Сатьяграха

Я не знаю, сколько времени прошло с начала урока, но отключиться с каждой секундой становилось все проще. Собственно, это было объяснимо – пришла директор со своими лекциями о важности выбора профессии. По сути ей было плевать, кто и как устроится. Единственное, что ее волновало, – это количество бюджетников в вышках. А будешь ты учиться на юридическом факультете или же на лесохозяйственном, ее мало волновало. Я вообще иногда сомневалась, есть ли ей дело хоть до кого-то, кроме себя. И это было нормально. Пусть лучше ей будет плевать, чем она будет следить за нами как наседка. Антон Викторович, судя по выражению его лица, тоже был не слишком рад визиту Ромовой. Он должен был рассказывать нам новую тему и давать вопросы для подготовки к экзамену, но Валентина Степановна решила иначе. И спорить с ней было сложно. – Надеюсь, все услышали меня, – в очередной раз прокрутив вокруг своего пальца кольцо с увесистым камнем сомнительного происхождения, Ромова* попыталась казаться строгой и авторитетной. – И последнее. Все, кто участвует в конференциях, уже начали работу? Через месяц у вас будет показ в школе. Валентина Степановна вдруг резко перевела взгляд на меня и сощурилась так, словно я вот-вот продам родину и отправлюсь отбывать наказание на чайные плантации Цейлона. – Королева, я слышала, что ты отказалась работать с Тамарой Ивановной. Считаешь, что сможешь написать что-то достойное без нее? "Ах ты старая стерва!" – пронеслась мысль у меня в голове, и я сжала кулаки от злости. Я ощущала на себе взгляды всех тех маромоек, которые так люто меня ненавидели за мою золотую медаль. Они насмехались надо мной всегда, но сейчас у них появился еще один повод перемыть мне кости. Я уже хотела было ответить что-то из разряда: "Да, смогу, тупая ты корова!". Однако Арсеньтьев оказался проворнее. Может, оно и к лучшему. – Я взял кураторство над Есенией. И я буду помогать ей писать работу, хотя уверен, что она и сама прекрасно справится. Так что вам не о чем беспокоиться, – он улыбнулся так необычайно тепло, что на секунду у меня сжалось сердце. Я даже не сразу сообразила, что ответить. Впрочем, мне и не стоило говорить сейчас. – Насколько я знаю, у вас нет опыта в курировании научной деятельности, – Ромова сложила свои ладони в замок и пристроила их в районе живота, всем своим видом источая уверенность в себе и своем авторитете. Я вопросительно перевела взгляд на историка. Я надеялась, что он не сдастся так просто и отвоюет меня у этой стервы, поскольку писать работу с Галушко я не собиралась ни на каких условиях. Мне и даром не нужна была эта конференция, если я не могла представить на ней работу, которая действительно достойна внимания. А все эти избитые до крови клише были не для меня. – В курировании действительно нет, – он встал и поправил свой пиджак, с вызовом смотря на директора. – А вот в написании – еще какой. Я ликовала. Я, чтоб не соврать, уже года четыре ждала, когда же кто-нибудь поставит ее на место. Учителя-ветераны на это не решались, а вот Арсеньтьеву терять было нечего – он на отработке. – Что ж, – она наконец-то смогла подавить свою возмущенную гримасу и выдавить из себя хоть что-то. – Тогда на показе работ и посмотрим, как она справится. Она говорила так, словно меня здесь и вовсе не было. Я даже не могла понять, к кому конкретно она сейчас обращалась, но слова ее звучали как вызов. И я охотно его принимала, поскольку и мне по сути терять больше нечего. В медали была заинтересована не столько я, сколько сама Ромова. Она уже долгие годы пытается поднять школу на уровень гимназии, поэтому тянула медалистов за уши, даже если они не знали ровным счетом ничего. В нашей школе это было в порядке вещей. Впрочем, как и еще в нескольких десятках школ в нашем городе. Все хотели стоять в рейтинге выше. И это было настолько нормально, насколько и глупо. Прозвенел звонок. Я заметила, что Ромова уже давно ушла, а мои одноклассники уже почти все разбежались по своим делам. К моменту, когда я сообразила, что пора бы уходить, то осталась с классным руководителем наедине. Вещи в сумку я смела быстро и уже почти ушла, но Арсеньтев остановил меня. – Не спеши. – Но у меня физ-ра, а мне нужно переодеться, – я несколько опешила, но все-таки остановилась в дверях. Мне хотелось понять, чего он хотел. – Это последний урок и можешь считать, что я тебя с него снял, – его взгляд был достаточно жестким. Я решила не сопротивляться и бросила сумку с формой на пол, облокачиваясь плечом на дверной косяк. Дверь была открыла, поэтому рюкзак у меня за плечами мне совсем не мешал. – Вы что-то хотели? – наконец-то ответила ему я, когда тишина затянулась. Я наблюдала, как он снимает галстук и прячет его в сумку вместе с записной книжкой, которая лежала на столе. Это выглядело так сексуально, что я на секунду поймала себя на мысли, что пялюсь на историка, и отвела взгляд в сторону. – Хочу обсудить твою работу и кое-что показать. – Ну так давайте. У нас есть целый урок, раз вы меня снимаете. Он загадочно улыбнулся, а у меня в сердце снова что-то екнуло. Я старалась не обращать на это внимание. Он, вне сомнений, был привлекательным. И, как по мне, даже чрезмерно для человека его профессии. Однако он был всего лишь моим учителем. И воспринимать его как нечто большее было бы глупо, если я, конечно, не хотела показаться глупой школьницей из сопливого американского кино. – Я хочу обсудить это в менее формальной обстановке. В школе слишком шумно и совсем нет вдохновения. – Вы еще к себе домой меня позовите, – усмехнулась я, но ничего против разговора за пределами школы не имела. Я и сама не любила работать здесь, поскольку обстановка совершенно не располагала к продуктивности. Как ни парадоксально. – Мы еще не настолько близки, – все с той же чертовски притягательной улыбкой отчеканил он и подошел ко мне, жестом выпроваживая меня из класса, чтобы закрыть его на ключ. – А, ну раз еще нет, то тогда без проблем, – саркастично протянула я и вышла из класса, но не успела и рта раскрыть, как уже оказалась повалена на пол, выкрикнув лишь смачное "Блять!". Если честно, то мне в тот момент было абсолютно плевать, кто меня слышал и что обо мне думал, потому что сейчас, сидя на полу и держась за ушибленную руку, я не думала о чужом мнении. Я даже толком не успела понять, кто меня сбил, но, судя по всему, это был какой-то четвероклассник, потому что за углом было крыло младшей школы. – Сильно болит? – в голосе историка чувствовалась тревога. Видимо, ему не доводилось бывать в подобной ситуации, хотя ничего страшного из себя она не представляла. Я просто слегка ушибла руку, и только уже когда он присел, чтобы помочь мне встать, я поняла, что вижу его хуже обычного. – Терпимо, – я отмахнулась и тихо шикнула, когда неосмотрительно дернула рукой. Его сильные руки на моих плечах заставили меня вздрогнуть, но я была благодарна ему. Все-таки это было приятно. – Где мои очки? Зрение у меня было низким настолько, что я не могла найти очки сама. Это просто отвратительное чувство, когда не видишь то, что должно тебе помогать видеть. Гребаный парадокс, от которого по утрам хочется выть от бессилия. Арсентьев же очки нашел быстро, но вот его тихая ругань себе под нос хорошего мне не сулила. – Они сломаны, да? – мой голос звучит так удручающе, что я и сама ловлю себя на мысли, что не стоит так из-за этого переживать. – Разбита линза, но ее можно заменить, – он протянул мне очки, а я поднесла их поближе к лицу, чтобы рассмотреть. Трещина проходила по всей всей правой линзе, а от оправы откололся кусочек краски. Они свое отжили. – Я куплю новые, – не долго думая, открываю дверь класса, который Антон Викторович так и не успел закрыть, и выбрасываю очки в мусорку. Он, похоже, несколько опешил от моих действий, но в этом не было ничего необычного. Новые очки я собиралась заказывать и без этого происшествия, так что особой трагедии я в этом не видела. Кроме, наверное, того, что мне придется недельку потерпеть и походить в линзах, что меня мало радовало. Линзы были для меня вопросом весьма спорным, поскольку, с одной стороны, мне нравилось ходить без очков, а с другой, с ними было много мороки. В любом случае, выбирать мне не приходилось. – Давай я провожу тебя до оптики от греха подальше. Черт уже с этой работой, никуда не убежит, – он казался очень галантным и заботливым, что немного подкупало меня. И, пожалуй, даже не совсем немного, поскольку я согласилась. Идти, в принципе, было недалеко. Оптика удачно располагалась напротив большого магазина, куда я обычно ходила за продуктами, если нужно было закупиться более ли менее по-крупному. Поэтому после я планировала зайти еще и туда, так как в холодильнике было шаром покати, а родители приедут еще не скоро. – Спасибо, что вступились за меня перед Ромовой, – я даже не сразу поняла, чем была вызвана эта фраза, но почему-то мне показалось, что ее нужно озвучить. – Она меня недолюбливает, но и предпринять тоже ничего не может. Хотя все же считает, что ее мнение единственно верное. – Это свойственно учителям ее профиля. Все-таки она раньше преподавала в начальной школе, а это вырабатывает определенную модель поведения, от которой уже тяжело отказаться. Особенно учителям, которые начали свою карьеру еще в советские часы. Я невольно округлила глаза, смотря на Арсентьева. Видела я его плохо, но это совершенно не помешало мне заметить, как философски он подходит к людям. Видимо, он неплохо разбирался в психологии, так как выводы делал весьма обоснованные и в то же время отвлеченные и непредвзятые. На какое-то время мне даже стало стыдно, что я не относилась к Ромовой так же, но это ощущение быстро угасло. Валентина Степановна была женщиной весьма стервозной, чего нельзя было отрицать. Возможно, в своих кругах она ведет себя совершенно иным образом, но в школе, где я наблюдала за ней несколько лет, этого не было заметно. Ромова отчаянно пыталась поддерживать свой имидж, что не слишком хорошо сказывалось на мнении о ней. Поэтому даже та субъективность, с которой я судила о ней, не могла меня устыдить. – Во всяком случае, – он снова заговорил, когда пауза затянулась, – она весьма неприятная женщина, поэтому я не мог допустить, чтобы она продолжала самоутверждаться за твой счет. Как и давать пищу для перемывания костей нашим "мисс ФМО". Сколько ему было лет? Двадцать два? Господь, почему он вел беседы в такой приятной форме, что я забывала, как говорить, а порой и дышать. – Мне плевать, что думают эти маромойки. У них хватает денег на брендовые шмотки, айфоны и помады от Кайли Дженнер, но не хватает ума, чтобы понять, что после ФМО они не найдут работу, а их аттестаты с баллом выше девяти – результат подлизывания задниц, а не показатель ума. Так что обращать внимание на их слова и мнения – последнее, чего они достойны. – Ты весьма сурова, – с усмешкой ответил историк, и я не сдержала ироничной улыбки, адресованной в ответ. – Однако мало кто с этим не согласится. Ведь так, Антон Викторович? – Я не могу судить о своих учениках. – По-моему, кому как не вам составлять мнение о подростках? – я подняла на него глаза и поняла, что иду достаточно близко к нему, чтобы разглядеть удовольствие в его глазах. Похоже, наш диалог был ему по душе. – Раз уж мы заговорили о моих подопечных, то ответь мне на один вопрос, – голос его стал чуть мягче. Было ощущение, что ему немного неудобно спрашивать. – Почему я хочу поступать на истфак, когда моих знаний хватает на медицинский или же какой-нибудь универ с компьютерным профилем? Вы это хотите узнать? – я была уверена в своей правоте. Догадаться было совсем несложно. Этот вопрос, пожалуй, был даже чересчур очевидным, поэтому я удивлялась, как он еще не прозвучал раньше. – Ну, в общем-то да. Ты меня раскусила. Я не любила говорить на эту тему, поскольку считала ответ слишком очевидным, но рассказать ему мне хотелось. Почему-то мне казалось, что он как никто другой поймет мое стремление изучать историю, хоть я и видела в нем что-то такое, чего отчаянно не хотела видеть в себе самой. – Я люблю историю. Любовь, пожалуй, даже не то слово, которым я могу описать всю полноту чувств к этой науке. Она словно часть меня. И я не представляю свою жизнь без дальнейшего ее изучения, – я ненадолго замолчала и подумала, стоит ли продолжать свои мысли. – А еще мне не нравится отношение к истории сейчас. Раньше изучение ее считалось престижным и достойным делом, а сейчас на истфак иду все, кому не лень. И это меня расстраивает, потому что специалисты из них никакие, а мнение об историках складывается, – я снова немного помолчала и улыбнулась, поворачивая голову в его сторону. – А еще мне очень интересно язычество и его обряды, ценности язычников и прочее. А где, как не на истфаке, я смогу продолжить изучать эту тему? Так что, по-моему, мой выбор более чем очевиден. – Тогда истфак – действительно твое место, – я уловила его размытую улыбку и даже подумала, что она была какой-то немного натянутой и грустной. Скорее всего, ему это напоминало о собственной учебе. Все-таки четыре года не пролетают просто так. Мне очень хотелось задать ему вопрос, но я не знала, насколько он будет сейчас тактичен и уместен. Хотя вряд ли я смогла бы найти более подходящее время для расспросов. – Антон Викторович, а почему вы пошли на истфак? – мне было немного неловко, но я плохо видела выражение его лица, поэтому была смущена чуть меньше, чем на то можно было рассчитывать. – Извините, если лезу не в свое дело. Просто мне кажется, что это не совсем то, чего вы хотели. Я ожидала, что он будет молчать и думать, но ответ у историка родился быстро. Мне даже казалось, что он ждал этого вопроса, хотя уверенности в этом не было. Вообще, когда дело касалось Арсентьева, уверенности не было ни в чем. И это было настолько же странно, насколько таинственно и интригующе. – Я хотел быть аналитиком и заниматься журналистикой и документалкой, но жизнь сложилась несколько иначе. Мне не хватило опыта для поступления на журфак, поэтому нужно было в срочном порядке решать, что делать, если я не хочу потерять год и уйти в армию. Решение нашлось, в общем-то, быстро. В пед берут медалистов без экзаменов на ряд специальностей практически на каждом факультете. Так было и на историческом. Мне показалось, что из всех профессий – это наиболее отвечающая моим интересам. Да и всегда можно было забрать документы и перепоступить. – Но вы не перепоступили, – я его перебила, но это было весьма уместно, судя по его реакции. – Я занимался тем, что мне было интересно и зарабатывал на этом деньги, продолжая учиться на историка. Так что я не видел в этом проблемы и даже находил плюсы и получал удовольствие. – И вам не жаль тратить время на школу и отдавать ей два года своей жизни? Я вообще-то не имела ничего против работы в школе и придерживалась мнения, что для каждого места созданы свои люди, которые будут отдавать всего себя. Но все-таки мне было интересно, какого же мнения придерживается он сам. Потому что можно получать удовольствие от учебы, но не испытывать его при выполнении работы. И это вполне нормально и естественно, если даже не закономерно. Он ненадолго задумался. То ли не знал, что ответить. То ли просто не мог подобрать слова, чтобы правильно выразить свою мысль. Я склонялась скорее ко второму варианту. – Нет, потому что я всегда хотел делать что-то действительно полезное. Я не был в восторге от профессии учителя до того самого момента, пока не попал на школьную практику и не пообщался с детьми, так сказать, с высоты моего статуса. Начинаешь видеть все совершенно в другом свете. Это не похоже на дни самоуправления в школе. Здесь абсолютно другая обратная связь. Мне сложно это объяснить, – он попытался продолжить, но сомкнул губы до того, как что-то сказать. Однако на этом его мысль не была закончена. – Возможно, со мной мало кто согласится. Но я действительно не жалею. Я не знала, что еще сказать ему, потому что, по сути, на все вопросы, которые я считала уместными, он уже ответил. И, если честно, я была приятно удивлена его ответами. Арсентьев не был похож на человека, который так относится к своим обязанностям и работе в целом. Внешне он больше смахивал на ребенка богатых родителей, которому не хватило нескольких баллов до, например, юридического в БГУ. И слова, которые он говорил мне сейчас, кардинально меняли мнение о нем. Мое молчание затянулось, а я не знала, как его прервать, все еще пребывая в своих мыслях. Из раздумий меня вывел голос историка, когда мы дошли до оптики и остановились у лестницы. – С тобой зайти или дальше ты сама справишься? Я даже немного опешила от его предложения, но поймала себя на мысли, что хочу провести с ним еще немного времени. Мне это казалось жутко неуместным и неловким, хотя, по сути, ничего страшного в этом не было. Так что, немного уняв свой румянец, я все-таки смогла ответить. – Если вам не сложно, то я была бы только за... – договорить он мне не дал, просто направившись вверх по лестнице ко входу в оптику. – Чего встала, Королева? Негоже без короны ходить, – он улыбнулся так, что ли, интригующе, что даже дымка моей близорукости не помешала это увидеть. Я не понимала, что со мной происходит, но глаз отвести не могла. – Какой еще короны? – я буквально заставила себя сказать это, так как его слова меня полностью обескуражили. – А ты не считаешь очки своей коронной фишкой? Улыбка все так же не сходила с его лица, а я даже не знала, чем ему ответить, кроме как улыбкой. Поэтому просто поднялась по лестнице и вошла в открытую им дверь. Все это было очень странно, и несколько меня настораживало, но отказать себе в удовольствии провести с ним еще несколько минут не могла.