Сатьяграха

Весь вечер мы с Антоном провели за разговорами и ромом. Он как мог пытался развлечь меня и не дать грустить, но периодически все же ловил мои понурые взгляды, когда щека начинала саднить. Чтобы избежать отека, я держала рядом с ней пачку замороженных овощей, что, пусть и немного, но помогло. Однако это не отменяло того факта, что внутри меня бурлили эмоции, которые я просто боялась выплеснуть на Антона. Я не хотела, чтобы он считал меня ветреной дурой, хоть и понимала, что он не настолько глуп. Наверное, он и так все прекрасно осознавал, но это не значило, что я могу взять и за одну минуту смириться со всем. — Слушай, если тебе нужно поговорить, то я не против, — видимо, я настолько поникла, что он не смог больше молчать. — В любом случае я на твоей стороне. Я посмотрела на него и убрала овощи в сторону. Я даже сняла очки, чтобы видеть его как можно хуже. Мне почему-то казалось, что так мне будет проще сказать ему хоть что-то. — Еся, — я вздрогнула, — ты должна понимать, что я никому не расскажу то, что сейчас услышу. — Боже, да дело ведь совсем не в этом. Мне плевать, если кто-то узнает, — все это вырвалось само собой и дало мне понять, что я наконец-то готова к разговору. — Мне действительно нет дела, что обо мне думают. И ты это знаешь. — Ты боишься только моей реакции? Я прав? Я набрала в легкие побольше воздуха и взглянула на Антона, но стоило мне поравняться с ним взглядами, как весь мой пыл исчез. Я стеснялась. Впервые за очень долгое время я действительно чего-то стеснялась. — Видимо, да, — он выдохнул и задумался, откинувшись на спинку дивана. — Я бы хотел сказать сейчас что-нибудь, что помогло бы тебе раскрыться, но ничего не идет в голову. Повисла неловкая тишина, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Антон проявлял ко мне заботу, и то, что со мной происходит, явно было ему небезразлично, а я лишь молча таращилась в стену и не могла собрать мысли в кучу. И дело было не столько в том, как я должна была рассказать это, а в том, с чего стоило начать в этой чертовски сложной истории. Потому что я, если быть откровенной, и сама не знала, когда все это началось. Так как теперь я должна была рассказать ему о них? Но молчать я решительно не хотела. — А что ты можешь сказать? Я сомневаюсь, что хоть одно твое слово сможет унять мой стыд, — я вернула очки на место, предварительно протерев их краешком футболки. — Ну вот серьезно, как ты себе это представляешь? В своем тоне я распознала нотки гнева, которые были адресованы отнюдь не Арсентьеву, хоть и могло так показаться. Я злилась на Дениса и, наверное, себя, но уж точно не на Антона. Разве что он об этом знать не мог. — Ты считаешь, что лучше делать вид, что я ничего не замечаю? — он явно был раздражен моим поведением, отчего стыд накрыл меня новой волной. Он выпрямился на диване и развернул меня за плечо прямо к себе, заставив посмотреть ему в глаза. Видимо, он действительно принял мою злость на свой счет. Я чувствовала, как он сжимает мое плечо своими пальцами, и невольно стала трястись от подступающего из ниоткуда страха. Заметив это, он немного отстранился и несколько изменился в лице, словно извиняясь за резкость. — Не заставляй меня быть слепым, — голос его смягчился. — Если бы я мог, то сделал бы это и без тебя. Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание, а щека вдруг потяжелела в сотню раз и стала неимоверно саднить. Боль в губе вдруг заиграла новыми красками, словно огонь, в который подбросили старых обоев с остатками клея. Вся та хрупкость и уязвимость, которую я так тщательно прятала всю жизнь за стеной безразличия, в одну минуту распахнула перед Арсентьевым двери. В его глазах я больше не была сильной и независимой. Я плавно превратилась в маленькую девочку, которая просто хочет на ручки. Это был третий раз в жизни, когда моя самооценка и хрупкая душевная организация сорвались вниз и разлетелись на куски. И эти были самыми мелкими за все это время. В целом, я довольна спокойна по жизни и не склонна к срывам в любых их проявлениях. Но на протяжении всей моей жизни периодически случались моменты, когда все вокруг рушилось. Когда утро и вечер не различались ни временем, ни обстановкой. Когда мама видит, что ты сорвалась, но боится тебе хоть что-то сказать. Когда ножницы оказываются в твоем бедре раз за разом, пока ты сама не выпустишь их из рук. Я не могу назвать это депрессией, но помешательством — определенно. Необъяснимое влечение к самоистязанию, лишь бы выжить. Не физически, а именно эмоционально. Правда сейчас мне почему-то не казалось, что я смогу это сделать. — Мы с ним спали, — наконец-то выдохнула я из себя и сползла вниз по дивану, устроившись на полу и запрокинув голову назад. — Просто секс. Сигареты. Иногда выпивка. Иногда разговоры. Так продолжалось год. Я смотрела в потолок, но краешком глаза видела Антона и то, как он машинально постукивает пальцами по своему колену. Я не хотела видеть его лица, так как боялась увидеть в нем отвращение. — Очевидно, для него это было чем-то большим, — голос был так спокоен, что на секунду я даже задумалась, не все ли равно ему на весь мой рассказ, но быстро отогнала эту мысль. — Скорее уж для меня. — Ты его любила? — Нет, я просто ему доверяла. Я повернула голову в сторону Антона и заметила пристальный взгляд его карих глаз. Они были до жути красивыми и притягательными, но я видела в них печаль и злобу. И это настолько сильно не укладывалось у меня в голове, что я предпочла просто не думать об этом и продолжать свой рассказ, раз уж я начала. Я усилием воли заставила себя встать с пола и проглотила ком желчи, который появился сразу же, стоило мне вспомнить о событиях полуторагодичной давности. — В девятом классе у меня были серьезные проблемы с принятием себя и своего тела, из-за чего я стала бесконтрольно истязать себя. Ножницы, циркуль, бритва, канцелярский нож, ногти — не было разницы, что это, главное, чтобы я могла засадить это поглубже в бедро, — я стянула с себя штаны до колен и дала возможность увидеть бесчисленные шрамы на моих бедрах. — Я не помню, как и с чего это началось. Я натянула штаны назад и снова села на пол, пытаясь найти слова, но в голове беспрепятственно дул ветер непонимания. Я просто не знала, как мне еще раз открыть рот и выдавить из себя хоть слово. Я обнажила перед ним свои чувства и просто ждала, какой будет его реакция. И искренне надеялась, что она будет отличаться от реакции большинства. — Открой глаза, — он нагнулся прямо надо мной и смотрел мне прямо в глаза, такие же карие, как у него. — Я боюсь увидеть твое отвращение, — шепчу с некоторым надрывом. — Разве я похож на идиота? — я вижу, как он улыбается уголками губ, сползая на пол рядом со мной. Я лишь обессиленно положила голову ему на плечо и закусила губу. Мне сказать было больше нечего. По крайней мере, пока он сам не задаст вопросы или не сделает выводы. — Он помог тебе покончить с селфхармом? Я правильно тебя понял? Он прижал меня, взяв за плечи, к себе, отчего я невольно опустилась на его грудь, упираясь в нее спиной. Уже через несколько секунд мы оба поняли, что это неудобно, и я устроилась между его ног, когда сам Антон обнимал меня за плечи и упирался подбородком мне прямо в макушку. Было так тепло и уютно, что я отложила очки в сторону и прикрыла глаза. Сейчас я была счастлива, что он меня обнимает, и хотела продлить этот момент настолько, насколько вообще готова выдержать Вселенная. А может, я была еще слишком пьяна. — Он дал понять, что мое тело может кто-то любить. Что оно может кому-то нравиться. И это придало мне уверенность в том, что и я смогу его любить. Ну, или хотя бы принять. — Пожалуй, только за это можно было бы его поблагодарить, — в его голосе чувствовались разные эмоции, но одной из них было явное разочарование, ведь он осознавал, что Денис не такой ублюдок, каким мог показаться. — За многое, если быть до конца откровенной, — неохотно протянула я, накручивая прядь волос на свой указательный палец. — Но это не значит, что я готова держаться за это вечно. Хоть и понимаю, что быть дурой было бы куда проще. — Но ведь ты не дура. Я усмехнулась и слегка наклонилась в сторону, чтобы взглянуть ему в глаза. — Это хорошо? — в его выражении лица было что-то очень загадочное, отчего во мне вспыхивал интерес. — Я даже не знаю, как тебе ответить, чтобы не в лоб, — голос его повеселел, а вместе с ним и я. — Значит, да? — я немного над ним подтрунивала. — Да, — он сдался. Мы провели в таких объятьях минут пятнадцать и просто молчали, вслушиваясь в шум за моими окнами. Так уж вышло, что прогноз погоды не соврал, и ночью действительно начался дождь. Мы слушали, как по окну бьют капли, а люди на дорожке, которая прилегала вплотную к дому, ускорялись и матерились по телефону, что не взяли зонты. Это было забавно, это успокаивало и казалось чем-то нормальным и совершенно естественным. Когда как мы с Антоном были для меня чем-то из ряда вон выходящим. Я до сих пор не могла до конца поверить, что наши с ним отношения настолько вышли за рамки приемлемого. Хотя, впрочем, это настолько волновало, насколько и нет. Пять лет разницы — даже чуть меньше — казались таким пустяком, что и замечать его было просто глупо. Как и какие-то идиотские социальные нормы, которые, по правде говоря, мало кого-то волновали. Возможно, так могло бы длиться еще долго, но молчание было прервано Антоном, а сама я поймала себя на мысли, что он перебирал своими пальцами мои волосы. Не скажу, что это было чем-то неожиданным или удивительным, но я чувствовала, как мои щеки наливаются румянцем, а дышать резко стало тяжелее. — Не знаю, стоит ли тебе говорить об этом, но ты, пожалуй, единственная, с кем я хотел бы этим поделиться, — голос его был тихим и слегка даже неуверенным, отчего я быстро пришла в себя и даже немного переполошилась. — Ты не обязан делиться своими тайнами в обмен на мои. Это же не бартер, — но он не дал развить мне мысль и перебил. — Да при чем здесь долг? Я хочу тебе это рассказать. Арсентьев казался слегка потерянным и взволнованным одновременно, но в то же время он был полон решимости. Меня настолько это тронуло, что я не посмела даже рта раскрыть, чтобы снова попытаться его отговорить. Я чувствовала необъяснимую необходимость принять все то, что вертелось у него на языке. И мне было решительно плевать, что именно за тайны он сейчас собирался раскрыть. — Хорошо, — все, что я смогла из себя выдавить. Я ожидала, что перед началом рассказа образуется некая пауза, но он лишь набрал в легкие воздуха и вновь взял в свои пальцы прядь моих волос. — Я хочу, чтобы ты сразу знала, что я не пытаюсь сравнивать нас с тобой, а просто делюсь своим прошлым, — он хотел продолжить, но я перебила. — Так ты все-таки считаешь меня дурой? — иронично протянула я и усмехнулась, отчего он издал полный облегчения смешок. — И правда, что это я? — он улыбнулся и запрокинул голову назад на диван. — Года четыре назад, когда я еще был на втором курсе, если бы была знакома со мной, ты бы не нашла ничего общего с нынешней моей версией. И сказать спасибо за это стоит моему старшему братцу, который, наверное, с моих лет тринадцати систематически гнобил меня и превращал в беспомощную груду костей и мяса. Без какой-либо причины, без предупреждения. Просто потому что ему так хотелось. Это была сиюминутная прихоть Кости, которую он воплощал в жизнь разными способами: обзывал, разыгрывал, крал мои вещи или ломал их, унижал, бил. Надо отдать ему должное, ведь изощрялся он мастерски. — Прости, что влезаю, но что говорили на это твои родители? Я сомневаюсь, что ты не пытался им пожаловаться, — я пребывала в некотором замешательстве от мысли, что порядка шести лет над Антоном всячески измывался брат. — Сначала не верили, потом стали замечать и пытались его утихомирить, но помогало слабо. Чуть позже, когда мне было лет шестнадцать, перестали пытаться во все это лезть, мол, взрослые и сами разберутся. — Какая прелесть. — Дальше круче, — он усмехнулся на выдохе и продолжил рассказ, чуть сильнее меня приобняв. — Костя меня на три года старше, и на мне он явно вымещал всю свою злобу и неуравновешенность, которой в нем было через край. Впрочем, как и социопатичных наклонностей. Дошло все до того, что со временем я перестал пытаться ему сопротивляться и превратился в безвольную куклу для битья. Я настолько погряз в яме одиночества, отчаяния и ненависти к себе, что просто не видел выхода. Мои друзья издевались надо мной, называя тряпкой, родители просто все игнорировали, а Костя продолжал властвовать над моей жизнью. Он на пару секунд замолк и перевел взгляд на окно, по которому все так же стучали капли дождя. Разве что сейчас он перерос в самый натуральный ливень. — У меня не клеилось в личной жизни, я ничем толком не увлекался, потому что не видел смысла. Я не мог защитить даже себя, не говоря уже о девушке или какой-то идее. — Но что-то это изменило, ведь так? — Ну, со временем Косте стали надоедать его издевки, и он уже почти не трогал меня. Я немного осмелел и стал встречаться с девочкой из универа. Она была из Оршы, жила в общаге, а из этого следовало, что побыть наедине мы могли только у меня дома, — я вздрогнула от мыслей о другой девушке, но быстро пресекла эту попытку подсознательной ревности, ведь это было полнейшим идиотизмом. — И он вам помешал? — Я оставил ее дома на двадцать минут и ушел за сигаретами. Кости дома быть не должно было, но он почему-то вернулся. И к моменту, когда я пришел, он вовсю приставал к ней. Сама защититься она не могла, а у меня уже просто не было сил терпеть, — он тяжело выдохнул и уткнулся лбом мне в затылок. — Я сломал ему нос и выбил три зуба. Устроил скандал родителям, что его пора сдавать на лечение, а не закрывать на это глаза. И по итогу просто ушел жить к деду. — А что дед? Как он реагировал? — я была в таком замешательстве из-за его рассказа, что не нашла ничего другого, о чем можно было бы спросить. — Он всегда считал Костю умалишенным и еще в детстве твердил, что его нужно сдавать психотерапевту. — Но у нас же это не в почете. Это как это так, чтобы ребенок ходил к мозгоправу. Это возрастное, он перерастет, — я стала иронизировать, хотя мне было отнюдь не весело. Вообще в этой ситуации сложно было найти хоть что-то положительное. Подобный опыт психологического насилия и родительской гордости и глупости мог вылиться в куда более плачевные результаты. И мысли о том, что Костя мог довести Антона до петли, заставляли меня вздрагивать в ужасе. Резко все мои проблемы показались такими мелочными на фоне его истории, хотя это было в корне неправильно. Но это скоро пройдет. — Именно. И сейчас, имея за спиной определенные знания по психологии и педагогике, я понимаю, что с ним нужно было постоянно работать и развивать в нем элементарную человечность. — Мне кажется, что здесь все несколько сложнее. — Так и есть. — Тогда почему ты делаешь такие выводы? — Потому что это единственная причина, по которой я держу себя в руках при одном лишь упоминании о нем. Я выбралась из его объятий и повернулась лицом к нему, подогнув коленки под себя. Его лицо было чуть выше моего, что внушало мне чуть больше уверенности, так как наши взгляды не находились на одной линии. — Ты не жалеешь, что рассказал мне об этом? Я ведь тебе никто, а ты только что излил мне душу, — второе предложение далось мне почему-то сложнее, ведь в глубине себя я верила, что это не так. — Как и я для тебя. Его ответ совершенно выбил меня из колеи и заставил опешить. Он не был экстраординарным или неожиданным. Напротив, он был даже чересчур предсказуемым. Но меня он почему-то поразил. — Тогда тебя не было бы здесь, — у меня перехватило дыхание, а сердце ускорило ритм. — Мне все еще нужно отвечать на твой вопрос? — он улыбнулся и притянул меня к себе, вновь зарываясь носом в мои волосы и просто крепко сжимая в объятиях. Мы просидели так, наверное, еще минут пять, прежде чем оба решили, что на сегодня стоит заканчивать душещипательные разговоры и ложиться спать. За это время в моей голове прокрутился миллион мыслей, но каждая из них заканчивалась словами, к которым я была еще не готова.