Сатьяграха

— Это где ж ты так приложилась? — было первыми словами, что я услышала от папы, стоило ему увидеть мою разбитую губу и щеку со смачным синяком по всей скуле, плавно переходящий к губе. — Подралась что ли? Я предупреждала его о синяке, пока он был в командировке, но папа явно не думал, что все это будет в таких масштабах. Впрочем, как и я сама. Чего уж говорить об Антоне, который настоятельно требовал у меня номер Дениса, когда увидел моё лицо на утро после удара. Мне казалось, что он готов был закатать его в асфальт одним лишь только взглядом. Худо-бедно мне удалось его утихомирить, но осадок в виде космоса на моей правой щеке остался. Не говоря уже о том, что сегодня все это выглядело еще хуже. И, честно говоря, я не знала, что он будет делать, когда увидит меня в школе сегодня. — Это точно не те шаболды из школы? — папа держал меня за подбородок и рассматривал синяк, повернув мою голову к свету. — Хотя это ж с какой силой надо было ударить. Я дала ему время порассуждать и смириться с мыслью о том, что его дочь избита — по официальной версии — лестницей, поднимаясь по которой, пересчитала ступеньки лицом. Это была довольно правдоподобная причина такого цветового разнообразия. Так что уже спустя пару минут он успокоился и решил присесть на диване в гостиной. Он только-только приехал из Киева и явно хотел спать. Впрочем, как и я, но смысла ложиться назад уже не было, ведь мой будильник все равно должен звенеть через полчаса. — Да ладно, заживет, — я реагировала довольно нормально, хотя и не отменяла той мысли, что щека моя адски болит. — Главное, что шрамов не будет, а это все, — я обвела пальцем по кругу свой синяк, — ерунда. — Тебе повезло, что у тебя сотрясения нет, ты должна быть аккуратнее, Еся, — я видела, как его лицо принимает серьезное выражение, а в голосе проскальзывают нотки тревоги за то, что могло произойти. Я хотела было снова откупиться холодной фразой о спокойствии, но решила, что правильнее будет согласиться с ним и признать правоту его переживаний. Не могла я с отцом быть ледышкой. — Ты прав, я буду внимательнее, — я чуть улыбнулась уголками губ и прошла на кухню, чтобы приготовить нам завтрак. — Ты хочешь есть? — Не откажусь, но чего ты подорвалась из-за меня? Спала бы еще, — его голос становился громче по мере того, как он подходил к кухне. — Да мне все равно вставать скоро надо было бы, так что я решила тебя встретить, — я пожала плечами, доставая из холодильника молоко и яйца, четко понимая, что папа и мысли не держит о том, чтобы я пошла сегодня в школу. — Ты собралась с такой щекой в школу? — он вздернул вопросительно бровь и открыл на кухне настежь окно, закуривая. — Ты не боишься, что о тебе будут шептаться? Он чуть присел на подоконник и выдыхал дым в окно, чтобы не сильно задымить кухню. Судя по тому, что он позволил себе курить при мне на кухне, папа был уставшим и взволнованным. Я в этом ничего такого не видела, но мама бы уже вычитала ему лекцию о пассивном курении. — Как будто мне есть дело до этого? — иронично протянула я и стала замешивать тесто на блинчики. — Оладьи печь? Он кивнул в знак согласия и стряхнул пепел за окно, задумчиво смотря на меня. И я с трудом могла различить эмоции на его лице. Было это замешательство, либо же злоба, я сказать не могла. Да и не хотела. Возможно, я все еще слишком хотела спать, но с куда большей вероятностью это была боль. И уж точно не физическая. — Ты чего замолчал? — я все-таки решила прервать поток его мыслей, пока сама нарезала кружочками банан и намазывала блинчики шоколадной пастой. Папа выбросил окурок в мусорку и поставил закипать чайник, параллельно засыпая чай в заварник. Он помолчал еще несколько секунд и наконец-то соизволил ответить на мой вопрос. — Думаю, в какой момент ты стала такой, — вдруг выдал он, отчего я опешила. — Какой? — было единственным, что я смогла из себя выдавить. — Безразличной к мнению людей. Я выдохнула. Поставив блинчики на стол, я села на свой любимый стул и притянула колени к себе. Я боялась, что он говорит совершенно о другом. И, если бы он хоть как-то коснулся моего теперешнего состояния, я бы серьезно стала переживать за свое ментальное здоровье. Так как в прошлый раз это вылилось в изрезанные мелкой сеткой бедра. — Когда поняла, что людям нет дела до твоей жизни, если ты никак не реагируешь на любые комментарии в ее сторону, — я пожала плечами и отправила кусочек блина себе в рот. — Когда долго не реагируешь на выпады, они попросту исчезают. Моя политика в отношении сплетен и конфликтов была предельно проста уже больше года. Мне просто стало настолько безразлично все сказанное в мой адрес, что я с трудом могла представить ситуацию, когда люди удостоились бы моей реакции на свои слова. Даже заядлые сплетники в моем классе знали, что вывести меня из зоны комфорта практически нереально. — Может, оно и правильно, — папа задумался и приступил к еде, но вскоре задал еще один вопрос. — Но неужели тебе не хочется поставить людей на место? — Я делаю это, если вижу необходимость. Не стоит думать, что безразличие и неумение дать отпор ходят рука об руку, — я чуть улыбнулась и сделала глоток чая, чувствуя, что очень хочу курить, но по максимуму отгоняла эту мысль, чтобы не казаться еще более измученной. Папа лишь выдал мне улыбку и потянулся за очередным блином, обильно смазывая его шоколадной пастой. По его взгляду на нарезанный кружочками банан было ясно, что он хочет ягод. Но на дворе ноябрь, а гоняться за малиной или клубникой по крытым рынкам я не собиралась. В целом, только папа в нашей семье был готов сворачивать горы ради сиюминутной гастрономической прихоти. С таким же успехом он мог направиться в центр города в табачный магазин, если ему вдруг захотелось самокруток и закончились его любимые сигары. В любом случае, он был голоден и не собирался сейчас потакать своим капризам. Я поела быстрее, чем он, и составила посуду в мойку, собираясь ее помыть, но папа остановил меня: — Не трогай, я сам потом помою. Иди собирайся лучше, — он произнёс это, продолжая жевать блин, и махнул рукой в сторону коридора. Я не стала ему противиться и просто ввалилась в свою комнату, борясь с желанием остаться дома и просто спать. Но по какой-то причине мне хотелось пойти в школу. Это было своеобразным вызовом судьбе, учитывая то, что у Арсентьева сегодня не было уроков в школе. А это значило, что за его реакцию на новые оттенки данного космоса можно было не переживать. Хотя бы сегодня, когда все выглядело еще хуже. Я достала из шкафа плотные черные колготки, тонкий свитер в широкую черно-белую полоску и черный джинсовый сарафан. У меня хватало времени, чтобы сделать что-то со своими короткими волосами, и я заплела два объемных колоска. Теперь моя щека была полностью открыта для обзора. На мгновение во мне проскользнула мысль, что стоило бы распустить волосы, но я быстро отогнала ее. Мне нечего было стесняться и прятать. Я даже не собиралась сглаживать эту красоту тональником и корректорами, хотя могла сделать это весьма успешно. Думаю, мне было интересно, какой будет реакция в школе. Проверив еще раз, что взяла все необходимое, я надела пальто, завязала шнурки на ботинках и повесила сумку на плечо. Папа к тому моменту уже ходил по дому в домашних штанах и майке. — Ты уверена, что не хочешь остаться дома? Я-то твою Ромову быстро утихомирю, если начнет возбузать. — Да плевать мне на нее и ее мнение. Сегодня сочинение по литературе, а я не могу дать моим одиннадцати листам текста о Пастернаке пропасть, — я чмокнула его в щеку и вышла из квартиры, слыша, как за мной закрывается дверь. Выйдя на общий коридор, я первым же делом рванула на балкон и закурила. Дым обжигал легкие и горло, но по телу прошлась волна блаженного кайфа, от которой я аж вздрогнула. В ушах во всю играли музыкальные ремиксы из сериалов, а до школы у меня было еще сорок минут, которые я с огромным удовольствием проведу в компании сигарет и музыки в полупустынном дворе возле школы. Даже не знаю, что послужило такому хорошему настроению, но и оно сейчас было действительно прекрасно. Я не боялась, не стыдилась, не искала каких-то оправданий. Я просто курила на балконе своего дома, вглядываясь в синеватое небо ноябрьского утра. Я действительно верила, что этот день будет хорошим. Затушив окурок о внутреннюю стенки мусоропровода, я выкинула его и спустилась по лестнице на улицу. Было прохладно, но сильного ветра не наблюдалось, что меня немного обрадовало. Я была жуткой мерзлячкой и переходила на зимние вещи раньше многих моих сверстниц. Копронки в 40 den очень быстро сменялись теплыми колготками на все 150. А между лифчиком и кофточкой появлялось еще и боди, чтобы согреть мою теплокровную душу. С другой стороны, стоило отметке на термометре перевалить за +25 по Цельсию, я в буквальном смысле начинала таять. Я шла медленно и не особо оглядывалась по сторонам. Дорогу до школы я знала наизусть и двигалась туда чисто машинально. Это можно было назвать мышечной памятью. Вдоль дома у дороги, повернуть налево и сразу направо, снова прямо, проехать остановку на троллейбусе, если сильно спешишь, перейти дорогу, пройти через двор. Сегодня времени было предостаточно. В своем дворе-курилке я оказалась, когда до начала урока оставалось еще двадцать минут. Достала пачку, прокрутила сигарету меж пальцев, чтобы выгнать набитый в нее воздух, лопнула капсулу, прикурила. Я примостилась на лавочке в тени, где люди сидели только летом, когда солнце палило безжалостно и бездушно. Мимо меня сновали сонные женщины в спортивным костюмах и куртках с собачками, одетыми в пестрые кофточки. Среди них затесалось несколько мужиков с овчаркой и сенбернаром. Меня это заставило улыбнуться, ведь я любила собак. Но в силу постоянных разъездов родителей мы не могли себе позволить кого-то заводить. Закинув в рот подушечку жвачки, я несколько притупила запах табака туалетной водой и двинулась в сторону школы. Стоило только появиться на внутреннем дворе, как я стала ловить на себе всевозможные взгляды: удивление, недоумение, жалость. В школьном холле, когда я уже двинулась к раздевалке, я поймала на себе округлившиеся глаза завуча, которая дежурила сегодня на входе. Пожалуй, если бы не было такого наплыва школьников, она бы обязательно отвела меня в сторону для разговора. — Ебать, кто ж тебя так?! — было первым, что я услышала, когда сняла наушники и зашла в раздевалку. В этой каморке с крючками нас было трое: я и двое моих одноклассников, с которыми я состояла в более менее хороших отношениях. Даник был чуть более раскованным, чем Артем, но бурной реакцией отличились оба. — Упала с лестницы на курсах. Они посмотрели на меня скептически, но все же поверили на слово. Плюс моей истории состоял в том, что моя мать была спортивным врачом, а это вселяло в людей некую веру в то, что я говорю. Да и я прекрасно знала, как выглядят синяки различного характера, отчего выбор и пал на лестницу. — Я представляю, что скажет Арсентьев, когда увидит тебя сегодня, — задумчиво протянул Даник, завязывая шнурки на своих ботинках. Я же в этот момент пила виду из бутылочки, которую беру всегда с собой, и чуть не подавилась от услышанного. — У него же сегодня выходной, что он забыл в школе? — я старалась казаться максимально спокойной и безразличной, но сердце мое сжалось до размеров детского кулачка от одной лишь мысли о его реакции. — Ну так Катюха ушла на больничный, а он будет заменять ее на сочинении. Так что сегодня лафа, — он довольно ухмыльнулся от мысли, что сегодня можно списывать без проблем, и, закинув рюкзак на плечо, двинулся в сторону лестницы. — Вот дерьмо, — шепнула я себе под нос и нервно потерла переносицу. — И не говори. Иначе твой внешний вид не назовешь, — голос доносился из проема, я ни с чем его не спутаю. — Черт тебя дери, что ты здесь делаешь?! — я радостно кинулась к Маше и сжала ее в объятиях. — Ты чего не предупредила? Маша закончила школу год назад и, не поступив на бюджет в Минске, уехала в витебский мед. Мы дружили с ней класса с пятого, не представляя жизни друг без друга, но из-за учебы в другом городе наше общение поутихло. — Приехала с агитацией на поступление в наш мед, — она улыбнулась и с уже более серьезным лицом посмотрела на мою щеку. — Подарок от Дениса? — Он самый, — я грустно улыбнулась, но совершенно не из-за него. — Но официальная версия — лестница. Денис сейчас был последним человеком на земле, который меня волновал. И даже изучающий взгляд Маши меня беспокоил сейчас куда больше. — Ну, характер синяка похож на удар о что-то твердое, особенно через несколько дней, но знающий человек сразу скажет, что это пощечина, — она немного повернула мое лицо к лампе и ухмыльнулась. — Ладно, главное, чтобы мать твоя не догадалась. Я улыбнулась ей в ответ. Мы вышли из раздевалки и направились к моему классу. Она старалась меня уболтать, но чем ближе был момент встречи с Антоном, тем сильнее я нервничала. — Ты же понимаешь, что к нам ты приедешь не раньше 3 урока? Сейчас сочинение. — Я хочу увидеть нового историка, — от ее улыбки я чуть не поперхнулась. — Я наслышана, что он горяч. Я не успела ничего ей ответить и просто замерла на месте, увидев Арсентьева, который стоял у двери в класс, копаясь в своем телефоне. — Это он? — я прямо чувствовала, как на лице у нее появляется желание. — Черт, да он и правда горячий. Она говорила, а я стояла как вкопанная и не знала, что мне делать. Мне казалось, что у меня сейчас случится приступ. Маша перевела взгляд на меня и всхлипнула от восторга. — Божечки, да ты по уши в него втрескалась! В этот самый момент мне пришло сообщение. «Надеюсь, тебе не взбрендило сегодня идти в школу?» Смотреть графу отправителя не было надобности, ведь я и так прекрасно знала, от кого было это сообщение. Как знала и то, что он меня уже увидел. — Слушай, — Маша одернула меня, видя, насколько я сейчас растеряна, — я знаю, что ты не любишь вешать свои проблемы на других, но тебе нужно с кем-то поговорить об этом. — У тебя сегодня можно переночевать? — эта мысль пришла ко мне в голову совершенно спонтанно, но я чувствовала острую необходимость в том, чтобы провести эту ночь с Машей. — Да, мама сегодня в ночную, — она была немного обескуражена резкостью моего вопроса, но явно не была против. — Купи вина, я приду часов в девять. Мы с ней обнялись, и я двинулась в сторону класса, все это время чувствуя на себе пристальный взгляд историка. Лишь у самых дверей я подняла глаза и увидела, насколько он был зол. — Пожалуйста, давай не сейчас, — прошептала я и сильнее сжала лямку сумки. — Я не пойду домой и мне плевать, что все они скажут. — Зайди после этого урока в мой кабинет. — Хорошо, — я вновь опустила глаза в пол и села за свою парту, которая располагалась — по иронии судьбы — прямо перед учительским столом. Взяв со стола тетрадь для сочинений, я просто достала свой черновик, всунула наушники в уши и стала шустро переписывать свое сочинение. Арсентьев вошел в класс лишь со звонком и просто отметил отсутствующих, даже не собираясь распинаться перед нами. Все и так прекрасно знали, что от них требовалось. «Я переживаю за тебя», — телефон жжужал в моей руке, оповещая о новом сообщении. У меня аж перехватило дыхание. «Я не хотела, чтобы ты меня сегодня видел». «Почему?» «Ты злишься. Я не хочу этого». «Почему?» Я едва не сорвалась, чтобы написать ему ответ, о котором потом пожалею, но вовремя себя остановила и просто заблокировала телефон. Я очень хотела посмотреть ему в глаза, но боялась, что он поймет все по моему взгляду. Я поняла, что прозвенел звонок, только когда все вокруг меня стали подрываться со своих мест. Я достала наушники из ушей и свернула их вокруг телефона. Меня тут же окликнула Мила, но я заметила, что его уже нет в классе: — Королева! — ее голос был радостным, а сама она стояла на другом конце класса и кидала в людей конфеты. — Лови. Мне в руки прилетела конфета с шоколадной нугой. Я улыбнулась и засунула ее в карман. — Успешная поездка в Ригу? — Более чем! — все так же радостно отозвалась она и почему-то зарядила меня надеждой, что все не так плохо. Выйдя из класса, я спустилась на второй этаж и зашла в кабинет истории. Ключ был в замке, что было намеком на то, чтобы я закрыла дверь. — Что ты хотел? — я старалась держаться спокойно, но вряд ли у меня это хорошо получалось. — Почему ты все еще боишься меня? — он подошел ко мне вплотную и, видимо, хотел, чтобы я посмотрела ему в глаза, но я упорно разглядывала свои ботинки. — Потому что мне есть дело до того, что ты обо мне думаешь, — с трудом выдавила я из себя и обняла себя руками, чтобы хотя бы немного сдержать дрожь в теле. Я чувствовала рядом с ним себя такой хрупкой и слабой, что едва ли не плакала от каждого слова. Это было отвратительное чувство. — Я ведь ни в чем тебя не виню, — он был немного растерян, поэтому просто прижал меня в себя, обнимая. — Но ты злишься из-за меня, — я крепко обнимала его руками и чувствовала, как мне становится спокойнее, а волна тепла прошлась по телу, унимая дрожь. — Не из-за тебя, — он покачал головой, но я не собиралась с ним сейчас соглашаться. — Из-за меня! — я отстранилась и посмотрела на него на удивление серьезно, но в то же время с виной. — Ты злишься каждый раз, когда со мной что-то происходит. Когда Ромова на меня агрится, когда девки меня обсуждают, когда видишь мой синяк. Так что не говори, что не злишься из-за меня. Похоже, я загнала его в тупик своими заявлением. Это было видно по тому, как он пытался подобрать слова и в итоге просто зачесал волосы назад и бессильно улыбнулся. — Пожалуй, ты права, — он сложил руки на груди и присел на край стола, как делал это уже десятки раз. — Но я не могу это контролировать. Я затаила дыхание и лишь спустя полминуты смогла озвучить вопрос, который меня волновал: — Почему? — Наверное, потому же, почему ты не хочешь, чтобы я злился, — он пожал плечами и загадочно улыбнулся. — Я-я… — я ощутила острое желание броситься ему на шею и поцеловать, но прозвенел звонок, окатив меня волной здравомыслия. — Я пойду, мне еще много писать. Я быстро зашагала в сторону двери и стала поворачивать ключ в скважине. Сердце колотилось так, словно сейчас разорвется. — Есения, — я обернулась и наткнулась на его мягкую улыбку, — не думай об этом так много. Однажды ты просто проснешься и будешь знать, что происходит. Я лишь кивнула и пулей выскочила из его класса, понимая, что уже проснулась. Проснулась и хорошенько взбодрилась чашечкой крепкого американо. *** Я пришла к Маше чуть позже девяти и с порога всучила ей в руки сумку с вещами для ночевки и скинула с себя пальто. — Божечки, ты чего такая взвинченная? — Маша не видела меня такой взбудораженной уже довольно давно, поэтому ее изумление можно было понять. — Я люблю Арсентьева! — как крик о помощи выпалила я и прошла на кухню, где уже была открыта бутылка с вином. Маше больше ничего не нужно было говорить. Она просто поставила два стакана, куда налила вино. Свой я осушила залпом. — Я вся — внимание, — спокойно протянула она, садясь рядом, и сделала небольшой глоток. — Я не знаю, с чего начать. — С того, почему ты пришла с этим заявлением ко мне, а не к Арсентьеву. Ах если бы я знала. Если бы я действительно могла выдать ей причину более вескую, чем просто «это неправильно». Потому что мы обе знали, что это ни капли не останавливало меня, когда я закуривала при нем, когда просила остаться со мной, когда таяла в его объятиях. И уж тем более не должно было остановить сейчас.