Сигареты заканчиваются в полночь

На часах пять утра. Все вокруг еще погружено в мертвецкую тишину, а солнце не взойдет, кажется, никогда — темные тучи все также висят над Катлером, убаюкивая сонной мелодией ноябрьского промозглого ливня. И, кажется, единственным бодрствующим в радиусе нескольких километров является Персиваль Грейвз, беззастенчиво докуривающий уже третью сигарету, выдыхая белую струйку дыма в открытое настежь окно. Отчаянно хочется спать. Ему кажется, что он так и болтается где-то на грани сна и реальности, вот уже несколько часов блуждая по комнате и не зная чем себя занять. Хочется упасть на кровать и заснуть, но мужчина понимает, что стоит ему уснуть, как загнанные в дальний угол сознания воспоминания появятся во всей красе. И снова металлический привкус во рту, снова металлический брус со всей силы опускается на плечо, так, что слышен жалобный хруст кости, пока пластиковые наручники режут запястья не хуже столового ножа.  — Черт, — Грейвз щелчком пальцев отправляет дымящийся окурок в долгий полет со второго этажа, уже собираясь закрыть окно, когда его взгляд привлекает какое-то движение у соседнего дома. Глаза выхватывают из предрассветной мглы очертания велосипеда и долговязую фигуру в толстовке, тенью крадущуюся к дому.  — Да ну, — губы приподнимаются в усмешке, когда неизвестный прячет велосипед под брезент, а затем набрасывает сверху лежащие повсюду листья. Это явно не вор-домушник. С некой долей иронии, уже заинтересованный, Персиваль опирается на оконную раму, наблюдая, как мальчишка, а он почти полностью уверен, что это именно мальчишка, ловко подцепляет чуть приоткрытое окно, воровато оглядывается по сторонам и, подтягиваясь, забирается внутрь дома. Мужчина смотрит на циферблат наручных часов — ровно половина шестого. Неплохо-неплохо. Наверняка сбегал куда-нибудь к дружкам, или покурить травку. Невольно, он вспоминает, как сам когда-то по ночам отправлялся бродить в одиночестве по Бостону, никогда при этом не попадая в передряги. Хотя, нет, один раз все-таки было… Улыбка на мгновение касается уголков губ, а складка меж бровей разглаживается. Да, тогда ему крепко досталось от матери, когда на утро та обнаружила своего сына, сидящего на кухне и прижимающего к разбитой губе пакет с замороженными овощами. Какое-то время Персиваль еще стоит у окна, слушая постукивание капель, раздумывая над тем, чем можно было бы заняться эти два дня до того, как ему наконец можно будет приступить к делу. И эта перспектива безделия и неизбежного знакомства с новыми людьми выливается в тупую головную боль. Мужчина потирает виски, наконец, отходя от окна и падая на кровать, проваливаясь в тьму, только и ждущую его неизбежного возвращения. Просыпается он уже, когда за окном более-менее светло, в воздухе витает запах подгоревшего бекона, а откуда-то доносится перебор аккордов на пианино.  — Прекратите шуметь, мистер Грейвз! — доносится голос миссис Эмбертон. Она явно уже была не в восторге от соседа. Мужчина лениво шарит рукой по покрывалу, пока не находит источник шума — телефон. Щелчок, и вместо пианино теперь мозг начинает пилить начальник.  — Ну и как тебе Мэн? Персиваль тяжело вздыхает, поднимаясь с кровати и разминая затекшие мышцы — пару раз за те несколько часов, что ему удалось поспать, все тело сводило судорогой.  — Лучше и быть не может, сэр. В ответ слышится довольный смех и шелест страниц. Видимо, в Бостоне опять много дел, в голове эта мысль бьется назойливым молоточком, прибавляясь к так и не прошедшей мигрени. Персиваль стискивает зубы и, посылая куда подальше Эмбертон и ее тупые правила, запихивает в рот жвачку вместо привычной сигареты. Начальник еще что-то говорит ему, спрашивает, и Грейвз отвечает словно на автомате, представляя перед собой, ставший за долгие годы родным, участок, суетливых коллег и стопку докладов, которые его подчиненные приносили еще с позднего вечера. Эта суматоха была ему именно что необходима, чтобы быстрее вернуться в строй, но тупой врач и начальство… «В какую дыру ты меня засунул» — в слух не получается, так хоть мысленно он может задавать этот вопрос бесконечно.  — Как только получишь дело, просмотри все, ну и доложи мне. Мне звонили сверху — сказали, что их ребята нашли какие-то несостыковки. Как все выяснишь — вернем тебя домой. А то Серафина тут уже скучает по твоей вечно недовольной морде. На этот раз Персиваль смеется вместе с начальником, вспоминая коллегу, которая пообещала приглядывать за его кабинетом в его отсутствие.  — Хорошо. Передавайте ей привет, сэр. Он нажимает «отбой» прежде, чем вновь услышит пожелания о скорейшем выздоровлении или еще что-то в этом роде. Жалость в голосе близких людей давалась труднее всего, в этом он убедился на собственном опыте. Жвачка уже изжила свой ментоловый вкус и теперь отдавала резиной, отчего к тупой головной боли прибавилась и тошнота. Грейвз еще раз ругается сквозь плотно сжатые зубы, тяжело выдыхая, переводя взгляд на окно. Небо все такое же неутешительно-серое, кажется, что ливень еще нагрянет, но вдруг появляется сильное желание куда-то выбраться, даже если в пределах этого городка. И виной этому отчасти назойливый запах подгоревшего бекона и постоянное шебуршение старушки внизу. Мужчина натягивает свитер, проверяет в карманах куртки сигареты и зажигалку, попутно мысленно делая пометку купить еще один блок. Даже на свежем воздухе пагубная привычка не хотела отпускать.  — Тут есть поблизости какая-нибудь забегаловка? Кроме той, что у полицейского участка? — он не особо надеется на положительный ответ, но все равно спрашивает, хотя бы ради поддержания слабого подобия разговора с миссис Эмбертон.  — Только она и есть, — тонкие губы сжимаются еще плотнее в знак недовольства, — мы предпочитаем готовить дома. Она принюхивается, будто учуяв запах табака, и Грейвзу как-то становится неуютно на крохотной кухне образца, наверное, 70-х годов.  — Вы ведь не курили, мистер Грейвз?  — Разумеется, нет, — он демонстративно достает из пачки никотиновую палочку, зажигалку и выходит из дома, сопровождаемый недобрым взглядом. От этого как-то сразу становится лучше, а может дело в том, что в воздухе больше не пахнет подгоревшим беконом? Откуда-то сбоку раздаются сердитые голоса, слишком необычные для такой умиротворенной атмосферы меланхоличного утра. Персиваль бросает взгляд на соседний дом, тот, в который утром забрался тот паренек в толстовке. На крыльце стоят двое: женщина, активно жестикулирующая и раскрасневшаяся от очевидно довольно продолжительной речи, и парень, может, лет восемнадцати, не старше, с собранными в низкий хвост волнистыми волосами, сутулыми плечами, и совершенно белым лицом.  — Ты опять был в том месте, Криденс! Господь покарает тебя за твои грехи, будь в этом уверен! Грейвзу кажется, будто на губах парня появляется саркастическая усмешка, и видимо не только ему. Женщина приходит в ярость, занося руку явно с целью ударить мальчишку. И мужчина понимает, что не успеет предотвратить это, но тут парень резко поворачивает голову в его сторону, всматриваясь испуганными темными глазами в совершенно незнакомое лицо. Женщина тоже оборачивается, наконец понимая, что за ними наблюдают. Она опускает руку, но взгляд все еще способен уничтожить любого, и что-то говорит парню, после чего тот срывается с места, проносится мимо Грейвза, достает укрытый велосипед и, бросая взгляд через плечо на неожиданного спасителя, вскакивает в седло, упираясь подошвами кед в педали. Мужчине кажется, что в этом быстром взгляде испуганного ребенка он видит благодарность.  — Ого, — он кидает взгляд на до сих пор стоящую на крыльце женщину, хмурясь, теперь только замечая, что у входной двери прибито распятие. Верующая, причем, видимо, с уклоном в фанатизм. Этот городок становится все интереснее.  — Господь видит все, — достаточно громко, чтобы он услышал, говорит она, перед тем, как вернуться в дом. Но Грейвз на это усмехается, зажимая зубами горьковатый фильтр сигареты. Город постепенно оживает: где-то хлопают двери, то тут, то там доносятся детские голоса, и в какой-то момент Грейвз выходит на, видимо, главную улицу, на которой есть и парикмахерская, и магазины одежды, целых два, и супермаркет, и искомая закусочная прямо напротив полицейского участка. В закусочной только трое посетителей и одна сверх меры воодушевленная официантка, несмотря на то, что часы показывают только начало десятого.  — Доброе утро, — уложенные в тугие локоны волосы подпрыгивают в такт словам девушки, тут же вручающей ему потертое меню, — я вижу, у нас в городке наконец появилось новое лицо. У нее приятный смех и манеры девушки из рекламы Кока-кола 60-х. Грейвзу кажется, что все это место будто бы застряло в прошлом.  — Хватит паясничать, Куинни! — остужает игривое настроение мрачного вида пожилой мужчина в строгом костюме.  — Простите! — девушка извиняется, но стоит ей повернуться обратно к Персивалю, улыбка снова возвращается.  — Я пока присяду.  — Ну разумеется. Хотите кофе? У нас отличный кофе, ну не то, чтобы как в Бостоне, вы ведь из Бостона? Эх, так далеко я никогда не заберусь… Куинни порхает вокруг стола, смахивает крошки, потом быстро убегает куда-то, но возвращается, стоит только Персивалю сесть на потертый синий диванчик, неся в руках наполненный кофейник, щедро наливая до краев в кружку. Она без конца что-то щебечет и даже особо не спросив, пытается уговорить попробовать фирменные блинчики с патокой. Но он в итоге выбирает простую глазунью, делая усилие и добавляя «пожалуйста», отчего улыбка Куинни становится будто бы еще шире, если такое вообще возможно. Мужчина усмехается этому фонтану юношеской энергии, про себя добавляя, что уже становится староват для внимания таких молодых девушек. Он просто не успевает за всеми этими взглядами, вздохами, полуулыбками… Но к легкой грусти не примешивается привычная уже раздражительность, и Грейвз рад, чувствуя некий комфорт в этой закусочной, чего не скажешь об остальном городке. Отныне это место — тихая гавань. Тем временем Куинни уже приносит ему заказ, снова одаривая улыбкой. Надо оставить ей чаевые. Почему-то Грейвзу очень хочется увидеть на ее лице такое же удивление, как у незнакомой официантки на заправке, увидевшей, кажется, самые большие чаевые в своей жизни. Тем более, еда тут определенно ничего, а кофе даже крепче, чем в родном офисе — вкус заполняет собой гортань, обжигая и заставляя прикрыть глаза от удовольствия.  — Я же говорила — лучший кофе только у нас. Девушка встряхивает уложенными волосами, заходя за стойку и собирая грязные стаканы. Она уже собирается уйти, как вдруг замирает, опять расплываясь в улыбке. Только теперь смотрит она не на Персиваля, а на кого-то за окном. В следующий момент хлопает дверь, а к стойке подходит тот самый парень, который умчался с утра на своем велосипеде прочь. Грейвз отодвигает в сторону тарелку и наблюдает за тем, как официантка хлопочет вокруг юноши, что-то ему говоря, а потом в добавок протягивает ему, по всей видимости приготовленный заранее, контейнер с едой.  — Хоть поешь нормально, Криденс, — в ее голосе слышно сочувствие.  — Спасибо, — парень улыбается, пряча контейнер в рюкзак, болтающийся за спиной, — можно я тут задержусь ненадолго? Пока уроки не кончатся… Девушка задумывается, что-то прикидывая, но потом хлопает в ладоши, кивая.  — Хорошо. Но только потом поможешь с посудой, а то, — она осекается, — а то сегодня многовато работы. Парень кивает, забрасывая рюкзак за стойку, привычно поворачиваясь на пятках, ища что-то в кармане толстовки. А, цент. Грейвз только замечает стоящий в углу музыкальный автомат, как раз рядом с его столиком. Парень направляется как раз к автомату, когда замечает того самого незнакомца, благодаря которому избежал наказания. Он наклоняет голову, будто бы не узнавая, проходит мимо и забрасывает монетку. Нажимает цифры, застывает, вслушиваясь, стоит лишь музыке разлиться по забегаловке. Я, я буду королем, а ты, ты будешь королевой,* — напевает он, запрокидывая голову, явно обожая этот неземной голос и ритмичную музыку. Грейвз невольно усмехается, наблюдая. Но опять доносится тот же голос, что ранее осадил Куинни:  — Лучше бы нормальную музыку включил, а не этого… Педика, прости Господи. Может, глядишь, и собственную «радужность» бы сбил. Мужчины за стойкой разражаются прокуренным смехом, и юноша тут же опускает голову, съеживаясь, закрываясь. Он все же оставляет песню играть, но отходит от автомата, направляясь обратно. Его останавливает только рука, легко перехватывающая запястье и голос без прокуренного смеха, говорящий слишком спокойно:  — Криденс. Тебя ведь так зовут, верно? Не хочешь присесть? Персиваль видит испуг в темных глазах, но мальчишка все же не вырывается, а действительно садится напротив.  — Да, меня зовут Криденс. А вы… Я вас видел сегодня утром, кажется, — он поправляет лезущую на глаза густую челку, умолкая на миг, а потом, рассыпаясь в извинениях, добавляет, — простите, я не знаю вашего имени.  — Грейвз.  — Это фамилия?  — Да. Мое имя — Персиваль. Персиваль Грейвз, — он не любит свое слишком уж вычурное имя, выбранное родителями, и тем более не любит, когда все начинают говорить, что оно ничуть не соответствует его образу. «Перси-неженка» никак не вяжется с застегнутым на все пуговицы следователем Грейвзом. Но парень не смеется, лишь пожимает плечами в ответ на немой вопрос:  — Криденс, как по мне, то еще имечко. Особенно с фамилией Бэрбоун. Так что могу понять. Мужчина протягивает ладонь, мысленно отмечая явный прогресс, но Криденс не спешит пожать ее, пряча собственные ладони в рукава черной толстовки. Персиваль усмехается, кивая. Что ж, сегодня без официоза.  — И давно ты так ездишь по ночам? Снова испуганный взгляд. Персиваль думает, что это даже забавно — парнишка наверняка уже вообразил, что он следит за ним. Но Криденс не убегает, не начинает засыпать вопросами — он просто замирает, смотря, словно олень, выскочивший на дорогу прямо перед грузовиком. И это невольно подкупает.  — Погодите… Вы тот полицейский, из Бостона. И живете напротив нас с Ма, — при упоминании женщины он чуть вздрагивает, — для чего вы приехали в такую даль, мистер Грейвз?  — Раскрыть дело. Ну и свалить отсюда обратно к себе после этого, — честный ответ, и в темных глазах он видит одобрение. Плюс балл, Перси. Они сидят молча какое-то время. Персиваль допивает кофе, а Криденс рассматривает желтоватые круги на пластиковой столешнице. Только когда входная дверь хлопает, закрываясь за тем самым недовольным посетителем, юноша вдруг перестает быть таким подавленным, даже подается вперед, спрашивая:  — Тоже считаете, что я «как девчонка»? В Бостоне так бы сказали? Криденс вскидывает голову, будто бы давая себя лучше рассмотреть. И Грейвз действительно замечает некую хрупкость и особую красоту, которую лучше не иметь в таком месте, как Катлер.  — Неважно, как я считаю. Как и они. И да, Боуи действительно получше всего того, что крутят на местной станции. В глазах парня загорается настоящий интерес. Кажется, что он каждое слово будто забивает себе на подкорку, прячет в уголки памяти. Ну, хотя бы не сутулится и не прячет взгляд за густой челкой. Криденс хочет еще что-то добавить, а Персиваль машинально тянется за сигаретой, но пальцы нащупывают пустую пачку. Это неприятная неожиданность, и мужчина морщится, слишком поздно понимая, что парень воспринял внезапную смену настроения на свой счет.  — Ладно, мне пора. Пока, — слова вырываются слишком комкано и сумбурно. Криденс вскакивает со своего места и пропадает за стойкой.  — Пока, — отвечает вдогонку, но его уже не слышат. Грейвз мысленно ругается, вновь напоминает себе купить сигарет, потом вынимает из куртки бумажник, достает чуть смятые десять долларов, бросает на стол. Может, Куинни делится с мальчишкой еще и чаевыми? Персивалю хочется верить, что да. Он бросает взгляд на стойку, все еще надеясь извиниться, но Криденса уже нет. Ничего, может, получится пересечься в пять утра? Мужчина усмехается этому, застегивая куртку и выходя на улицу, где уже снова начинает накрапывать дождь, а где-то вдалеке опять звонит церковный колокол.