступеньки, ведущие к трибуне. — На минуту, Абараи, — холодно бросил капитан, исчезая в темном углу огромного зала. Рэндзи не спеша последовал за ним, чувствуя, как ноги становятся ватными и сделать последующий шаг становилось все сложнее. Они не говорили друг с другом с тех пор, как… Как он совершил вооруженное нападение на поместье Кучики. В лазарете его навещали все, кроме собственного капитана, нанесшего ранения шикаем Сенбондзакуры. «Оборона!» — говорила сторона обвинения. — «Неумение проявлять романтические чувства» — иронично думал про себя Рэндзи. Сам себе сейчас он казался таким взрослым, мудрым, ответственным и очень уставшим от жизни. — - Я ни о чем не жалею, капитан Кучики, — негромко, четко произносит Абараи за пару шагов от Бьякуи. — Я тоже не жалею, Рэндзи, — Ледяной тон внезапно сменился уставшим надломившимся голосом. — Тебя отправят в бессрочную ссылку на границу к вратам Ада. Там ты будешь не один. Некий отряд заключенных охранников уже сформирован. Для тебя это будет самым подходящим наказанием, — голос капитана изменился до неузнаваемости. Едва ли не нотки отчаяния неприкрыто сквозили в нем. Кажется, Кучики просто не смог проиграть битву за чувства, сражаясь с собственными моральными устоями. — Это будет меньшим Адом, чем находиться рядом с тобой, Бьякуя, — честно ответил Абараи, коснувшись кончиками пальцев тонкого шелка ставшего частью формы шарфа капитана. Внезапно вокруг них возник слабо мерцающий щит защиты кидо, сделав пару, говорящую в полутьме полностью невидимой. Холодные губы коснулись разгоряченного лба, скользнули вдоль татуировок и спустились вниз, к губам, разрывая сердце в груди лейтенанта на части. Тонкие пальцы коснулись ладони Абараи, вкладывая в нее что-то холодное и острое. Рэндзи прикрыл глаза, но губы исчезли, щит рассеялся и он остался стоять один в пыльном углу зала. В ладони лежал обломок кончика пера и тающий на глазах лепесток Сенбонзакуры. Суд вынес решение, согласно которому Рэндзи Абараи лишается звания лейтенанта шестого отряда и направляется на исправительную службу пограничной охраны примыкающих врат Ада, срок которой определяет капитан Кучики, как единственный пострадавший при совершении преступления. Приговор вступает в силу немедленно. Последний взгляд пересекается с серыми глазами, полными раскаяния. «Ты не умеешь лгать, Бьякуя».