Wild Hearts

Рассеянный свет, таинственная полутьма и тяжелый сигаретный дым витают в кабинете капитана девятого отряда Кенсея Мугурумы, соединяясь в воздухе и превращаясь в мерцающий туман. Лакированную деревянную чашу для ритуальных омовений, стоящую посреди огромного стола, постигла печальная участь пепельницы. Вне Сейрейтея Кенсей научился вливать в себя алкоголь сутками напролет и не пьянеть, но таких и в Готее-13 хватало с головой, а вот заядлых курильщиков было куда меньше. Единомышленником оказался лишь Акон, лейтенант двенадцатого отряда, но сигареты почему-то до сих пор приходилось доставать из мира людей. — Чертовы засранцы, — хрипло сетует на НИИ Мугурума, затушив очередной окурок о край невостребованной чаши из храма. Натянув хаори на обнаженный, еще мокрый после плавания в горной реке торс, капитан выходит из кабинета, оставив створку седзи открытой, через которую скользит полупрозрачный дым, вихрем взлетая за спиной Кенсея и растворяясь в темноте казарм, — уже глубоко заполночь. Его считают странным. Абсолютно все. Каждый тайком обсуждает бессонницу капитана девятого отряда, его купания в ледяных зимних горных реках, пробежки в шунпо по окружным лесам и стремительно ухудшающееся здоровье лейтенанта Хисаги. О самочувствии последнего ходят самые разные слухи: от потери духовной силы до проклятия. И правда: Шухей таял на глазах с каждым днем, но никто не знал главного: у лейтенанта теперь нет не только банкая — повода давних пересуд, но и занпакто в принципе. Пустой косираэ невесомо и бессмысленно болтался на поясе Хисаги, а из оружия остались только браслеты со взрывчаткой. Абсолютно беспомощный воин, лишенный духовной силы настолько, что даже простейшая формула кидо вызовет обморочный припадок. Кажется, даже состояние капитана Укитаке не было столь удручающим. По всей строгости существующих законов Сейрейтея Мугурума должен был немедленно найти себе нового лейтенанта, соответствующего параметрам бравого, талантливого и сильного воина, вот только Кенсей вовсе не тот хладнокровный ублюдок, каким его здесь принято считать. Он прекрасно осознавал, что если сейчас вышвырнет Шухея из отряда как слепого котенка, то парню останется лишь доживать свой явно недолгий век в трущобах Руконгая. Это было одной стороной неразменной монеты. С другой же стороны Кенсей понимал: именно он является причиной стремительно развивающейся немощности собственного лейтенанта. Здесь наступила немая пауза безнадежности. Хисаги делал все возможное, чтобы не пересекаться с непосредственным начальником. Просиживал в редакции дни и ночи напролет, брал примитивные задания по тренировке новобранцев и не ночевал в своих покоях. Кенсей живет не для того, чтобы тратить время на слабость и сомнения — как бы ни складывались обстоятельства. В его распоряжении безграничная сила тела, ума и фантазии, чтобы вернуть расположение лейтенанта и его духовную силу, отнятую Казешини. Что же, это очередное приключение, — усмехнулся в темноте Мугурума своим привычным устрашающим оскалом. В глубине души он знал, что безумен до мозга костей, но черт возьми, это делало его таким особенным в рядах примитивных слабаков! Особенность духовной силы, рейреку, состояла в том, что даже при передаче ее другому синигами, ее структура, форма и, если угодно, цвет не менялись. В новом хозяине мирно сосуществовали абсолютно две разные энергии единой направленности. Нечто вроде правильно пересаженного донорского органа. Исключение составляла только искусственная рейреку, создаваемая непосредственно в лабораториях НИИ Сейрейтея. Он не имела никаких отличительных черт и легко сливалась с любой из огромного многообразия духовных сил. К счастью, Шухея легко можно было отыскать именно таким образом, ведь однажды Кенсей поделился собственной энергией ради спасения жизни лейтенанта. Оставалось лишь сконцентрировать силы… И вот отблеск ослепительных вспышек в районе четвертого отряда. — Черт, что он забыл ночью у медиков? — Вслух интересуется капитан у темноты, исчезая в шунпо. — Лейтенант Абараи? — Осторожно приоткрыв седзи, Шухей проходит в палату, где лежит израненный, словно миллионами лезвий, второй офицер шестого отряда. Бинты покрывали почти все его тело, а сверху красноволосого воина заботливо накрыл теплым шерстяным одеялом младший офицер, ухаживающий за больными. Зимние ночи в этом году на редкость холодны. Мягкий теплый свет пульсирующих шаров, неспешно витающих по всей палате, выхватывал из тьмы то татами, то кувшин с водой, то стопки бинтов и марли на низком столике в углу у окна. — Рэндзи, ты спишь? — Не дождавшись ответа, Хисаги подходит ближе и кончиками пальцев осторожно касается плеча лежащего лицом к стене лейтенанта. — Нет, Хисаги, я не сплю. Я уже третий день не могу спать, — хриплым голосом отвечает Абараи, поворачиваясь лицом к позднему посетителю, морщась от боли. — Спасибо, что пришел. Соскучился по больничным палатам? — Вяло усмехнувшись, интересуется лейтенант, пытаясь встать, но Шухей мягко останавливает его. — Нет, Рэндзи, но шутку я засчитал, — впервые за долгое время слабая улыбка. — Я пришел к тебе за ответами, — тут Хисаги мгновенно стал серьезным и глубокая складка пролегла между бровей. — Что ответил капитан Кучики? Что он сделал до того, как ранил тебя? — Низким, возбужденным шепотом интересуется взъерошенный лейтенант девятого отряда, рефлекторно поглаживая забинтованную руку. Тишина. Где-то далеко слышны голоса, — скорее всего, офицеры празднуют очередной выходной. За окном завывает ветер, но комочки теплого света все так же неспешно плывут по комнате. — Он ничего не ответил. Ему нужно время на осознание того, что с ним произошло. Много времени. Что же, у меня это время будет. Если Бьякуя… Капитан Кучики не убил меня на месте, значит, он принимает меня. Каким будет наказание — меня не волнует. В этой жизни я сделал все, что хотел, — медленно, с расстановкой произносит Рэндзи, делая паузы между словами, хмурясь на низкий потолок. — Ты не жалеешь? — Надрывным шепотом спрашивает Хисаги, оставаясь в полутьме. — Я сделал то, что должен был сделать. Если моя участь — любить, то я буду любить. Пусть даже и безнадежно, — честно ответил Абараи, не стесняясь близкого друга. Они с Хисаги уже давно плыли в одной лодке, но если один работал веслами по направлению к вожделенному островку надежды, то Шухей безостановочно вглядывался в водную гладь и искал в ее глубинах ту тварь, которая уничтожит всю его жизнь в один миг. — Ну что, как там Абараи? — Как гром среди ясного неба объявился капитан Мугурума у выхода из госпиталя. Короткие волосы цвета стали тускло блестели под светом луны и пронзительные глаза сверкали во тьме. Шухей, растеряв внутренний контроль над собой, схватился было за косираэ, но пальцы нырнули в пустоту. — Если хочешь вернуть занпакто — пойдем со мной, — все его просьбы кажутся приказами. Хисаги передернуло от кошмарных воспоминаний индивидуальных тренировок банкая и в нем внезапно родилось страшное чувство ярости. Медленно закипая, оно поднималось из темных глубин, откуда еще совсем недавно вышел беспощадный к жизни Казешини. — Пойти с тобой? Чтобы ты снова изнасиловал меня, ублюдок? — Угрожающе шипя, Хисаги вплотную подступает к собственному капитану, хватая его за ворот хаори здоровой рукой. — Я ненавижу тебя, ты понял? Всей душой ненавижу! — Размахнувшись, Шухей со всей силы бьет кулаком по лицу Кенсея, который не предпринял ни единой попытки увернуться от этого предсказуемого удара. Ни один мускул не дрогнул на его лице, даже когда кровь заструилась черной змейкой под нижней губой. Второй удар пришелся по скуле и челюсть под кулаком недвусмысленно хрустнула. По мере того как обиды Шухея выливались в попытку физической расправы над собственным капитаном, сам он полностью терял контроль над собой. Страх осознания совершаемых этой темной ночью поступков был поглощен огненной агрессией. Одиночные удары сменились серией грубых пинков под ребра, — Хисаги смог опрокинуть Кенсея на землю, хотя последний абсолютно не сопротивлялся и был готов сам лечь на покрытую снегом прошлогоднюю траву, если от этого станет легче его многострадальному лейтенанту. Ни криков, ни угроз, ни ответных ударов, — Мугурума распластался на земле и скалился в звездное небо, пока Шухей, захлебываясь слезами позора и злобы вымещал свои чувства на литом мускулистом теле капитана. — Путь разрушения… — Ослабевшие удары прекратились и надломившийся голос вещал формулу приема кидо. — Сам ты путь разрушения, Хисаги, — Зловеще хохотнув отвечает ему Кенсей, вставая с мерзлой земли и стряхивая снег с хакама. — Если ты сейчас прочитаешь хоть одно заклинание, то тебя свалит в постель еще на месяц. Ты и сам это прекрасно знаешь. Один мой удар — и ты покойник, — оказавшись непозволительно рядом, шепчет Мугурума, прожигая взглядом лицо лейтенанта. — Давай, убей меня, капитан. Мне все равно недолго осталось, — дерзко отвечает Шухей, пожимая плечами и отворачивается, избегая настойчивого взгляда. Напряженная тишина, разрываемая свистом ветра. — Я тоже люблю тебя, Хисаги, — внезапно потеплевший голос, который лейтенант слышит впервые от грозной скалы мышц, называющей себя капитаном девятого отряда. — И я не отказываюсь ни от тебя, ни от твоих чувств. Я сделаю все, чтобы ты вернулся в строй. Меньше всего я хочу твоей смерти, идиот, — словно маленькому ребенку растолковывает Кенсей, бережно приподнимая пальцами подбородок Хисаги, заставляя его смотреть на себя. — Ты дорог мне. Я люблю тебя, слышишь? Запомни это навсегда, я больше не собираюсь повторять. Если ты хочешь уйти из отряда — уходи, я не смею тебя останавливать, но из жизни уйти я тебе не позволю. Если не хочешь быть воином — только скажи. Но только прекрати избегать меня и отказываться от моей помощи, ты понял меня? — Постепенно повышая тон, Кенсей закончил на ноте грозного рыка, больше пугая, чем успокаивая, но Шухей, вслушиваясь сейчас в эти слова, понимает, что не может противиться зову сердца. Отныне и навсегда он хочет только одного — перестать скрываться. Да, пострадать. Но быть смелым. Таким как Абараи. Не сдаваться и вставать на ноги после каждого поражение в битве за чувства. Если раньше ему было проще поднять белый флаг и скрыться с поля боя, то сейчас смерть была ему не страшна. — Я тоже хочу любить тебя, Кенсей. Очень хочу, — со слезами на глазах признается Шухей, рухнув на колени от внезапно навалившейся на его плечи слабости. Упираясь ладонью в снег, он роняет слезы. Последние слезы в его жизни. Слабость уже позади. Он клянется в этом сам себе. — Хорош мерзнуть на морозе, Хисаги. У меня есть предложение получше, — присев напротив лейтенанта, улыбается Мугурума. Совсем иначе. — Не бойся. На этот раз без рукоприкладства, — показательно подняв руки над головой смеется Кенсей, помогая Хисаги подняться и исчезая с ним в стремительном вихре шунпо.